Старый Сэм поселился у родни на ферме Видение и переживал второе детство.

Он носил молескиновый жилет и бесформенную черную шапку и повсюду ходил с посохом из ветки крушины. Спал он на затянутом паутиной чердаке, тесном как шкаф, а рядом лежали те немногие пожитки, что старик пожелал сохранить: скрипка, трубка, табакерка и фарфоровая статуэтка, подобранная давным-давно в одной из поездок. Это была фигурка солидного господина со складным саквояжем, ее подставку обвивала надпись: «Я отправляюсь в дальний путь».

Главным его занятием было присматривать за Амосовыми свиньями.

– Свиньи, – говорил он, – они поумнее человека-то будут.

Шестеро свиноматок души в нем не чаяли, похрюкивали, когда он громыхал ведром с помоями, и все до одной отзывались на свои клички.

Была у него любимица – английская черная по кличке Ханна. Пока Ханна выискивала рылом червей под яблонями, он почесывал ее за ушами и вспоминал наиболее приятные моменты своей супружеской жизни.

Однако мать из Ханны оказалась никудышная. Первый свой помет она раздавила насмерть. Во второй раз она, хоть и раздалась до колоссальных размеров, на свет произвела единственного поросенка мужского пола. Близнецы нарекли его Свинтусом и усыновили.

Однажды, когда Свинтусу исполнилось три месяца, они решили, что пора его окрестить.

– Я буду викарием, – заявил Льюис.

– Чур я – викарий! – выпалил Бенджамин.

– Ладно! Давай, викарий!

Стоял знойный июньский день. Собаки, тяжело дыша, валялись в тени сарая. Зудели и жужжали мухи. На склоне под домом паслись черные коровы. Цвел боярышник. Поле было трехцветным: черным, белым и зеленым.

Близнецы украдкой вынесли из кухни фартук, чтобы надеть его вместо стихаря, и полосатое полотенце – вместо крестильной рубахи. После сумасшедшей беготни по фруктовому саду они загнали Свинтуса в угол у курятника и понесли его, верещавшего, в лощину. Там Льюис крепко держал его, а Бенджамин, послюнив палец, торжественно начертал крест над поросячьим пятачком.

Но сколько ни пичкали Свинтуса порошком против глистов, сколько ни скармливали ему утащенных кусков пирога, он все равно оставался заморышем – Амосу в хозяйстве заморыши были не нужны. (Хотя сам Свинтус искупал свою тщедушность покладистостью характера – вплоть до того, что позволял близнецам кататься на себе верхом.) Однажды ноябрьским утром Сэм пошел к лабазу за ячменем и наткнулся на сына – тот точил лезвие мясницкого ножа. Старик пытался было отговорить Амоса, но тот только нахмурился и еще усерднее налег на точильный камень.

– Бесполезно держать заморыша, – сказал он.

– Но это же Свинтус, – пролепетал Сэм.

– Я сказал: бесполезно держать заморыша.

Чтобы внуки ничего не слышали, старик увел их подальше – искать грибы на горе. Вернулись они уже в сумерках. Бенджамин заметил лужу крови у двери лабаза и, прильнув к щелке, увидел внутри тушку Свинтуса, подвешенную за крюк.

Оба близнеца крепились изо всех сил до самого отхода ко сну, а потом дали волю слезам и насквозь промочили подушку.

Позже Мэри решила, что дети так и не простили отцу это убийство. Когда он учил их выполнять какую-нибудь работу по хозяйству, они прикидывались немыми. Когда он пытался приласкать их, съеживались или отшатывались. Если же он ласкал их сестренку Ребекку, братья ненавидели его еще больше. Они замышляли побег. Тихо переговаривались за спиной отца заговорщическим шепотом. Наконец даже у Мэри лопнуло терпение, и она попросила их:

– Пожалуйста, ведите себя хорошо с папой.

Но они, злобно зыркнув, ответили:

– Он убил нашего Свинтуса.