Близнецы любили гулять вместе с дедом, и у них было два любимых маршрута: «валлийская прогулка» в гору и «английская прогулка» в парк Леркенхоуп.
На «валлийскую прогулку» имело смысл отправляться только в хорошую погоду. Часто они выходили, когда светило солнышко, и все равно возвращались домой промокшими до нитки. И так же часто, направляясь в Леркенхоуп и оглядываясь назад, они видели на западе завесу серого дождя, в то время как у них над головой облака расползались и обнажали голубое небо, а над залитым солнцем лесным купырем порхали бабочки.
За полмили до деревни они проходили мимо Майсифелинской мельницы и стоявшей рядом молельни конгрегационалистов. Дальше в два ряда тянулись домики работников поместья – с долговязыми кирпичными дымоходами, капустными грядками и люпинами в огородах. А по другую сторону над зелеными кронами деревьев торчала вторая – баптистская – молельня и искоса поглядывала на церковь, на дом викария и на трактир «Волошский орех». Вокруг англиканского кладбища словно защитным заслоном росли древние тисы; деревянный фахверк на колокольне, как говорили, изображал три голгофских креста.
Сэм всегда заворачивал для начала в паб – выпить сидру и поиграть в кегли с трактирщиком, мистером Годбером. Иногда, если игра затягивалась, старая миссис Годбер выносила близнецам по кружке лимонада. Она просила их кричать ей прямо в слуховую трубку, и если услышанное приходилось ей по душе, одаривала трехпенсовиками, но просила не тратить их на сладости, – после чего мальчики мчались на почту, а обратно прибегали с подбородками, перемазанными шоколадом.
От трактира было пять минут ходьбы до края парка у Западного охотничьего домика. Оттуда дорога для экипажей петляла вниз через рощи дубов и каштанов. Под деревьями, отмахиваясь хвостами от мух, паслись лани – в глубоких впадинах лесного сумрака их брюшки отливали серебром. Пугаясь человеческих голосов, животные уносились прочь, перескакивая через заросли папоротника-орляка и мелькая белыми хвостиками.
Близнецы подружились с главным садовником, мистером Эрншо. Этот жилистый коротышка с яркими сине-зелеными глазами часто приходил на чаепития, которые устраивала Мэри. Обычно мальчики заставали его в теплице, где он в кожаном фартуке, с жирной грязью под ногтями возился с горшками, пересаживая растения.
Братьям нравилось вдыхать душистый тропический воздух оранжереи, гладить пушок, покрывавший белые персики, или рассматривать орхидеи – на них можно было увидеть забавные мордочки вроде обезьяньих, какие рисуют в детских книжках. Они никогда не уходили с пустыми руками – садовник дарил им то цинерарию, то восковую красную бегонию; и даже спустя семьдесят лет Бенджамин, бывало, показывал на розовую герань и говорил:
– Это от того побега, который нам Эрншо дал.
Лужайки, расстилавшиеся перед замком, террасами сбегали к озеру. На берегу стоял лодочный сарай, выстроенный из сосновых бревен; однажды, спрятавшись в зарослях рододендронов, близнецы увидели лодку.
Ее лакированный корпус с легким плеском скользил между кувшинками, двигаясь прямо на них. С лопастей весел стекала вода. На веслах сидел мальчик в блейзере с красными полосками, а на корме, наполовину спрятавшись под белым зонтиком, девочка в сиреневом платье, с толстыми светлыми косами. Она опускала пальчики в зеленоватые мелкие волны, плескавшие в борт.
Вернувшись домой, близнецы бросились к Мэри:
– Мы видели мисс Бикертон! – доложили они в один голос.
Когда она укладывала их спать, Льюис прошептал:
– Мама, когда я вырасту, я женюсь на мисс Бикертон, – и Бенджамин расплакался.
Отправляясь на «валлийскую прогулку», они вначале брели по полям к Гребешку – пастушеской хижине, которая стояла заброшенной со времен огораживаний[15]. Затем они перешагивали каменный приступок, выходили на вересковую пустошь и шли по протоптанной пони тропе, которая уводила на север, а по левую руку высились крутые склоны горы. Миновав березовую рощу, они приближались к амбару и бараку, которые стояли рядом с грудами камня от развалившейся стены. Печная труба выпускала горизонтальную струйку дыма. Неподалеку росло несколько ясеней с искривленными стволами и несколько ив, а мутный пруд окаймлял «воротничок» из гусиного пуха, налипшего на ил.
Это был крестьянский двор семьи Уоткинса – Крайг-и-Феду, Скала в Березах, известная среди местных просто как Скала.
Когда близнецы пришли туда впервые, овчарки залаяли и принялись рваться с цепей, щуплый рыжеволосый мальчишка побежал к дому, а на пороге показалась Эджи Уоткинс в длинной черной юбке и в фартуке, сшитом из мешковины.
Она долго моргала и щурилась на солнце, но потом, узнав нежданных гостей, заулыбалась.
– А, это ты, Сэм! – проговорила она. – Ну, заходи на чай.
Это была худая и сутулая женщина с сизоватой кожей и жировыми шишками на лице; ее космы, похожие на лишайник, развевались на ветру.
Возле двери лежали штабелями доски, из которых Том Уоткинс мастерил свои гробы.
– Жаль, старика Тома дома нет, – продолжала хозяйка. – Они с мулом повезли гроб бедной миссис Уильямс Крингод, что чахоткой померла.
Том Уоткинс делал самые дешевые гробы в округе и продавал их тем, кто скупился на приличные похороны или не мог наскрести на них денег.
– А это, значит, твои внучата-близняшки! – проговорила Эджи и скрестила руки. – Тоже в церковь ходят, как Амос и Мэри?
– Тоже, – ответил Сэм.
– Ну и слава Богу! Заходите!
Кухня сверкала свежей побелкой, но стропила почернели от сажи, а земляной пол был весь заляпан птичьим пометом. Сюда свободно заходили пепельно-серые куры-бентамки и склевывали с пола объедки, упавшие со стола. В смежной с кухней комнате на складной кровати были горой навалены одеяла и верхняя одежда, а на стене висел в рамочке текст: «Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему…»[16]
В другой комнате – наверное, когда-то она служила гостиной – две телки жевали сено; из-за двери кухни доносился едкий запах, смешиваясь с запахами торфа и творога. Эджи Уоткинс вытерла руки об фартук и бросила в чайник щепотку заварки.
– Ну и погодка, – проворчала она. – Чертовский холод, для июня-то!
– Холодище! – отозвался Сэм.
Льюис и Бенджамин уселись на краешек стула; рыжеволосый паренек, сгорбившись над металлическим чайником, обмахивал пламя гусиным крылом.
Паренька звали Джим. Он вдруг высунул язык и плюнул.
– Ну, зараза! – Эджи Уоткинс занесла кулак, и мальчишка ринулся к двери. – Не обращайте на него внимания, – сказала она гостям, разворачивая чистую льняную скатерть: какие бы тяжкие времена ни были, она всегда расстилала чистую белую скатерть для чаепития.
Эджи Уоткинс была доброй женщиной – она надеялась, что мир не так уж плох, как все твердят. Из-за бедности и непосильного труда она надорвала себе сердце. Иногда она брала прялку, шла на гору и пряла из клочков овечьей шерсти, застрявшей в утеснике и вереске.
Она никогда не забывала обиду и никогда не забывала доброту. Однажды, когда она слегла, Мэри передала ей с Сэмом несколько апельсинов и пакетик инжира. До этого Эджи ни разу не пробовала фиг – они показались ей манной небесной.
С того дня она никогда не отпускала Сэма без какого-нибудь ответного подарка. «Отнеси ей баночку ежевичного джема», – бывало, говорила она. Или: «А как насчет валлийского печенья? Я знаю, Мэри его любит». Или: «Может быть, на этот раз передашь ей утиных яиц?» Когда зацвела ее единственная чахлая сирень, она наломала веток и всучила ему огромный букет, как будто, кроме ее куста сирени, других и не было в целом свете.
Уоткинсы числились прихожанами в неангликанской молельне; детей у них не было. Возможно, как раз поэтому они всегда высматривали, чью бы душу спасти. После Великой войны[17] Эджи ухитрилась «спасти» нескольких детей; и если говорили: «Он вырос на Скале» или «Она воспитывалась на Скале», значит этот ребенок или родился вне брака, или у него было не все в порядке с головой. Но в ту пору Уоткинсы успели «спасти» только мальчика Джима и девочку по имени Этель. Это была довольно крупная девочка лет десяти; обычно она расставляла ноги и глазела на близнецов с каким-то хмурым восхищением, закрывая то один глаз, то другой, как будто у нее двоилось в глазах.
От Скалы тропа перегонщиков скота петляла по северному склону Черной горы, и кое-где подъем был настолько крут, что старику приходилось останавливаться и переводить дух.
Льюис с Бенджамином, резвясь, уносились вперед, вспугивали тетеревов, «футболили» щелчками кроличьи какашки, разглядывали, стоя у края пропасти, спины пустельг и воронов, и то и дело отползали в папоротники и прятались.
Им нравилось воображать, будто они заблудились в лесу, как близнецы в сказке братьев Гримм, и каждый стебель папоротника – это ствол лесного дерева. В зеленой тени было тихо, сыро и прохладно. Поганки поднимали свои шляпки, прорастая через слой прошлогодней листвы, и ветер свистел где-то далеко в вышине.
Они ложились на спину и смотрели на облака, проносившиеся по покрытым рябью участкам неба; смотрели на зигзагообразно летающие точки, которые были мухами, и – гораздо выше – на другие черные точки, которые были кружащимися ласточками.
Или, бывало, принимались плеваться на скопления слюнявых пенниц[18], а когда во рту пересыхало, прижимались друг к другу лбами и до самозабвения смотрелись в серые глаза, пока оклики деда не выводили их из этого оцепенелого состояния. Тогда они снова выскакивали на тропу и делали вид, будто никуда и не пропадали.
Погожими летними вечерами Сэм доходил с внуками до Орлиного камня – менгира из серого гранита, покрытого кляксами рыжих лишайников и напоминавшего – в косых лучах света – сидящего на насесте орла.
Сэм говорил, что там похоронен «кто-то древний». А иной раз – что это конское погребение, или место, где плясали фарисеи. Его отец однажды видел эльфов: «У них были стрекозиные крылья», но никогда не мог припомнить, где именно.
Сэм взгромождал мальчиков на камень и показывал им оттуда фермы, молельни и монастырь отца Амвросия, угнездившийся внизу, в долине. Порой вся долина окутывалась вечерним туманом, а за ней поднимались Раднорские горы, и их горбатые серые очертания, проступавшие на сером фоне, тянулись, казалось, до самого края света.
Сэм знал все их названия: Уимбл, Бах, Блэк-Миксен, «а вот Смэтчер, неподалеку от которого я родился». Он пересказывал внукам разные предания: о принце Лливелине и его верном псе, о более призрачных героях – Артуре и Мерлине, или о Черном Вогане; стоило ему чуть-чуть дать волю фантазии, как Вильгельм Завоеватель запросто менялся местами с Наполеоном Бонапартом.
Близнецы считали тропу, которая вела к Орлиному камню, своей частной собственностью.
– Это наша тропа! – кричали они, бывало, если вдруг встречали группу туристов.
Достаточно было увидеть отпечаток чужого ботинка, и они приходили в ярость и бросались палкой стирать этот след.
Однажды на закате, подойдя к гребню горы, вместо знакомого силуэта они вдруг увидели парочку соломенных шляп. На вершине камня, раскинув в стороны руки, сидели две юные дамы, а в нескольких шагах от них юноша во фланелевом костюме склонился над треногой с фотоаппаратом.
– Замрите, – говорил он, спрятав голову под колышущейся черной накидкой. – Улыбнетесь, когда я скомандую! Раз… два… три… Улыбайтесь!
Вдруг Льюис выхватил у Сэма палку и стукнул фотографа сзади по ногам на уровне колен.
Тренога качнулась, фотоаппарат упал, а девушки, скорчившись от смеха, чуть не свалились с камня.
Реджи Бикертон – это он возился с фотоаппаратом – побагровел лицом и погнался за Льюисом через вересковые заросли, крича: «Шкуру спущу с паршивца!» И хотя сестры кричали ему вослед: «Не надо, Реджи! Не надо! Не бей его!», он схватил мальчишку, положил к себе на колено и отшлепал.
По пути домой Сэм научил внуков говорить по-валлийски «грязные англосаксы», но Мэри, услышав о том, что случилось, очень огорчилась.
Ей сделалось грустно и стыдно – стыдно за своих мальчиков и стыдно оттого, что она их застыдилась. Она пыталась сочинить записку с извинениями для миссис Бикертон, но перо противно скрипело, и подходящие слова не находились.