Коротая часы в кресле с красной бархатной обивкой, Габриэль все чаще откладывал в сторону шлем с воспоминаниями, плененный энергетикой брата, который непрестанно выбегал из своего третьего ряда на сцену и руководил действиями актеров. Эдуард осознавал, что театр «Буфф дю Нор» не идет ни в какое сравнение с «Нил Саймон» ни по своей программе, ни по ожиданиям публики, и Сэм Бердман подбадривал Эдуарда, повторяя, что если он и выбрал его, то исключительно из-за его мятежного французского духа, нового дыхания, которое он принесет на Бродвей. Сэм не только не ограничивал Эдуарда, но и поощрял смахнуть пыль с базовых принципов мюзикла, выйти за рамки жанра, чем и занимался сейчас Эдуард, давая уроки актерского мастерства своим артистам и как можно лучше передавая заветы Дидро Роуз, Микки и остальным, которые увлеченно его слушали.

— «Чувствительность делает посредственных артистов; чрезвычайная чувствительность — плохих артистов; хладнокровие и ум — великих артистов». В этом и состоит парадокс. Подключите к делу свой мозг, друзья, а слезы и смех публики придут сами собой. Прежде всего, не играйте со своей душой, берегите ее для друзей, для любимых: «чувствительность отнюдь не является качеством великого гения».

Труппа впитывала каждое его слово, и Сэм внутренне аплодировал. Какую встряску получат критики, когда узнают о его новой постановке! Назад к Дидро, что за смелый ход! Станиславский и его студии позабыты! Эдуард возвращал на подмостки рассудочную актерскую игру.

Габриэль тоже восхищался своим братом, стоящим посреди сцены. Все завораживало его в этой замкнутой вселенной, окруженной толстыми стенами театра, в этом микрокосме, сосредоточенном вокруг текста и игры артистов, которая разворачивалась на каждом спектакле через, используя терминологию Дидро, четвертую стену — рампу, дабы полнее передать эмоции зрителям.

Эдуард продолжал, лихорадочно проводя рукой по волосам:

— Актеру важно подолгу прислушиваться к себе, и его талант состоит в том, чтобы передавать внешние признаки эмоции столь скрупулезно, чтобы зритель поверил в иллюзию. Вот ты, Джина, например, — продолжал он, обращаясь к самой старшей из актрис, — когда ты исполняешь свою песню «Ему только что исполнилось восемнадцать», Марио поступил в школу танцев, и ты знаешь, что увидишь его не скоро и что он будет вспоминать о тебе с благодарной улыбкой, не более того. В твоих ушах должен звучать сдавленный крик боли. Вот так, — сказал он, подойдя к ней и аккуратно сжав пальцами ее ушную раковину.

Актриса отпрянула, а Эдуард рассмеялся и добавил:

— Испытывать эмоции ты должна не здесь, — он коснулся ее живота, — а здесь. — Он поднял руку к ее голове. — Все происходит только в мозгу и только посредством мозга. Да-да, и любовь тоже.

Габриэль подумал об Ориане, женщине, к которой он никогда не приближался и не прикасался и которая при этом властвовала над его телом. Разве любви не нужна плоть? Можно ли управлять своими чувствами при помощи мышления? Он обводил взглядом актрис, каждая из них была красивее предыдущей, и не ощущал ничего, даже зачатков влечения, во всяком случае, именно в это ему хотелось верить.

Его брат продолжил:

— Ваша жестикуляция на сцене, твоя радость, Роуз, когда Микки получает приз за мастерство, твое отчаяние, Микки, когда отец пытается забрать тебя из школы танцев, — все это вы воспроизводите по памяти. Вы готовили эти отрывки дома, здесь, передо мной, перед Сэмом, нашим общим компасом.

Бердман одобрительно улыбнулся.

— Вы знаете, когда потекут слезы, вы ожидаете их на таком-то слове, с точностью до слога, не слишком рано и не слишком поздно. Ваш трепет, воодушевление, недосказанности, признания в любви, проявления ярости есть не более чем заранее приготовленные уроки. Вы создаете иллюзию. Но проживать ее вам ни в коем случае не следует.

Объяснения брата пронзили душу Габриэля, будто острый нож. Холодея, он гадал: «Может, и мои чувства к Ориане — это нечто искусственное, выученное слово в слово в процессе поиска воспоминаний?» Он сопоставлял свое отношение к Ориане с эмоциями, которые Сара проявила в Лувре, когда они читали Гюго и Габриэль внезапно бросился за похожей на Ориану туристкой. Действительно ли он испытывал эту страсть, как Сара, или только довольствовался тем, что имитировал ее, играл в Дон Кихота, дабы избавить себя от необходимости сражаться с настоящими великанами? Была ли его страсть к Ориане всего лишь иллюзией? Неужели все эти месяцы он просто упивался собой, отыгрывая роль? Неужели в день свадьбы Аделаиды и Пьера он, такой несчастный и печальный, плакал фальшивыми слезами?.. Наблюдая за игрой артистов на репетиции, Габриэль вдруг с ужасом понял, что несколько месяцев подряд жил в сплошном самообмане, в истинности которого сумел убедить свое тело силой мысли.

Он помотал головой и прислушался к голосу брата.

— Вы все чудесно поете, лично у меня от ваших тембров по коже мурашки бегут. Следующим шагом вам необходимо осознать магическое влияние ваших голосов на публику.

Эдуард попросил пианиста сыграть «Умереть на сцене» — Микки и Роуз пели ее дуэтом во втором акте, когда по сюжету становится ясно, что общие устремления помогут им полюбить друг друга. Напевая вместе с исполнителями, Эдуард обращал их внимание на эффект крещендо, чрезвычайно важного для этой песни.

— Помните о паузах, — повторял он, — молчание имеет решающее значение, даже когда вы поете, именно в тишине…

Развить мысль Эдуард не смог: пианист прекратил играть, потому что его одолел приступ жуткого кашля. Роуз сбегала и принесла ему стакан воды, но музыкант был не в состоянии сделать ни глотка. Не переставая кашлять, он оперся на техника и побрел за кулисы, жестом успокаивая Эдуарда и предлагая продолжать без него.

Эдуард, который обычно терпеть не мог простоев в работе, вдруг просиял и повернулся к Габриэлю.

— Раз уж ты все равно торчишь здесь каждый день, — сказал он по-английски, — пусть и от тебя будет хоть какая-то польза. Поднимайся.

Габриэль встал с охотой и одновременно с опаской. Слегка конфузясь, вышел на сцену. Актеры наблюдали за ним, радуясь, что этот человек, чье ежедневное присутствие в зале вызывало у них недоумение, наконец-то примет непосредственное участие в репетиции. Роуз, знавшая о семейной драме братьев Пармантье, подростками оставшихся без родителей, иногда улыбалась Габриэлю и махала ему рукой, однако он никогда не отвечал, словно не видел ее. Она даже поинтересовалась у Эдуарда, не страдает ли его брат от того или иного недуга, на что Эдуард со смехом ответил, что тот просто плохо воспитан. По некоторым намекам Эдуарда она догадалась, что Габриэль переживает душевную драму и что Нью-Йорк должен стать его местом исцеления.

Габриэль сел за рояль, пробежал взглядом партитуру. После ряда проб и ошибок Роуз и Микки подстроились под ритм его игры. Он модулировал ноты, слушал дыхание артистов и извлекал из клавиш мягкие мелодичные звуки. Наблюдая за происходящим, Эдуард вспомнил о сообщении от Антуана из Калифорнии. На фоне напряженного графика он совсем про него забыл. Сейчас Эдуард во все глаза смотрел, как Роуз поет, стоя перед Габриэлем, а Габриэль играет, сидя перед Роуз.

Когда репетиция подошла к концу, актеры покинули сцену. Роуз попросила Габриэля остаться хоть ненадолго, чтобы она смогла еще попеть под его игру, поразившую ее своей экспрессивностью. Эдуард и Микки отправились проверить, как дела у пианиста. Перед уходом Эдуард напомнил Габриэлю и Роуз:

— Когда напоетесь и наиграетесь, не забудьте запереть двери. Вы остаетесь тут одни.

После ухода труппы оба ощутили неловкость. Габриэль не знал, почему он с такой готовностью решил остаться с Роуз. Что бы она ни думала о нем, на самом деле он наблюдал за ней с первых репетиций. Если он и не отвечал на ее приветствия и улыбки, то лишь ради того, чтобы защитить башню из слоновой кости, воздвигнутую им вокруг истории своей любви к Ориане, смутно чувствуя, что живость глаз этой привлекательной блондинки может однажды заставить его дрогнуть и обратить вспять ту боль, с которой он упорно не желал расставаться.

Он окончательно свыкся со своим состоянием непреходящего уныния. На то, чтобы что-то изменить, потребовалось бы слишком много усилий. Возможно, именно из-за этого странного объяснения собственных страданий Габриэля так тронули слова брата о парадоксе актера. Габриэль знал наперед, что Роуз представляет опасность для его жизни. Влюбиться в эти зеленые глаза, столь похожие на Орианины, в этот искренний смех, в эти хрупкие плечи, в эту нежную шею, которую хотелось ласкать, в эти блестящие губы…

Теперь он играл «Умереть на сцене» только для Роуз, охваченный легкостью, и эта легкость и радовала, и огорчала его. Габриэлю нравилось это зависание на краю пропасти.

Сара заехала за ним к окончанию репетиции, чтобы провести в его компании свой последний одинокий вечер в Нью-Йорке — Антуан прилетал на следующий день. У выхода из театра она встретила Эдуарда, который с загадочным видом сообщил ей, что его брат остался порепетировать с Роуз.

Потихоньку зайдя в зал, Сара увидела Роуз, облокотившуюся на рояль, не сводящую глаз с Габриэля и своим чудесным мягким голосом поющую о том, как ей хочется умереть в свете прожекторов. Лица Габриэля отсюда было не разглядеть, однако чутье подсказало Саре, что ей лучше уйти. Несколько растерянная из-за того, что вечер придется провести в одиночестве, она прошла квартал до кинотеатра и отправилась смотреть «Миссия невыполнима», посмеиваясь над символическим смыслом этого названия. Габриэль влюбится в Роуз, и их с Эдуардом и Антуаном ждет поистине невыполнимая миссия — сообщить Габриэлю о родстве Роуз и Орианы.

Тем временем Роуз и Габриэль репетировали в свете единственного включенного прожектора. По ее просьбе он исполнил «Джиджи-ловеласа», «Бамбино», «Любовь в Портофино». Габриэль не поднимался с места, словно забаррикадировавшись за роялем. Это она села рядом с ним на один табурет.

Габриэль слушал пение Роуз, аккомпанируя ей только арпеджио, силы ее голоса было достаточно, чтобы он резонировал по всему залу. Точно так же когда-то Ориана исполняла произведения Баха одна на сцене перед тысячами зрителей без малейшей дрожи и с бесконечной грацией. Роуз тоже обладала этой грацией, но она не играла на виолончели, а пела песни Далиды. Габриэль не мог думать ни о чем другом. Он отчетливо понимал, что готов открыться новой любви, перебраться в США, уйти из института, забыть, возродиться… Он мог бы черпать силы в этой любви, стать для Роуз своего рода Джакомо, сопровождать ее на гастролях, быть с ней рядом, куда бы она ни направлялась.

Роуз пела, касаясь плечом его плеча, а он в эти мгновения размышлял и приходил к выводу, что способен все это сделать. В тот момент, когда их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга и ее дыхание смешалось с его, он оставил всякое сопротивление и отдался сладости первого поцелуя. Он прекратил играть и обнял Роуз, снимая с нее микрофон, этот маленький шарик, прикрепленный к ее лбу, который гротескно усиливал звуки их поцелуев. Оба рассмеялись, и это развеяло напряжение, все еще довлевшее над Габриэлем. Их тела сливались воедино на подмостках, освещенные лишь направленным на них прожектором.

Ощущение было невероятным, и Габриэль недоумевал, почему упорствовал так долго. В эти секунды он вновь переживал необыкновенные эмоции, он, твердо веривший, что шлем позволяет ему чувствовать все через воспоминания других, он, забывший, насколько приятны объятия с красивой девушкой, насколько велико удовольствие от физического контакта… Он был подобен узнику, разбившему свои цепи, артисту, вышедшему на сцену, писателю, дописывающему книгу, был свободным человеком, живым и счастливым. Это его ощущение передалось Роуз. Она поняла, что Габриэль, словно путешественник, наконец крикнувший «Земля!» при виде льдины, никогда не покинет ее, что их соединит та самая любовь, которой люди не страшатся и от которой ожидают, чтобы она продолжалась бесконечно, та радость без тревог, та неизменная гармония. Впервые в жизни Роуз испытала такое умиротворение от встречи с человеком, знающим, казалось, все о ней и ее прошлом, хотя она не сказала ему ни слова.

С того вечера они были неразлучны. Эдуард, Антуан и Сара ума не могли приложить, что делать. Если сейчас Габриэль обо всем узнает, это может сломить его и разрушить вновь обретенную уверенность. Следовало найти способ, который позволит Габриэлю и Роуз воспринять сенсационные сведения максимально спокойно. Рассказать им обоим одновременно? Эдуарду этот вариант представлялся сомнительным.

— Я поговорю с братом, а ты, Антуан, позаботишься о том, чтобы все объяснить Роуз. Ведь вся каша заварилась по твоей вине. Не познакомь ты меня с Роуз, она никогда не попала бы на кастинг, а Габриэль мог бы тихо-мирно исцелиться в обществе какой-нибудь леди Икс…

Нарочито обвинительный тон Эдуарда вызвал общий хохот. Он осознанно стремился снизить драматический накал ситуации, которая ни в коей мере не была трагической. Импульсивность Габриэля не позволяла ни его брату, ни его друзьям даже предположить, как он отреагирует на столь оглушительную новость.

Тем временем Габриэль становился счастливее день ото дня, а его отношение к Нью-Йорку сменилось на оптимистичное. Даже метро больше не вызывало у Габриэля прежнего отторжения, и вместо звука, напоминающего скрежет мела по доске, он повсюду слышал там голос Роуз.

Секрет затянулся слишком надолго, Эдуард опасался, что брат его не простит, если он не откроет ему правду в самом ближайшем будущем. Однако Габриэль был неуловим, он пропадал до трех часов ночи, горячо благодарил Эдуарда за то, что он выбрал Роуз на роль Далиды и заставил его согласиться на эту поездку. На смену Орианиному платочку на подушке Габриэля обосновался локон Роуз. Эдуарду все не удавалось улучить момент и объяснить брату, что к чему. Стоило ему только затронуть эту тему, Габриэль воздевал руки к небу и опять расхваливал Роуз. Если он и говорил об Ориане, то исключительно как о некой подруге, привязанность к которой сохранит на всю жизнь, а свою новую любовь считал знаком, посланным ему виолончелисткой с того света.

Словом, Габриэль был необычайно весел.

Тем не менее однажды вечером Эдуард сумел уговорить брата выслушать его.

Габриэль с безмятежным видом сидел в кресле и внимал исповеди Эдуарда, который предварительно налил брату бокал превосходного коньяка. Старший брат, подготовивший целую речь в оправдание того, почему они лишь сейчас решились рассказать Габриэлю о родстве Роуз и Орианы, был сбит с толку его спокойствием.

— Интересно, неужто я действительно такой тупица, каким вы меня считаете? — наконец заговорил Габриэль. — Сперва Сара с Аделаидой, теперь ты! Держу пари, ты выписал цветистую цитату из «Федры», чтобы убедить меня в своей невиновности.

Эдуард покраснел, не отводя взгляда от ухмыляющегося брата, а тот продолжал:

— Роуз — правнучка Орианы. Нам обоим было интересно, когда же вы соизволите нас об этом известить. Едва Антуан пригласил ее на ужин, мы заключили пари, что это произойдет сегодня. Расслабься, с разинутым ртом ты выглядишь глупо, — добавил он смеясь, после чего подошел к Эдуарду и обнял его. — Благодарю тебя, брат мой. Как я догадался? А так, конспираторы из вас никудышные. При всей своей меланхолии я без труда заметил, что вы с Антуаном и Сарой что-то замышляете. К тому же периодически до меня доносились имена Луизы, Виктуар… Потом я обратился к дядюшке Жоржу, и он добросовестно выложил мне все, что знал, ругая себя — мол, я не вправе раскручивать эту бобинную катушку — кажется, так он выразился. От Жоржа я и услышал имя Виктуар Рекамье.

Эдуард не мог произнести ни слова.

— Через пару дней после той памятной репетиции я увидел на твоем столе контракт. В нем стояло имя Роуз Рекамье. Конечно, это могло быть совпадением, и я полагаю, ты именно так и решил.

Вконец ошарашенный Эдуард неуверенно кивнул.

— Ты не обратил внимания? — прыснул Габриэль. — Просто невероятно!

— Контракт был все это время у меня, я никому его даже в руки не давал. Мы с Роуз подписали его несколько месяцев назад, я его, разумеется, читал, но ее фамилия совершенно не отпечаталась у меня в памяти… — признался Эдуард, которому вдруг стало ужасно смешно.

— Короче говоря, — перебил его Габриэль, — это и впрямь могло быть совпадением. Впрочем, я ни о чем не подозревал, хотя присутствовал на всех репетициях твоей дурацкой пьесы! На всех! Далида нон-стоп! Спасибо еще раз…

— Дурацкой пьесы, дурацкой пьесы… Нельзя ли повежливее?

— Ты прав, я шучу, тем более что с твоим сценарием, переводом, новыми аранжировками и тембром Роуз песни Далиды стали неузнаваемы. Французы откроют их заново, а американцы непременно полюбят. Возвращаясь к Роуз… Ее глаза, ее жесты! Инструмента у нее нет, но его отлично заменяет голос. Ориана выбрала виолончель, потому что та была громоздкой, а Роуз, напротив, не желала ничем себя отягощать. Она ничего не знала о своей семье, росла сиротой. Когда я рассказал ей о том, что мне известно, она захотела встретиться с Жанной. Увидев Роуз, та ахнула: «Ориана! Ты вернулась!» Это было так волнующе!

Братья растроганно обнялись.

Вскоре возвратились Антуан и Роуз, которая тотчас бросилась к Габриэлю и продемонстрировала ему свой снимок: улыбающаяся девчушка прильнула к матери, они сидят на пляже на первом фестивале «Бернинг мэн».

— Это единственная фотография, на которой мы запечатлены вдвоем! Благодаря всем вам, вашему коллективному безумию, я наконец отыскала следы своего прошлого! — воскликнула она.

— А я — следы нашего будущего, — откликнулся Габриэль, притягивая ее к себе.

На премьере присутствовали Пьер с Аделаидой, а кроме того, Джойс и все члены «Общества какофонии». Была здесь и Нинон, по традиции проплакавшая весь спектакль своего «малыша Эдуарда». Габриэль пригласил академика, который дал ему столько ценных советов, Изабель и весь коллектив «Радио Академия». Один лишь месье Лабрю, антиквар-мнемофил, остался в Париже, не пожелав пропустить аукцион, где предлагали исключительные воспоминания, касающиеся Мари Бель. Жанне также удалось присутствовать на выступлении правнучки Орианы. Дядя Жорж и Сэм Бердман ликовали. «Бамбино!» стал беспрецедентным триумфом, он был показан тысячу восемьсот раз и исколесил с гастролями США, Азию и Европу.

*

В следующем году Роуз выступала в «Бамбино!» на сцене парижского Театра дю Шатле, и Габриэль повел ее на «Федру», новую постановку которой давали в «Комеди Франсез». Он купил два билета в ложу первого яруса. Роуз села впереди, Габриэль в следующий ряд точно за нею и во время представления, под жаркие вздохи царицы афинской, дочери Миноса и Пасифаи, осыпал шею Роуз поцелуями.