Роуз с нетерпением ждала окончания лета и начала репетиций. Эдуард сообщил ей, что скоро приедет, и она хотела предстать перед ним в наилучшем свете. Гонорар за исполнение главной роли во время гастролей позволил Роуз переселиться в светлую двухкомнатную квартиру в самом центре Челси, в типичном нью-йоркском доме, с крыльцом из песчаника, на котором можно было сидеть часами. Микки жил в двух кварталах от нее, и если не считать поездки на выходные в Майами, чтобы отпраздновать его день рождения, они все лето провели в городе.

На этом крыльце друзья много веселились, танцевали и вели нескончаемые беседы о будущем.

— «От одного к другому ее сердце колеблется», — ехидно напевал Микки.

— Что за бред ты несешь? — Возмущению Роуз явно не хватало убедительности.

— Антуан или Эдуард… — произнес он имена на французский манер, — кого ты выберешь?

— Никого, дорогой мой. Я никому себя не предлагаю. Во-первых, Антуан — давняя история.

— Которая оставила след на всю жизнь, — драматически прошептал Микки, опершись на кованые перила и обращаясь к воображаемой аудитории.

— А во-вторых… я никогда не путаю работу с личной жизнью, — улыбнулась Роуз. — Тебе ли не знать.

Микки хихикнул и, повернувшись к Роуз со склоненной головой, сладострастно вымолвил:

— Будто у тебя был выбор.

И они, смеясь, наконец вошли в подъезд.

Едва Эдуард, Габриэль и Сара приземлились, как братья получили сообщение от дяди, который собирался вместе с ними побывать на репетиции. Его кипучая активность напоминала бурю, сопоставимую с ураганом «Сэнди». Живя в квартире, снятой в Сохо, в округе они толком ничего не видели, зато вскоре знали все бары и клубы Челси, а также рестораны в центре Нью-Йорка, перепробовали уйму блюд из черной трески, открывали для себя фруктовые и терпкие вкусы коктейлей, вин и даже сигар, хотя кубинские, находящиеся под печатью эмбарго, бесспорно оставались вне конкуренции.

Жорж прекрасно поладил с Сэмом Бердманом. Репетиции шли хорошо, Сара бродила по городу, а Габриэль ежедневно сопровождал брата в театр «Нил Саймон», где, несмотря на постоянное движение, работу техников, колдующих над светом и декорациями, стук туфель по деревянным подмосткам, гром духовых оркестра, словом, несмотря на весь этот гвалт, он чувствовал себя спокойно, точно в коконе, оберегающем его от опасностей шумного мегаполиса.

На улицах Габриэля потрясала ветхость зданий, грязь и даже нищета, которую выдавало присутствие тощих старух-азиаток — те плелись по тротуарам с коромыслами на плечах, на каждом конце такого коромысла висело по огромному прозрачному пакету, набитому пустыми банками и бутылками из мусорных баков. С 1982 года здесь действовал закон об утилизации бутылок, позволявший выручить по пять центов за каждую емкость, принесенную в заведение, название которого можно было перевести как «Центр искупления». Ирония в этих словах, казалось, превращала ад в освобождение.

Каждый сам за себя — еще одна особенность этого города, где люди-муравьи ползали у подножия небоскребов-великанов. Здания казались Габриэлю урбанистическим, промышленным и финансовым переосмыслением роскошно украшенных монументальных базилик, которые возводились ради того, чтобы вынудить людей признать силу Бога и тем самым ощутить, насколько ничтожна их собственная жизнь. Здесь победу одержал свой бог — доллар, о чем свидетельствовали башни Рокфеллер-центра, затмившие своей высотой собор Святого Патрика, расположенный через дорогу.

Габриэль скучал по классическим пропорциям фасада Института Франции, прогулкам вдоль Сены, террасам кафе, походам по аукционным залам. Торговля воспоминаниями в Нью-Йорке была начисто лишена прелести, характерной для парижских аукционов. Экономика памяти была глобализована, эргономика шлемов была одинаковой по обе стороны Атлантики, но Габриэль понимал, что вознаграждение, связанное с приобретением новых воспоминаний, было связано для него не с Францией, не с результатами поиска, а скорее с пройденным расстоянием на пути к ним.

Проезжая по 80-й автомагистрали, вдоль которой возвышались гранитные пики Сьерра-Невады, за рулем «кадиллака» 1990-х годов с прицепленным к нему автофургоном, Антуан вспоминал автобус «грейхаунд», увозивший их с Роуз по этой дороге из Сан-Франциско полтора десятка лет назад. «Общество какофонии», где она выросла, стояло у истоков фестиваля «Бернинг мэн», о котором во Франции заговорили только в середине двухтысячных, хотя к тому моменту он существовал уже более полутора десятков лет. Мероприятие приобретало глобальный размах, вся планета жаждала попасть в Блэк-Рок-Сити посреди пустыни Невада. Входные билеты, цена которых выросла в десять раз, распродавались за день. Двадцать семь тысяч парковочных мест, минимум вдвое больше участников, гигантский, широко разрекламированный фестиваль, чрезвычайно далекий от спонтанных вечеров на пляже Сан-Франциско, где все начиналось. Почему жизнь такая экспоненциальная? Этот вопрос Антуан намеревался задать организаторам, с которыми заранее условился о встрече.

Журнал «Вог» заказал ему фотосъемку мероприятия. Придерживаясь своего метода работы, подготовительных исследований Антуан провел мало. Он предпочитал сперва испытывать удивление от места или человека и лишь потом наполнять увиденное смыслом, символикой, фотографиями. Антуан ограничился тем, что прочитал тонкую брошюру, которую бернеры получали в комплекте с билетами. На пыльном, обсаженном кустарником Шоссе 34 он остановился возле заправки с мигающей вывеской, извещавшей, что в продаже имеется «специальная продукция для „Бернинг мэн“». Каждый участник был обязан купить пятигаллоновые разборные бочки и обеспечить себя как минимум шестью литрами воды на день. На девять дней, с тридцатого августа по седьмое сентября, Антуан запасся семьюдесятью литрами воды. Загрузить их в фургон ему помог заправщик в промасленном стетсоне и клетчатой рубашке, словно вышедший из фильма братьев Коэнов.

Согласно рекомендациям, бернерам следовало есть соленую пищу, чтобы избежать электролитных нарушений. Напуганный гигантскими размерами пакетов с едой, лежащих на прилавке, Антуан набрал чипсов, которые продавались в упаковках высотой до колен. Купил первоклассный спальный мешок и, все на той же затерянной в пустыне заправке, разные шляпы, боа, очки, леопардовые шорты, леггинсы в полоску и кучу другого маскарадного барахла. Блэк-Рок-Сити был не тренировочным лагерем для спортсменов, а местом, где можно превесело провести время в компании дизайнеров, художников и прочей богемы.

Сара и Антуан договорились не созваниваться, а переписываться, найдя этот способ коммуникации между двумя Америками, между ухоженным Нью-Йорком и песчаной пустыней Невады, между желтыми такси и машинами-мутантами, между работами, выставленными в галереях с высокими потолками, и эфемерным искусством, обреченным на сожжение, особенно романтичным.

Письма по электронной почте следовали одно за другим. Антуан сообщил Саре о своих приобретениях, а та в ответ поделилась новостью о Габриэле — тому наконец удалось встретиться с Жанной Дюффе, и разговор с нею глубоко тронул его. Дни напролет Габриэль ошивался на репетициях «Бамбино!», сидя в одном из кресел подальше от сцены, и редко когда снимал с головы шлем. Казалось, он совершенно не обращал внимания ни на танцевальные номера, ни на Роуз, которая тем не менее покорила своей изысканной красотой и жизненной силой абсолютно всех вокруг, включая Сару.

Дядя Жорж уехал из Нью-Йорка. Эдуард и Сэм работали над мюзиклом день и ночь. Сара продолжала поиски неуловимой Виктуар Рекамье. Она не могла дождаться возвращения Антуана, тем более что погода изменилась и зарядили дожди. Сэм заверил ее, что это нормально, ведь с 1983 года на выходные в честь Дня труда солнце ни разу не выглядывало из-за туч.

Невзирая на массовость, «Бернинг мэн» не утратил своего радикализма. Дип-хаус гремел без малейших ограничений по децибелам, одеяния и макияж участников смотрелись безумно, на разных площадках были представлены все виды циркового искусства. Вера воодушевляла это собрание, которое могло бы показаться нелепым где угодно, только не здесь, посреди враждебной к людям пустыни Блэк-Рок с ее песчаными бурями и невыносимыми температурами. Немного освоившись, Антуан вытащил из заплечной сумки свой «Хассельблад».

В центре лагеря было отведено место для организаторов, чьи палатки отличала сдержанность. Антуан вошел на охраняемую территорию, предъявив аккредитацию. Вентилятор, подключенный к генератору, охлаждал горячий сухой воздух. В холщовых креслах вокруг белого деревянного столика сидели трое мужчин и женщина лет шестидесяти, чья неброская одежда особенно контрастировала с вычурными нарядами участников фестиваля. Антуан с первого взгляда узнал старейшин «Общества какофонии». Они поднялись, когда он вошел, и приветствовали его, точно давнего друга.

— Как поживает Роуз? — спросили Джон Лоу и Ларри Харви, исторические основатели «Бернинг мэн».

Прежде чем Антуан успел ответить, Джойс крепко обняла его.

— Антуан, это Антуан, — повторяла она, проводя руками по его лицу.

У нее были длинные волосы, по шее спускалась седая коса с вплетенными в нее нитями. Джойс отвела Антуана в угол палатки и усадила рядом с собой.

— Ты еще успеешь взять интервью у Джона и Ларри… А вообще, можно просто почитать о них в интернете, они вечно талдычат одно и то же. Возраст, понимаешь ли, — рассмеялась она, предвкушая, что наконец-то узнает новости от Роуз, которую называла своей «маленькой девочкой».

Антуан рассказал ей, как недавно они снова отыскали друг друга, хотя до сих пор не встретились лично.

— Ты увидишься с ней через неделю! Фантастика, — с умилением произнесла Джойс. — Итак, она добилась своего, стала актрисой. Я не сомневалась, что у нее есть талант. Скажу по секрету, я ходила на ее выступление в прошлом году, когда их мюзикл гастролировал близ Сан-Франциско. Роуз была великолепна. У меня не хватило смелости попробовать встретиться с ней: слишком тяжело было на сердце и слишком много воды утекло. Она мне не позвонила и, вероятно, не сумела выкроить минутку повидаться со своей старой Джойс. — Она улыбнулась, ее взгляд обратился в далекое прошлое, в те дни, когда Роуз еще жила дома. — Знаешь, после ее отъезда, — сказала она, сделав глоток чая со льдом, — я надолго впала в депрессию. К счастью, ребята были рядом, — добавила Джойс, кивая на друзей. — Если бы не они, я никогда не восстановила бы душевное равновесие.

Антуан с трудом скрыл удивление. Как так — Джойс, скала, которая помогла Роуз пережить побег матери, рухнула?

Джойс взяла себя в руки и полюбопытствовала:

— А теперь расскажи о себе, Антуан. Что происходит в твоей личной жизни?

Джойс не изменилась. Ее интерес не был наигранным, а доброта ощущалась даже в ее поведении, которое свидетельствовало о глубокой любви к людям.

— Сам не могу поверить, но я встретил женщину своей мечты. Ее зовут Сара. Она красивая, яркая, умная и великодушная. Думаю, я ей тоже нравлюсь. Наша история была бы безоблачной, если бы один из наших друзей не впал в беспросветное уныние, которое нас очень тревожит.

Антуан поведал Джойс о своих опасениях за Габриэля. Он пересказал историю невозможной любви, вспыхнувшей благодаря воспоминанию, купленному на аукционе, и начал было объяснять принципы работы «МнемоФликс», но Джойс нетерпеливо махнула рукой — об индустрии воспоминаний она знала все. Ранее Джойс готовила ретроспективу, посвященную эволюции их коллектива от «Общества какофонии» до фестиваля «Бернинг мэн», от района Сансет до Блэк-Рок-Сити. По словам Джойс, теперь их дом можно посетить виртуально и «пилигримы» скачивают себе лучшие воспоминания о каждой комнате, для этого есть QR-коды. Их сумасшедшая организация была рационализирована до крайности, и основатели, попавшие в ловушку инвесторов, этих бизнес-ангелов, уже не узнавали во всем этом маскараде места своих первых путешествий.

— Один только Джон этим доволен, но он у нас вообще любитель покрасоваться перед журналистами, — усмехнулась Джойс. — Так, я отвлеклась, давай вернемся к тому, что тебя волнует, к вашему другу Габриэлю. Путь к исцелению ему способны проложить лишь те, кто находится с ним рядом. Медитация, конечно, тоже не помешает, но дружба лечит души гораздо эффективнее, чем любой сеанс гипнотической релаксации. Инаковость как ничто другое позволяет сформировать личность. Вспомни, так гласил наш девиз, наша мантра, поэтому мы и основали «Комьюниверсити». Мы верили, что группа позволяет человеку освободиться от страхов. Именно вы, друзья Габриэля, поможете ему заново обрести вкус к реальной жизни.

Антуану заметно полегчало, когда он услышал от Джойс такие слова. Он чувствовал, что она права, и ее совет наполнил смыслом их с друзьями розыски потомков Орианы. Он рассказал ей обо всем, и Джойс была тронута тем вниманием, которое они уделяли Габриэлю.

Когда Антуан дошел до исчезновения Виктуар Рекамье в Калифорнии в 1970-х годах, он выразил надежду, что она участвовала в деятельности «Комьюниверсити». Антуан упомянул, что отец Виктуар работал во французском консульстве в Лос-Анджелесе и, предположительно, она осталась там, когда родители переехали в Европу, в Брюссель… Виктуар, родившаяся в 1955 году в Новом Орлеане. Виктуар Рекамье…

— Виктуар Рекамье? — повторила Джойс в недоумении. — Постой, я тебя правильно поняла, ты говоришь о Вики, матери Роуз? Я не слышала ее полного имени с того самого дня, когда мы ездили в мэрию зарегистрировать рождение малышки!

Антуан остолбенел. Выходит, Виктуар была внучкой Орианы, а Роуз приходится ей правнучкой? И ему больше незачем ее искать, он и так найдет ее на следующей неделе. Месяцы поисков и догадок позади, и вот он, великолепный эпилог — с блужданиями в потемках покончено! Он потянулся за телефоном, чтобы отправить сообщение Эдуарду и Саре, но Джойс не позволила. Она хотела узнать все, однако предупредила его:

— Если ты разыскиваешь воспоминания о Вики, то не питай иллюзий: их нигде нет! Я искала их везде, где только можно, и каков результат? Ничего, nada[11]. — Джойс зажгла сигарету и продолжила, отгоняя дым рукой: — Хочешь увидеть единственное воспоминание о ней, которое у меня сохранилось? Вот оно.

Джойс достала из бумажника потрепанную фотографию восьмидесятых годов. Вики сидела на пляже, прижимая к себе годовалого ребенка, и махала изящной рукой. Позади них горел первый в истории фестиваля деревянный человек. Момент был историческим.

Антуан попросил разрешения сделать снимок этой карточки, но Джойс, тоскливо вздохнув, протянула ее ему и ответила:

— Отдай фото Роуз. Я давно должна была это сделать. Оно принадлежит ей — в конце концов, здесь запечатлена ее мать.

В глазах Джойс блестели слезы.

Поднялась песчаная буря, палатка задрожала от порывов ветра. Антуан обнял Джойс, смущенный тем, что ему придется уйти после такого судьбоносного разговора. Но Антуан не мог не увековечить «Бернинг мэн» под натиском ветра. Он пообещал, что еще вернется и они с Джойс наговорятся всласть.

— «Слова, слова, слова…» — пропела она строчку из песни Далиды и подмигнула ему. — Это была любимая песня Вики, благодаря ей я знаю текст, месье, хоть и не все понимаю… Передай Роуз, что я горжусь ею.

Антуан собрал всех членов «Общества какофонии», и те с удовольствием принялись позировать перед камерой, заботясь об освещении, чтобы их оригинальные наряды смотрелись на снимках наиболее выгодно. Затем Антуан вышел навстречу шквалистому ветру.

Фото получились великолепными. Едва различимые тела, борющиеся с песчаными вихрями, призраки в непонятных одеяниях, бредущие неведомо куда.

Палящее солнце прогнало ураган, и небо опять стало безоблачно-голубым. Антуан отослал Эдуарду и Саре сообщение с прикрепленной фотографией: «Роуз и Виктуар Рекамье, известная как Вики, „Бернинг мэн“, 1986». От восклицательных знаков он воздержался, ибо новость сама по себе была чрезвычайной.

Роуз он отправил лишь снимок Джойс и членов «Общества какофонии»: «Они все тебя целуют, и я тоже. Увидимся на следующей неделе».

Что до Габриэля, его Антуан счел слишком неуравновешенным и решил раньше времени не огорошивать друга столь важными сведениями.