Тот, кто выставляет свои воспоминания на аукцион, не теряет ни связанного с ними удовольствия, ни памяти.

Приобретатель волен переживать воспоминание столько раз, сколько ему будет угодно, но не имеет возможности влиять на происходящее. Вмешательство в ход событий исключено.

«МемориПроджект» оставляет за собой право на удаление воспоминаний, которые будут сочтены оскорбительными или непристойными.

Систему «МемориПроджект» разработал в девяностые годы Шарль Обер, французский исследователь-нейробиолог. Ему удалось придумать способ дешифровки, перекодировки и экспорта на электронный носитель того, что человек видит, слышит, думает или ощущает, иными словами, способ извлекать из мозга то, что прежде не подлежало передаче, — воспоминания. Как ни удивительно, поначалу официальной реакции на революционное изобретение Обера не было практически никакой. Оно не вдохновило ни университеты, ни частные исследовательские фонды. Чтобы проект развивался и число «доноров» увеличивалось, сотрудники лаборатории Обера и помогавшие им студенты-волонтеры развесили во всех округах Парижа черные плакаты, на которых белыми буквами было написано: «МемориПроджект», а ниже указывался номер телефона. Любопытные одолели лабораторию звонками. Участвовать желали все — молодые и старые, словоохотливые и не очень. Молниеносный успех вывел Обера на мировой уровень, был создан банк данных, в него ежедневно загружались огромные массивы воспоминаний, для просмотра которых Обер спроектировал шлемы «А-Мемори». Сколотив на их выпуске состояние, он продолжал совершенствовать свое изобретение. Не в последнюю очередь коммерческий триумф его предприятия объяснялся интересом «доноров», которым выпал шанс делиться воспоминаниями и заодно извлекать прибыль из деятельности нового рыночного сегмента.

Аукционные дома считались эффективным каналом распространения и торгового обмена, тем более что их представители, дорожа репутацией, помогали выявлять подделки и гарантировали подлинность лотов.

Благодаря Шарлю Оберу даже самый проходной исторический факт отныне обретал бессмертие на совершенно ином уровне, нежели в виде фотографий и видеоматериалов.

Габриэль был не в силах ждать, ему требовалось немедленно посмотреть воспоминание о спектакле. В каталоге не уточнялось, какой фрагмент представления запомнился зрителю-продавцу. Что увидит Габриэль — разговор Ипполита и Терамена в первой сцене, признание Федры Ипполиту, отповедь Тесея сыну, смерть Ипполита, самоубийство Федры? Он так спешил, что, влетев домой, споткнулся о столик в прихожей, обругал себя: «Брата разбудишь!» — и только потом сообразил, что Эдуард сейчас в Лондоне. Скинув куртку, Габриэль не удосужился повесить ее на плечики, зная, что за него это сделает Нинон, ведь Габриэль и его брат, двое великовозрастных мальчишек, по-прежнему обитали в родительской квартире вместе с Нинон, воспитавшей их обоих. Он вбежал к себе в комнату и, не зажигая света, плюхнулся в удобное кожаное кресло. Габриэля охватило чувство блаженства. Он предвкушал наслаждение «Федрой» и трагизмом ее сюжета.

С тех пор как память стала объектом купли-продажи, качество закодированных воспоминаний неуклонно улучшалось. Если на заре этого метода передачи данных можно было увидеть лишь отрывочные изображения, картинка прыгала, а фоновый шум, близкий к ультразвуковому, ужасно мешал восприятию, сегодня помимо аудиовизуальной составляющей нейробиологам удавалось воссоздать запахи, прикосновения и даже вкус.

На покупку облегченной модели «А-Мемори VII», напоминающей солнечные очки, Габриэль пока не решался, слишком крепка была его привязанность к уже имеющемуся шлему — в нем он чувствовал себя комфортно, да и звук его абсолютно устраивал Датчики на висках, испускающие пульсации, воспроизводили тактильные ощущения, а расположенные спереди почти невидимые пульверизаторы выделяли особые составы, которые воздействовали на органы вкуса и обоняния.

Прежде чем погрузиться в воспоминание, Габриэль задумался: «В чью же память меня забросит? Дело-то происходит в ноябре сорок второго…»

Он очутился на площади Пале-Рояль, позади театра, среди обнаженных деревьев. Мимо проносились велосипеды, за рулем которых в основном сидели женщины в плотных твидовых брюках-кюлотах. Такое скопление велотранспорта на улицах Парижа военных лет озадачило Габриэля. Вдоль садов и вокруг театра теснились гаражи.

Человек, в чье воспоминание он перенесся, вошел в просторный вестибюль театра. Стоявшие здесь до войны статуи Мольера и Корнеля убрали до лучших времен, и только великий Вольтер по-прежнему оставался наверху лестницы, по которой зритель поднялся на первый ярус. Мужчины в темных костюмах суетились, желая поскорее занять места. Следом за своими кавалерами величаво выступали дамы в тюрбанах, расшитых золотом или блестками. По просьбе билетерши публика подобрала полы теплых пальто, пропуская вновь прибывшего зрителя к центральному креслу второго ряда.

Люстры едва горели, отопления не было и в помине. Габриэль поежился от холода.

Раздались три гулких удара. Занавес открылся и явил взорам сводчатый дворец с высокими колоннами. Из глубины сцены появилась Федра под руку с Эноной. Они шли по одной из четырех перекрещивающихся дорожек. Царица, пошатываясь, болезненно щурила глаза. На ней был церемониальный наряд с тиарой, вуаль ниспадала на лицо, бледность которого лишь подчеркивала соблазнительность Федры. Она зашептала:

Федра медленно опустилась на скамью, затем из последних сил выдохнула:

Габриэль расслабился, поняв, что успел на третью сцену первого акта — монолог Федры, ее первые признания, эпизод, в котором актриса умело раскрывает перед зрителем все грани своей героини — умирающей, царицы и влюбленной женщины.

Его раздосадовало, что человек, в чьем воспоминании он пребывает, смотрит представление вполглаза: «Да в самом же деле, нельзя, что ли, сосредоточиться на Мари Бель? Сколько можно пялиться по сторонам?!» Взгляд зрителя блуждал по залу и рассеянно изучал публику в боковых ложах бенуара, где, точно прилежные ученики, восседали немецкие военные в аккуратной форме.

Федра и ее спутница вели свой оживленный диалог понизив голоса. Вопрос Эноны: «Ты любишь?» — вырвал зрителя из полудремы, его взор опять устремился к сцене.

Царица словно окаменела, публика в зале затаила дыхание. Кажется, все знали наизусть, что скажет дальше Мари Бель, и вместе с ней прошептали:

В тот миг, когда прозвучала эта реплика, глаза Габриэля скользнули прочь от подмостков, неудержимо притянувшись к шее зрительницы, сидевшей в первом ряду ложи. Ее обнаженное плечо выделялось среди палантинов и манто.

Не обращая уже внимания на исповедь Федры, Габриэль почувствовал, что околдован этим бледным плечом, этой нежной шеей, этой атласной кожей, которая отражала отблески света в таинственном полумраке, словно шелковая ткань.

Габриэль не мог отвести глаз от силуэта, который вырисовывался перед ним в контражуре.

Трепеща, Габриэль привстал на цыпочки, пытаясь разглядеть лицо женщины, губы которой, как ему представлялось, сейчас приоткрылись, а дыхание участилось, ведь Федра вот-вот должна назвать роковое имя.

Сомкнулись ли эти розовые уста, когда Энона задала свой простой вопрос?

Плечи и шея зрительницы в первом ряду напряглись. Зачарованная расиновским текстом, она с вызовом подняла голову, и Габриэль тотчас вообразил, как незнакомка декламирует в унисон с Федрой:

Габриэль не услышал ни слова из ответа Эноны, запричитавшей будто древняя плакальщица. Она заметалась, точно птица во время грозы, которая пытается улететь хоть куда-нибудь, но поочередно наталкивается на непреодолимые препятствия. Наконец Энона упала к ногам своей госпожи, чей дух, казалось, устремился под своды театра.

Стихи Расина доходили до Габриэля отрывочно, приглушенными отголосками, зато малейшие движения зрительницы из первого ряда будили в нем неожиданные желания и дарили бесконечные обещания.

Габриэля терзали два противоречивых стремления — обнять эти, вероятно, озябшие плечи и в то же время обнажить их еще больше.

Речитатив Федры не умолкал, голос актрисы становился то громким и энергичным, то тихим и безжизненным.

Вместо того чтобы слушать Мари Бель, Габриэль рассматривал изящную спину незнакомки, любовался ее чуть склоненной головой, и его мысли уносились далеко. Габриэль парил. Мягкий голос актрисы погружал его в океан звуков, и Габриэль с упоением отдался фантазиям.

Габриэлю почудилось, будто они с незнакомкой переживают одно и то же: вот она покачала головой, вот вздрогнула… Видимо, она отслеживала темп монолога Федры, дожидаясь взрывных строк:

Публика бурно зааплодировала. Воспоминание оборвалось.

Габриэль снял шлем. Образ этих плеч, этой нежной шеи, этого наклона головы преследовал его всю ночь.

Наутро, идя по саду Тюильри, Габриэль испытывал те же эмоции, что и накануне, затем перебрался на другой берег Сены по мосту Руаяль, красота которого восхитила его, наверное, в тысячный раз. Оставив позади галереи набережной Вальтера, Габриэль оказался у дверей института.

Окончив курс литературы в Сорбонне, Габриэль прошел несколько стажировок и устроился на «Радио Академия» при Институте Франции составителем программ. Быстро поняв, что эта работа позволяет ему вести нескончаемые беседы о книгах, музыке и живописи с высокообразованными людьми, он с легкостью отмахнулся от каких бы то ни было карьерных планов и с тех пор ничего в своей жизни менять не желал. За без малого десять лет он постиг тайны сего легендарного учреждения, вник в тонкости здешней сложной системы приема в ряды академиков, полюбил извечные подтрунивания и споры, проникся сочувствием к неудачливым кандидатам. Друзья недоумевали, почему Габриэль продолжает торчать в этом «доме престарелых», он же не мог вообразить более приятного времяпрепровождения, поскольку оно дарило ему ощущение свободы и радости жизни.

По пути Габриэль прикидывал, с чего начать рассказ о вчерашней покупке своей начальнице Изабель, директору отдела культурных проектов. Трата была внушительной. В голове крутились формулировки: «важная инвестиция», «живая память о национальной истории»… Габриэль знал, что Изабель его обожает. Будучи супругой скрипача и дирижера, в юном возрасте поступившего в Академию изящных искусств, она относилась к Габриэлю как к сыну, причем достаточно благоразумному, такому, который не бросит все, чтобы уехать в Таиланд на остров Пхи-Пхи и стать инструктором по дайвингу. Воспитанный, вежливый, наделенный тонким чувством юмора, Габриэль омолаживал имидж учреждения и полностью соответствовал ожиданиям Изабель. Он, в свою очередь, тоже высоко ценил эту красивую элегантную даму, которая до сих пор не изменила своим круглым клипсам, только снимала их всякий раз, когда отвечала на телефонный звонок.

Войдя в кабинет, Габриэль уловил аромат ириса и фиалки и обомлел: именно этими духами, в его представлении, пользовалась незнакомка из воспоминания о показе «Федры». Габриэля мгновенно охватило чувство утраты, а вслед за ним — желание поцеловать Изабель в шею.

— Что за духи? — спросил он взволнованно.

— Доброе утро, Габриэль, — отозвалась начальница, привыкшая к неожиданным вопросам своего протеже.

— О, прости, доброе утро, Изабель. Я сейчас расскажу тебе об откровении, которое снизошло на меня вчера вечером, но сперва ответь, что за духи на тебе сегодня?

— «Лёр блё», разумеется…

Габриэлю захотелось подскочить к Изабель, прижаться носом к ее шее и впитывать тонкий цветочный аромат. Изабель смотрела на него приподняв брови и снисходительно улыбаясь.

— Э-э, бесподобные духи… — Он откашлялся и помотал головой, возвращаясь в реальность. — Речь о нашем цикле передач, посвященном постановкам «Федры» в двадцатом веке. Предлагаю сделать его инновационным: к сведениям из архивных документов мы добавим зрительские воспоминания. Что скажешь?

— A-а, вот в чем дело… — протянула Изабель, с уст которой не сходила ласковая усмешка.

Она хорошо изучила Габриэля. Особых недостатков у него не имелось, но на аукционах он вел себя как транжира, не в силах совладать со своей страстью; впрочем, она приносила зримые плоды — Габриэлю нередко удавалось раздобыть настоящие раритеты. Когда он являлся к Изабель и говорил таким тоном, чаще всего это означало, что он опять поддался порыву и приобрел фрагмент чьей-то памяти.

— Редчайшая находка! Эксклюзивное воспоминание о представлении в «Комеди Франсез» в сорок втором году, оккупированный Париж, Мари Бель на пике мастерства! Шедевральная, невероятно современная постановка, поражающая своей многогранностью.

— Довольно эпитетов. Мне уже ясно, что это было необыкновенно, фантастически, сенсационно, потрясающе, ошеломительно, изумительно и феноменально… В общем, я тоже за синонимами в карман не полезу. Сколько?

— Ты не понимаешь, Изабель! Ты не представляешь себе, как это непостижимо! Статуи Корнеля и Мольера убраны, в бенуаре люди в мундирах со свастикой, зрители, застывшие в страхе, и… И в тишине рождается красота. Фантастическая смесь позорного и возвышенного, которую слушатели сохранят в памяти благодаря нам.

— Сколько, Габриэль? — повторила Изабель, глядя на него прекрасными серыми глазами.

— Цена немалая, Изабель, признаю. Более того, признаю, что увлекся. В зале было полно покупателей, за лот боролись пятеро претендентов, все жаждали его заполучить, но мою ставку не переплюнул никто.

Габриэль говорил, и его глаза пылали. Стараясь убедить Изабель, он мысленно перенесся во вчерашний день и, казалось, проживал все заново. Габриэль описывал аукцион в таких красках, что у Изабель не хватило духа перебивать. Когда его пламенный монолог подошел к концу, она выжидающе посмотрела ему в глаза.

— Пятнадцать тысяч евро, — промямлил Габриэль.

Изабель облегченно вздохнула. С учетом его экивоков она ожидала худшего. Телефон на столе ожил, Изабель знаком дала понять, что должна ответить на звонок, и дружески махнула рукой, отпуская Габриэля.

— Что-нибудь придумаем, — сказала она, прежде чем снять трубку. — Но больше никаких безумств, обещаешь? И непременно покажи мне это диковинное воспоминание.

Изабель послала Габриэлю воздушный поцелуй. Выходя в коридор, он услышал ее смех.

Беззаботной походкой Габриэль направился к своему рабочему месту и, прежде чем приступить к рутинным делам, надел шлем и погрузился в воспоминание еще раз.