В восемь вечера Габриэль погасил свет и вышел из института. Ему нравилось ощущение одиночества, которое он испытывал среди этих стен, населенных духами виднейших фигур французской истории.

Габриэль вспомнил, что сегодня его брат возвращается из Лондона и устраивает дома вечеринку в честь успеха своей постановки «Фауста» Марло. Эдуард был старше его и к тридцати семи годам добился гораздо большего, чем, вероятно, когда-либо сможет достигнуть Габриэль. После блестящего дебюта в театре «Нееле», где в 1998 году Эдуард поставил с любительской труппой «Подорванных» Сары Кейн, его карьера пошла в гору: он инсценировал «Спасенных» Эдварда Бонда в берлинском театре «Шаубюне», а затем шекспировского «Тита Андроника» в парижском «Картушри де Венсан».

Хотя братья всю жизнь жили вместе в родительской квартире, их отношения никогда не были простыми, да и разница в возрасте давала о себе знать: Эдуард появился на свет в 1977-м, а Габриэль в 1983 году. Один вырос в эпоху кассетных плееров, другой — в эпоху CD-плееров. Один умел перематывать катушки кассет, другой ловко спускался в метро через три ступеньки, не выключая музыки в наушниках. Эдуард был блондином, Габриэль — брюнетом, оба отличались редкостной красотой, в которой, казалось, сквозило трогательное извинение за то, что они так хороши собой.

Отперев дверь их квартиры на пятом этаже дома сто два по улице Фобур-Сент-Оноре, Габриэль тотчас увидел Нинон, которая расставляла чашки на столике в холле. Мебель, сдвинутую к стенам, задрапировали белыми скатертями. Сара с аккуратно убранными в пучок волосами уже была тут. На днях она открыла тайский ресторан в пассаже «Вердо», и Эдуард заказал у нее еду для праздника. В эти минуты Сара и официанты хлопотали в самой вместительной комнате, которая служила одновременно гостиной и столовой. При виде Габриэля лицо Сары просветлело. Они обнялись, и если бы мысли Габриэля не крутились вокруг незнакомки из «Комеди Франсез», он заметил бы, что поведение Сары изменилось. Она не сводила с него глаз, когда он с ней заговаривал, а если он к ней прикасался, по ее коже пробегала дрожь. О чем бы он ни рассказывал, она молча кивала в такт его словам, точно побуждала произнести некую заветную фразу.

Когда явились первые гости, по квартире разливалось остинато аккордеона «Оркестрины» Паоло Конте. Актер Жозеф с шелковым шарфом на шее и в коричневом вельветовом пиджаке снял с плеча сумку и подошел к Габриэлю, раскинув руки для объятий.

Народу становилось все больше, и Габриэль прибавил громкость музыки. Сообразив, что в плейлист неведомым образом закрался ремикс Помпуньяка на «Портрет птицы» в декламации Превера, он немедленно переключил трек, и из динамиков полилась композиция «Кингсмен» «Луи, Луи». Наконец прибыл лучезарно улыбающийся Эдуард, и собравшиеся кинулись ему навстречу. Не снимая пальто и кашне, он провел рукой по волосам, приглаживая их, а затем стал обнимать всех подряд.

— Жозеф! Рад тебя видеть, ты уже успел промочить горло? Нет? Сейчас налью тебе шампанского!

Жозеф кивнул. Эдуард отвернулся и обратился к начинающему писателю, обутому в черные сапоги.

— Как продвигается работа над романом?

— Со скрипом. Все не сочиню для Болтански нормальную биографию.

Заиграл трек группы «Кинке», Эдуард отступил на шаг и поцеловал молодую кудрявую актрису.

Чуть поодаль косматый эколог рассказывал Саре, сколь полезна для здоровья рисовая лапша, ведь она не содержит глютена. Перехватив умоляющий взгляд Сары, Габриэль подошел к ним и, вкрадчиво произнеся: «Извините, неотложное дело», спас свою подругу от необходимости выслушивать нудятину.

Трое гиков, создателей видеоигр, болтали о своем и, похоже, понимали друг друга с полуслова. При этом они не выпускали из рук пивных бутылок, словно лишь они кое-как удерживали их в реальной жизни. Наконец, двое режиссеров рекламного кино спорили на тему англицизмов со скрипачом, чья спина была такой же ровной, как футляр его скрипки.

Эдуард периодически поглядывал на входную дверь, словно побуждая припозднившегося гостя скорее войти.

И вот наконец на пороге возник высокий брюнет, небритый и непричесанный, в мятом бежевом льняном пиджаке и под руку с двумя молоденькими красотками. Это был Антуан, друг детства Эдуарда, фотограф, который неизменно появлялся в компании своих моделей, как правило, русских или молдаванок, чьи расшитые пайетками платья блистали до того ярко, что притягивали к себе все взгляды и заставляли тускнеть люстры.

Он обратился к Габриэлю:

— Принеси мне, пожалуйста, какой-нибудь коктейльчик, «Московский мул» например, и скажи брату, что я хочу познакомить его с одной замечательной актрисой! Верно? — добавил он чуть тише и погладил по щеке девушку справа от себя.

Габриэль, делая вид, что остолбенел перед лицом такой неотразимой прелести, пошел за Эдуардом, пафосно восклицая:

— Брат мой, брат мой, неужель ты ничего не видишь?

Увидев, что Эдуард разговаривает с актерами, Габриэль решил не отвлекать его.

— У артиста есть только два источника самовыражения, ты согласен, Жозеф?

Тот сдержанно кивнул.

— Если точнее, дыхание и позвоночник. Я ничего не выдумываю, так сказал Жан-Луи Барро.

Габриэль насторожил слух и принял бокал, предложенный ему официантом, но отказался от куриного шашлыка с соусом сатай.

— Эти два источника можно сравнить с мехами и кнутом, они пружинят в ответ на сердечные порывы и резонируют на протяжении всей нашей жизни: систола-диастола, систола-диастола, тамтам, там-там…

Замолчав, Эдуард глубоко вздохнул, и остальные невольно сделали то же самое. Артисты, окружившие Эдуарда, смотрели на него зачарованно, и Габриэль вдруг отчетливо понял, что брат действительно наделен талантом приковывать к себе внимание и властвовать над мыслями, а значит, и руководить театральной труппой.

Габриэль направился к Саре. По пути он слышал взрывы смеха, кокетливое перешептывание и обычные светские беседы:

— Так ты беременна?! Поздравляем! Это будет твой первенец?

— Нет, у меня уже есть сын.

— Ну надо же, а я и не знал! Как его зовут?

— Эдип. Хотя сначала мы планировали назвать его Гераклом или Улиссом.

Габриэль в недоумении приподнял брови. Поймав взгляд собеседника молодой матери, он понял, что тот озадачен не меньше.

Сара обсуждала с Антуаном воспоминание, которое купила для потерявшего память отца.

— Мы говорим о воспоминаниях, об этой форме идеализации прошлого, которая стала так популярна в наши дни, — пояснила она, взглянув на Габриэля.

— Мы все рождаемся с неудержимым FOMO, который мучает нас до конца жизни, — ответил он.

— Fear of missing out? — уточнил Антуан.

Габриэль кивнул, улыбнувшись, и продолжил:

— Боязнь что-то упустить, остаться без чего-либо. Едва человек приходит в этот мир, им овладевает меланхолия, побуждающая его исторгнуть первый вопль дискомфорта, причиной которого, раз уж тебе так по душе эта терминология, является FOBO, Fear of a better option, а по-нашему — страх выбрать не лучший вариант. Живот или жизнь? На этот вопрос мы отвечаем криком. Тут уже проще: восьмидесятые или семидесятые? Девятнадцатый век и гризетки на Итальянском бульваре или двадцать первый век и китаянки у ворот Сен-Мартен? Какой вариант лучше? Поскольку мы по природе своей не в состоянии существовать в нескольких эпохах, эта боязнь, которую мы преодолеваем за секунду, когда выбираем между концертом или званым ужином, по отношению к прошлому была и будет непреодолимой. Мы конституционально обречены тосковать, ощущая свою ограниченность во времени, мы несовершенны по своей сути.

— Хм-м… Что до меня, я тоскую вовсе не по прошлому, — помотал головой Антуан, — а по одному белому порошочку, который вам с братом посчастливилось невзлюбить и который я хочу сейчас нюхнуть в каком-нибудь укромном уголке. И кстати, если разобраться, о главном ты умолчал: именно ограниченность, нехватка чего-то важного лежит в основе всех наших желаний! А может, и наоборот, я что-то запутался.

Постояв на месте, Антуан поводил носом и, хихикая, ускользнул в коридор.

— А пожалуй, правду говорит этот… как бишь его зовут?

— Антуан! Да ведь ты его сто раз видела!

— Никак не запомню! Точно, Антуан! — рассмеялась Сара (внезапное веселье своей подруги Габриэль объяснил тремя выпитыми бокалами шампанского). — Повторяю, он правду говорит. Нет нехватки — нет и желания, нет боязни что-то упустить — нет поиска решений. Сожаления, иллюзии, страхи, неожиданности, трепет, прогресс, неудачи, надежда порождаются стремлением заново обрести время. Но не потерянное время, а непрожитое.

— Мы идеализируем то, чего никогда не узнаем, — кивнул Габриэль. — Сильнее всего мы любим, если любовь невозможна. Едва она становится реальностью, все рушится.

— А мне кажется, это заблуждение, — возразила Сара. — Его усердно тиражировали романтики, возводившие своих муз на пьедесталы. Ничто не мешает нам и дальше любить то, что мы идеализировали ранее. Любовь и идеал гармонируют между собой и увековечивают друг друга в счастье.

— Нет смысла в удовольствии, которое не заслуживает того, чтобы о нем стало известно окружающим, — вмешался откуда ни возьмись появившийся Антуан, чьи зрачки заметно расширились. — Я перефразирую высказывание Мариво и соглашаюсь с Сарой, для которой так важна искренность настоящего момента. Никакой безутешности, никакого пережевывания давно утраченного, никаких горьких раздумий о прошлом — я хочу жить сейчас!

— Зачем тогда ты продаешь свои воспоминания? — поморщился Габриэль.

— Вечное «зачем»! Габриэль, право слово, годы идут, а ты не меняешься! Еще в детстве только и знал, что выискивал повод, лишь бы ничего не делать! Проблема не в том, зачем или почему, а в том, как это сделать! Как мне продавать свои воспоминания? Проживая их! И просто живя. На самом деле мы хотим не более того, что нам доступно. Остальное — игра воображения.

Мимо собеседников прошел официант с блюдом аккуратных крок-месье с васаби. Взяв один, Антуан продолжил с набитым ртом:

— Вот, например, это маленькое чудо. — Он подставил ладонь, чтобы не уронить на пол ни крошки. — Я и не подозревал, что мне хотелось съесть его, однако теперь моя неосознанная потребность удовлетворена, за что спасибо тебе и твоему кулинарному таланту, дорогая Сара!

К ним присоединились Эдуард, Аня и Варя. Все трое были уже весьма навеселе.

— Не желаете ли потанцевать, дамы? — спросил Эдуард, вынимая телефон из кармана брата и прибавляя громкость песни «Лето в городе» группы «Лавин Спунфул». — Со мной две сестры из «Вишневого сада»! Напомните, которую из вас удочерили?

— Меня, — ответила Варя. — Это произошло, когда мне было пять лет.

Она улыбнулась и пошла танцевать с Эдуардом, а Антуан пригласил Сару, которая смотрела на одного Габриэля.

Почти все гости находились в том подвешенном состоянии, в котором разум и рассудок засыпают, а тело более не способно себя контролировать. Кто-то, уже совсем опьянев, не мог подняться и лишь кивал в такт музыке. Кто-то продолжал беседовать, помахивая руками и притопывая. Кто-то собрался с силами и пустился в пляс, а самые восторженные хором выкрикивали припев или, стоя на диване, колотили руками по стене. Когда Габриэль врубил «Убивая во имя», вечеринка приняла новый оборот: мальчишки средних лет кинулись на импровизированный танцпол и задергались в ритме пого, мысленно перенесшись в годы своей юности. Затем незамысловатость риффов Курта Кобейна и мощь барабанов Дэйва Грола втянули присутствующих в вихрь радости оттого, что они собрались сегодня все вместе.

Официанты внесли подносы с креманками, наполненными сорбетом из личи и лемонграсса. Эдуард подошел к Габриэлю, который, глядя куда-то в пустоту, сидел на диване и ворошил распущенные волосы Сары, положившей голову ему на колени.

— Ты почему сегодня такой грустный? — полюбопытствовал старший брат.

— Если скажу, будешь смеяться, — отозвался младший.

— С чего это? Ты возводишь на меня напраслину, братец, — покачал головой Эдуард, тоже опускаясь на диван. — Выкладывай. Что с тобой творится?

— По-моему, я влюбился.

— В нее? — спросил Эдуард, кивая на Сару.

— Нет, — выпалил Габриэль (слишком поспешно, на вкус Сары, которая слушала их сквозь полудрему), — в одну женщину.

— В женщину? Умеешь ты заинтриговать! Так, сейчас четыре часа утра, надеюсь, хотя бы к завтраку мы будем знать все в подробностях.

Габриэль улыбнулся, зная, что язвительность Эдуарда была не более чем маской, которую ему пришлось надеть слишком рано.

— Если помнишь, я говорил, что собираюсь купить воспоминание о «Федре»…

— В постановке Барро? Разумеется, помню, хоть и не возьму в толк, почему вас всех так возбуждают эти дефективные обрывки чужой памяти. Когда кто-нибудь взахлеб убеждает меня, что я непременно должен посмотреть то или иное воспоминание, мне на ум приходит либо тетя Симона, показывающая свои снимки из отпуска, либо священник, крутящий слайды диафильма с притчей о блудном сыне.

— Ты говорил совсем иначе, когда смотрел на повторе воспоминание одного из друзей Беккета, который стал свидетелем его беседы с Аланом Шнайдером и Рут Уайт на репетиции «Счастливых дней» в театре «Черри Лейн»… — не остался в долгу Габриэль.

— Нашел с чем сравнить — о той эпохе сохранились лишь исключительные воспоминания! Сегодня любой, кому посчастливилось сесть в один вагон поезда с Ги Карлье, несется на аукцион при первой возможности! А что творится в Нью-Йорке, в Лос-Анджелесе? Местные настолько обленились, что из дома лишний раз носа не покажут! Раньше нанимали каких-нибудь мексиканцев, чтобы те ходили вместо них за покупками, теперь отправляют их на концерты и спектакли, чтобы потом наслаждаться искусством при помощи фрагментов чужой памяти! Видел, что за лоты поступили в продажу после недавнего фестиваля «Коачелла»? На сценах «Блёр», «Феникс», «Ред Хот», «Ву-Тан Клан», а перед сценами тысячи абсолютно равнодушных зрителей, пришедших на концерт с одной целью — сбыть свои воспоминания побыстрее и подороже!

— То, о чем ты говоришь, составляет не больше процента от общемирового объема! И кроме того, ты лукавишь. Можно я расскажу свою историю? — добавил Габриэль, поглаживая Сару по голове.

— Прежде всего я хочу, чтобы ты согласился: богатство человеческого опыта нельзя адекватно передать при помощи упрощенного языка информатики, этой последовательности набора символов, к которым у нас нет ключа, поскольку они находятся в плену малопонятных алгоритмов.

К ним подошел Антуан, чьи глаза стали еще более выпученными, чем раньше.

— Разрешите пригласить вас на танец, мадемуазель?

— Подожди, тут Габриэль нам кое о чем рассказывает… Он влюбился.

— Влюбился? Габриэль? — расхохотался Антуан, присаживаясь на подлокотник дивана. — Какова она из себя на этот раз — брюнетка, блондинка, рыжая?

— Прекрати смеяться — случай, похоже, серьезный. Он весь в своих мыслях, на Аню и ее подругу за вечер даже не взглянул.

— О, да ему нужна помощь! «Святую тайну глубь моей души скрывает, — В ней вечная любовь оттиснула печать…»[3]

— «Но, мучась без надежд, я принужден молчать: Виновница любви о ней совсем не знает», — закончил цитату Габриэль, отталкивая Антуана, который потянулся к нему с нарочитой гримасой влюбленного, жаждущего поцеловать свою избранницу. — Я понятия не имею, как ее отыскать! Кто она такая, тоже загадка. Все, что я видел, это ее плечи и шею…

— Ну и дела! — присвистнул Антуан. — Да ты, друг мой, настоящий поэт! И где же ты встретил эту эротичную шейку?

— В воспоминании… — Сам обескураженный бессмысленностью своей нелепой страсти, на несколько секунд Габриэль утратил дар речи. — Она сидела на ряд впереди человека, чье воспоминание я купил на «Кристис». С того мгновения, как я заметил ее, «Федра» на сцене перестала меня интересовать.

— Может, стоит добыть и другие воспоминания о спектакле, который шел в тот день? — предложил Антуан.

— Я даже не знаю ее лица! Запомнил всего-навсего очертания профиля.

Эдуард, которого никогда не беспокоили не только любовные переживания, но и сама идея невозможной любви, растерялся. Его брат пытается найти женщину, которую увидел со спины, причем не в реальности, а в воспоминании, датированном 1942 годом… Эдуард сочувственно похлопал Габриэля по плечу.

Габриэль улыбнулся и нетвердым шагом пошел к себе в комнату, лавируя между последними танцующими парочками. Он лег в кровать и, наблюдая, как в пепельнице, стоящей на прикроватной тумбочке, тлеет зажженная сигарета, вскоре заснул.