В одном из танцевальных залов Вест-Виллидж начался урок чечетки.

Флик-фляк! Флик-фляк!

Ученицы вечерней четверговой группы прикладывали все усилия, чтобы не пропустить ни па, одновременно улыбаясь и держа осанку. Басовый тон композиции «Пой, пой, пой» не давал передышки, ударные и духовые сменяли друг друга, темп изнурял, руки находились в постоянном движении, а ноги должны были выделывать то, что поначалу казалось дичайшей путаницей, превратить которую в идеально скоординированный танец могли только систематические упорные тренировки. К концу урока ученицы чувствовали себя Джинджер Роджерс, Энн Миллер и Дебби Рейнольдс, вместе взятыми.

На занятии присутствовали две девушки лет двадцати, уже кое-что умевшие, две очень старательные пенсионерки, крепкая рослая шатенка и три новенькие, которые с трудом поспевали за темпом. Роуз, их учительница родом с Западного побережья, миловидная блондинка с длинными, ниспадающими на плечи волосами, ярко-зелеными глазами, безупречными чертами лица и открытой белоснежной улыбкой, стояла перед зеркалом и подбадривала своих учениц.

Когда урок закончился, Роуз осталась в зале порепетировать. Эстель, агент Роуз, организовала для нее прослушивание в бродвейском театре «Сент-Джеймс» на должность хористки и дублерши на роль Беа, главной героини мюзикла братьев Киркпатрик «Что-то гнилое», действие которого происходит в шекспировские времена. Первые два отборочных тура прошли успешно, сегодня вечером должен был состояться последний, на котором Роуз предстояло станцевать чечетку.

Ученицы убрали в шкафчики свои туфли с металлическими набойками и столпились у двери, чтобы поглазеть на Роуз. Та подмигнула им и безукоризненно исполнила самые сложные номера будущей роли. Ученицы восторженно захлопали и осыпали учительницу комплиментами. Вскоре Роуз выпорхнула из студии «Тэп-Данс». Она не шла, а летела. Надев наушники, зашагала по Кристофер-стрит и села на поезд Первой линии метро, проходящей по Западному Манхэттену с севера на юг.

Роуз доехала до станции «Таймс-сквер — 42-я улица» и вновь испытала то же потрясение, что и в восемнадцать лет, когда перебралась в Нью-Йорк и навсегда влюбилась в неповторимое сочетание светящихся реклам на фасадах небоскребов, запаха сосисок на гриле и насыщенного аромата сладких пончиков, который, казалось, пропитывал все вокруг и проникал даже на фотоснимки, ежесекундно отщелкиваемые сотнями туристов на фоне металлических скамей и помпезных театров. Не сбавляя темпа, Роуз направилась к 44-й улице.

Опускалась ночь, уличная иллюминация становилась все ярче. Роуз лавировала между селфи-палками, людьми в костюмах статуи Свободы, Суперженщины, Халка и Бэтмена, рассеянно кивала полицейским, прислонившимся к глухо рокочущим на холостом ходу патрульным автомобилям с мигающими огнями. В ее голове крутились мелодии из мюзикла «Что-то гнилое», а громыхающий из динамиков магазинов хип-хоп норовил их заглушить. Роуз проходила мимо желтых кэбов с рекламой стриптиз-клубов, мимо простых и роскошных машин, которые стояли впритирку, их радиоприемники работали на полную мощь. Сигнал светофора сменился на зеленый, гудки зазвучали пронзительнее, кавалькада автомобилей пришла в хаотичное движение. Какой-то пешеход остановил такси, и оно, едва тронувшись, врезалось в заглохший внедорожник, нетерпеливый водитель идущей за ним машины еле успел перестроиться в самый последний момент…

Наконец Роуз свернула на 44-ю улицу и приблизилась к легендарному театру «Сент-Джеймс». Прежде чем открыть двойные двери с золочеными ручками, она остановилась, сосредоточилась и вошла в вестибюль, словно на сцену. Роуз проводили в зал и представили братьям Киркпатрик, одиноко сидевшим в седьмом ряду.

Напомнив себе, что мечтала об этой роли, Роуз заняла место рядом с белым гипсовым крестом, прикрепленным к антрацитово-черной пластине. Пианист заиграл, и ноги Роуз задвигались в ритме музыки, будто сами по себе. Танцуя, она стучала металлическими заклепками по полу и оставляла вмятины и царапины на уже покрытом зазубринами паркете. Страх ушел. Сцену освещал один-единственный прожектор, и Роуз сияла в его лучах.

Она завершила выступление и учтиво простилась с постановщиками. Роуз по опыту знала, что атмосфера кастингов всегда очень строгая, по окончании номера тебе не говорят ничего, кроме стандартного «спасибо».

С бурлящим адреналином в крови Роуз выбежала из театра и налетела на трех девушек, которые стояли тесной кучкой.

— Вообще-то по сторонам надо смотреть! — выговорила ей одна из них.

Роуз извинилась, и тут девушка ахнула:

— Ничего себе! Это же Роуз! Сто лет не виделись! Идем с нами, мы в Сохо собрались!

Растерявшись от неожиданности, Роуз приняла приглашение и вместе с давними знакомыми направилась к Шестой линии метро.

По пути девушки смеялись, припоминая их предыдущую встречу. Сотовый в кармане Роуз завибрировал, и она немного отстала, чтобы принять звонок.

— Роуз? Говорит Эстель!

Она затаила дыхание. Если агент звонит так скоро после кастинга, это хороший знак! А может, наоборот, она выступила настолько плохо, что режиссеры сразу вычеркнули ее из списка?

— Они мне три минуты назад сказали, что берут тебя! Ты будешь дублершей Хайди Бликенстофф! Лучшая женская роль в спектакле! Тысяча восемь сот шестьдесят один доллар в неделю! Ежевечерние выступления в хоре! Поздравляю, ты отлично справилась, моя дорогая!

От счастья Роуз едва не упала в обморок. Буквально онемев, она остановилась посреди улицы и помахала девушкам, которые продолжали болтать и смеяться, — мод, сейчас не могу, простите. Роуз горячо поблагодарила Эстель — между прочим, старейшего агента в городе. Восемь лет назад она единственная поддержала ее, новоиспеченную выпускницу балетной школы Джоффри, а нынешним вечером подарила ей роль мечты!

Роуз решила вернуться домой. Соседка куда-то ушла, чему Роуз только обрадовалась. Ей требовалось привести мысли в порядок. Она стала вспоминать свое выступление, и тут ей взбрело в голову увековечить эти мгновения. Включив компьютер, Роуз вошла в систему «МемориПроджект» и отправила запрос. Ей ответил исследователь с кафедры нейробиологии Колумбийского университета. Он заинтересовался воспоминанием Роуз и пригласил ее немедленно приехать к ним в Верхний Вест-Сайд. Она вышла из дома, на улице было тепло. Словно плывя на облаке, Роуз добралась до метро и, прежде чем спуститься под землю, подняла взгляд к небу и подмигнула блестящему желтому полумесяцу, который, казалось, специально наклонился поздороваться с ней.

Предупредительный молодой человек провел Роуз в небольшой кабинет, усадил в кресло и приставил к вискам электроды, надел на ее голову шлем, соединенный с компьютером, и кивнул. Она улыбнулась, заново переживая сегодняшнее прослушивание и телефонный разговор с Эстель. Молодой человек знаками показал, что передача данных проходит успешно. Завершив процедуру, он вручил Роуз чип в мягком пупырчатом пакетике, пообещал, что придет на ее выступление в мюзикле и с удовольствием присоединится к овациям, а также выразил уверенность, что поклонники передерутся за это воспоминание, если однажды она выставит его на продажу.

Она воплощала американскую мечту в жизнь. Роуз Рекамье, девчушка, выросшая на Западном побережье и почти ничего не знавшая о своей семье, родилась на Бродвее заново. Пожалуй, ради сцены она откажется от фамилии, оставит только имя и ничего никому не будет должна. Welcome to the St. James Theatre! Good evening New York City![2]