И все-таки близнецы пошли в школу.

В семь утра они выходили из дома в черных однобортных твидовых куртках и брюках до колен, в рубашках с накрахмаленными итонскими воротничками, натиравшими шею, и с полушелковыми галстуками-бабочками. В сырые дни Мэри пичкала мальчиков рыбьим жиром и заставляла заматываться в шарфы. Бутерброды она заворачивала в вощеную бумагу и совала в ранцы вместе с учебниками.

По классной комнате гуляли сквозняки, черные часы на стене мерно отстукивали время; мистер Бёрдс вел географию, историю и английский, а мисс Клифтон – математику, естествознание и закон Божий.

Мистер Бёрдс им не понравился.

Его багровое лицо с жилками на висках, дурной запах изо рта и привычка харкать в носовой платок производили крайне неприятное впечатление, и мальчики невольно съеживались всякий раз, как он приближался.

Несмотря на это, они научились выразительно читать наизусть стихотворение Шелли «К жаворонку» и правильно писать названия «Титикака» и «Попокатепетль», запомнили, что Британская империя – лучшая из всех возможных, что французы – трусы, а американцы – предатели и что испанцы сжигали на кострах маленьких мальчиков-протестантов.

С бо́льшим удовольствием они посещали уроки мисс Клифтон – пышной женщины с молочно-белой кожей и волосами цвета лимонной кожуры.

Бенджамин сделался ее любимцем. Никто не понимал, как она различает близнецов, но всем было очевидно, что он – ее любимец, и, когда она наклонялась к нему поправить арифметическую ошибку, он вдыхал исходивший от нее теплый материнский запах и утыкался головой в пространство между бархатным лифом ее платья и свисавшей золотой цепочкой с крестиком. Она заливалась радостным румянцем, когда он приносил ей букетик турецких гвоздик, а во время перерыва на завтрак в одиннадцать часов приглашала обоих близнецов к себе в комнату и объявляла, что они «настоящие маленькие джентльмены».

Эта ее благосклонность не прибавила мальчикам популярности среди учеников. Главный школьный задира, сын судебного пристава по имени Джордж Мадж, почувствовал, что его собственный авторитет оказался под угрозой, и вечно норовил разлучить близнецов.

Он развел их по разным футбольным командам. Но в разгар матча они вдруг встречались взглядом и начинали радостно улыбаться, после чего принимались перебрасывать мяч друг другу, не обращая никакого внимания на других игроков и на их возмущенное улюлюканье.

Иногда на уроках они выполняли задания совершенно одинаково. Как-то раз они сделали одну и ту же ошибку в диктанте по стихотворению «Волшебница Шалот»[20], и мистер Бёрдс обвинил их в списывании. Вызвав братьев к доске, он заставил их спустить штанишки и выпорол розгой, оставив на ягодицах каждого по шесть симметричных багровых следов.

– Это несправедливо, – хныкали они, когда Мэри, укладывая их спать, рассказывала сказку.

– Конечно несправедливо, мои милые.

Она задула свечу и на цыпочках зашагала к двери.

В скором времени мистера Бёрдса уволили с должности учителя – по причинам, «о которых не положено говорить».

За две недели до Рождества пришла посылка от дядюшки Эдди из Канады – с олеографией, изображавшей краснокожего индейца.

Брат Амоса начинал там простым дровосеком, потом поднялся на ноги и теперь служил управляющим торговой компанией в Мус-Джо в штате Саскачеван. Фотография дяди в меховой шапке, попиравшего ногой мертвого медведя гризли, приводила близнецов в бешеный восторг. Мэри отдала им свой томик Лонгфелло, и вскоре они уже наизусть зачитывали большие отрывки сказаний о Гайавате и Миннегаге.

Вместе с другими ребятами они играли в команчей и апачей в рощице за зданием школы. Льюис взял себе имя Маленький Ворон и отстукивал на днище старого жестяного ведра боевую песнь команчей, а обязанностью Бенджамина было сторожить вигвамы апачей. Оба поклялись, что будут вечными врагами и умрут в бою за свое племя.

Но однажды в обеденный перерыв Джордж Мадж – вождь апачей – застукал эту парочку за дружеской беседой в колючем кустарнике и взревел:

– Измена!

Он кликнул своих прихвостней, и те потащили было Бенджамина на «пытку крапивой», но Льюис преградил им дорогу. Последовала драка, и апачи бежали, бросив своего вождя на растерзание близнецов, а те заломили ему руку и ткнули лицом в грязь.

– Мы шкуру с него содрали, – с гордостью прокричал Бенджамин, когда они с Льюисом ворвались на кухню.

– Неужели? – вздохнула Мэри. Она пришла в ужас, увидев, во что превратилась их одежда.

Зато Амос в кои-то веки обрадовался:

– Вот молодцы! А ну-ка, покажи, куда ты его ударил! Ух ты! Так! Настоящие маленькие бойцы! Ну-ка, еще раз! Так! Так! А ты ему руку выкрутил? Ух ты! Правильно, так ему и надо!..

На фотоснимке, сделанном в пору сенокоса в 1909 году, запечатлена группа довольных, улыбающихся людей перед конной повозкой. У Амоса на плече лежит коса. На старом Сэме его вечная молескиновая жилетка. Мэри в клетчатом платье, в руках у нее сенные грабли. А дети – вместе с юным Джимом из Скалы, который взялся помочь Джонсам за небольшую плату, – сидят на земле, скрестив ноги.

Близнецы здесь все еще неотличимы друг от друга; но спустя годы Льюис припомнил, что именно он тогда держал овчарку, а Бенджамин пытался утихомирить сестру – безуспешно, потому что вместо Ребекки на фотографии получилось какое-то белесое пятно.

Тем же летом, чуть позже, Амос выездил парочку уэльских пони, и мальчики начали кататься верхом по окрестностям. Часто они доезжали до самой леркенхоупской лесопильни.

Это краснокирпичное строение стояло на полоске ровной местности между мельничным желобом и отвесной стеной ущелья. На кровле недоставало черепицы, из канав повырастали папоротники, но водяное колесо все еще вращало пилораму, и снаружи у двери виднелись целые насыпи из смолистых опилок и штабеля желтых досок.

Близнецам нравилось наблюдать за работой Бобби Файфилда, распиловщика, направлявшего бревна к визжащему станку. Но еще больше их интересовала его дочка Рози – озорница лет десяти, как-то очень дерзко встряхивавшая светлыми кудряшками. Мать наряжала ее в вишнево-алые платьица и говорила ей, что она «хорошенькая, как картинка».

Рози водила их в разные укромные места в лесу. Уж ее-то никто не мог бы провести – она никогда не путала близнецов. Из них двоих ей больше нравился Льюис – она льнула к нему и бормотала на ушко всякую милую чепуху.

Обрывая лепестки маргаритки, она приговаривала: «Любит! Не любит! Любит! Не любит!» – и при этом всегда приберегала последний лепесток, чтобы выкрикнуть: «Не любит!»

– Но я же люблю тебя, Рози!

– Докажи!

– Как?

– Пройди вон через эту крапиву, и я разрешу тебе поцеловать мне руку.

Однажды она приложила ладони домиком к его уху и прошептала туда:

– А я знаю, где растет вечерняя примула. Давай сходим туда, только без Бенджамина.

– Давай, – согласился он.

Рози повела его через орешник, и вскоре они вышли на солнечную полянку. Потом она расстегнула платье, и оно соскользнуло к ее ногам.

– Можешь их потрогать, – объявила она.

Льюис робко прикоснулся двумя пальцами к ее левому соску – а потом она умчалась так быстро, что сквозь колыханье листвы только и мелькали красные и золотые пятна.

– Поймай меня! Поймай! – дразнилась она. – А вот и не поймаешь!

Льюис погнался за ней, споткнулся о корень, поднялся, снова побежал:

– Рози!

– Рози!

– Рози!

Его крики эхом отдавались по лесу. Он видел ее, но упустил. Снова споткнулся и рухнул ничком. В боку у него кололо, где-то далеко внизу жалобно звал Бенджамин, и он пошел на этот зов.

– Она – свинья, – заявил Бенджамин, щурясь от обиды за то, что его так подло бросили.

– Нет, она не свинья. Свиньи симпатяги.

– Ладно, тогда жаба.

Было у близнецов и свое потайное место – в лощине под Крайг-и-Феду. Укромная впадина среди рябин и берез, где вода журчала над скалой, а поросший травой бережок почти долыса объели овцы.

Братья построили там небольшую плотину из дерна и веток, и в жаркие дни, складывая одежду на берегу, окунались в ледяную заводь. Буроватая вода струилась по их узким белым телам, и в глади озерца отражались алые гроздья рябин.

Как-то раз они лежали на травке и сохли, не говоря ни слова – слышался только тихий плеск воды, протекавшей через их соприкасавшиеся лодыжки. Вдруг ветви позади них раздвинулись, и от неожиданности они подскочили.

– А я все вижу.

Это была Рози Файфилд.

Братья схватились за одежду, но увидели только ее светлые кудряшки, быстро уносившиеся вниз по склону и мелькавшие среди папоротников.

– Она разболтает, – сказал Льюис.

– Не посмеет.

– Разболтает, – хмуро повторил он. – Она же жаба.