Дядя Жорж согласился финансировать «Бамбино!» на пару с Сэмом Бердманом. Вернее, «согласился» — это еще мягко сказано, он был в восторге, причем в куда большем, чем все американские спонсоры, с которыми Эдуарду довелось иметь дело. Братья пригласили дядю на ужин, трапеза удалась на славу, и Габриэль, испытывая облегчение оттого, что разделил с кем-то свое бремя, терпеливо реагировал на шуточки Жоржа:

— Слыхал, твоя Сара ушла к Антуану? Бесстрашная девица! Забавно, никогда бы не подумал, что она авантюристка. Она по тебе сохла, правильно я помню?

Габриэль сдержанно кивнул.

— Вы с ней все равно не подходили друг другу. Но знаешь, я беспокоюсь за нее, этот Антуан раздавит ее морально. Что в нем хорошего, кроме цветистых речей? Готов поспорить, он из тех, кто всякий раз влюбляется по-настоящему и ныряет из одних отношений в другие счастливым, не в силах представить, что другому человеку после этого паршиво.

Он налил себе еще рюмку коньяка, а братья в задумчивости закурили.

— Сара крепче, чем ты думаешь, — наконец ответил Габриэль. — Именно это всегда меня пугало. Не то чтобы она мне не нравилась. Когда я взглянул на нее как на женщину, она показалась мне очень красивой. Но у нее есть сила, до которой мне расти и расти.

— Что-то я тебе не верю, — удивленно протянул Жорж. — Отступил из-за какой-то силы? Можно сколь угодно разглагольствовать постфактум, однако ты потерял ее, упустил, проворонил, друг мой. Так бывает. Мы все кого-нибудь или что-нибудь упускаем. Ну-с, детишки, куда же мне вас отвести?

Братья заулыбались, дядя любил обращаться к ним как к несмышленышам. Смолоду он не горел желанием обзавестись потомством, а когда Эдуард и Габриэль осиротели, на его плечи легла слишком серьезная ответственность. Потому-то Жорж и старался делать вид, будто ко всему относится крайне беспечно.

— Что насчет бара «Матис»? Я сто лет в нем не был. В последний раз мы заходили туда с тобой, Габриэль, у тебя тогда случился приступ гипогликемии или чего-то в этом роде, и… как бишь звали того симпатягу-официанта? Марсель? Иван? Жак? Ну, не беда, телят мы с ним вместе не пасли… В общем, он принес тебе копченого лосося. Бар находится в Восьмом округе, это единственный уголок Парижа, где головокружение лечат блинами!

Жорж заволновался, ему донельзя захотелось немедленно повидаться с Марселем-Иваном-Жаком. Они просто обязаны туда поехать! Габриэль сосмехом отказался, а Эдуард быстро надел пиджак, держа во рту новую сигарету. Когда Жорж опять затараторил, так и сыпля своими каламбурами, Эдуард уже стоял у двери.

— Ну, дядя, долго ты там еще?

Тот немедленно поднялся, чмокнул Габриэля в лоб, сунул несколько купюр в карман Нинон, чмокнул ее в обе щеки и присоединился к Эдуарду.

Сделав буквально пару десятков шагов, дядя и племянник очутились на улице де-Понтье. Жорж вытащил из коробочки, заклеенной пластырем телесного цвета, сигару, о которой быстро забыл, погрузившись в поиски адреса бара в телефоне. Наконец он поднял голову и закурил.

У дверей «Матис» никого не было, заведение стояло на замке. Прохожий-полуночник сообщил Жоржу и Эдуарду, что хозяин бара, Жеральд, недавно умер. Жорж приуныл, но не сдался, а поймал для них с Эдуардом такси и через десять минут жизнерадостно целовал Кати, входя в «Кастель» на улице Принцесс. Кати предложила выпить по бокальчику в обеденном зале с красно-белыми клетчатыми скатертями. Им повезло, в этот вечер там собрался весь Париж. Оперный певец исполнял арии в стиле бельканто вместе со своей дочерью и друзьями. Атмосфера была восхитительной. Эдуард в красках представлял себе финал своего мюзикла.

Дядя то и дело вскакивал из-за столика и отбегал поздороваться — в зал беспрестанно входили его приятели и знакомые. Лишь после нескольких бокалов Жорж угомонился, и Эдуард смог поведать ему о злоключениях брата. Дядя внимательно выслушал, достал из внутреннего кармана блокнот и записал все имена, которые назвал Эдуард: Ориана и Поль Девансьер, их дочь Луиза, Джакомо Франчезе и Жанна Дюффе.

— Если найдем дочь, Луизу, это будет уже здорово… В каком году она родилась, в двадцать седьмом? Не исключено, что она еще жива, ей сейчас должно быть восемьдесят восемь. Совсем молоденькая!

— Может быть, это она, — усмехнулся Эдуард, кивнув в сторону пожилой дамы, потягивавшей «Сьюз» за столиком в глубине зала.

— Что ты, это Марыся, она никогда отсюда не уезжала! Погоди, я схожу с ней поздороваться!

Ожидая дядю, Эдуард оглядел зал: оперный певец с трудом поднялся со стула, дамы смеялись. Жорж возвратился, и вечер продолжился до поздней ночи. Серьезные беседы чередовались с выпивкой, ее подносили хорошенькие официантки, которые хихикали над остротами Жоржа, не забывая бросать заинтересованные взгляды на Эдуарда. Дядя и племянник отправились по домам около пяти часов утра, когда гуляки обычно ищут такси на бульваре Сен-Жермен.

Эдуард был в восторге от проведенного вечера. Дядя пообещал прийти Габриэлю на выручку, и Эдуард не сомневался, что уж кто-кто, а дядя не подведет. Жорж знал всех и везде, ничто и никогда не могло ему помешать добиться поставленной цели.

— «Бессильны лекарства при неизлечимой любви», — продекламировал Габриэль брату, когда тот с гордостью представил ему результаты своих расследований.

— Нет, ты меня выслушаешь, и на этот раз до конца. Лекарства, как ты это называешь, не облегчат твою боль, но способны отвлечь внимание. Уже что-то.

— Я больше ничего не ищу, слышишь, Эдуард? Ничего. Я жду, когда пройдет время, когда воспоминания потускнеют, перегниют глубоко внутри меня. Каждый день я вливаю немного Орианы в эфы своего сердца, как Джакомо сыпал прогретый ячмень в ее виолончель. Я точно так же перемешиваю, стираю, очищаю, даже скребу.

— Что за образы! Да ты стал поэтом, Габриэль! Будешь и дальше перечислять синонимы к слову «обезжиривать» или позволишь мне договорить? Повторяю, я нашел Жанну. Жанну, которой не удалось спасти Ориану, но которая была рядом с той в последние минуты ее жизни. Жанна помнит ее, она совсем старенькая, но памяти не потеряла. Живет, кстати, в Нью-Йорке.

Габриэль ответил равнодушным жестом, с трудом скрывая свою заинтересованность.

— Нью-Йорк! Я пересек Атлантику, чтобы пройти по единственному имеющемуся следу, и что же? Брат меня даже доброго слова не удостаивает! Габриэль, ты не вправе так со мной обращаться.

— Помнится, когда погибли родители, ты тоже не очень-то пощадил мои чувства.

— Я всегда винил себя за это. И воспоминания о той ночи до сих пор не дают мне покоя, Габриэль.

— Прекрати называть меня по имени, я не на исповеди, — проворчал тот, прижимая ладони к вискам. — И врать, пожалуйста, прекрати, ты пересек Атлантику вовсе не ради меня, а ради себя, своего мюзикла, своей карьеры, своего успеха. Если ты вдруг заинтересовался Орианой, сомневаюсь, что к этому тебя подтолкнул альтруизм. Душевные порывы подобного рода тебе не знакомы.

Эдуард не хотел ссориться с братом — горячиться, выкрикивать в ответ что-то колкое, и так до бесконечности. Он пропустил упреки мимо ушей. Эдуард собирался помочь Габриэлю выйти из состояния, которое любой врач (от помощи специалистов Габриэль упорно отнекивался) назвал бы депрессией.

Габриэль, не брившийся несколько недель, в грязных спортивных штанах и футболке, сел на диван. Эдуард расценил это как желание его выслушать и не стал реагировать на бессмысленный выпад брата.

— Дядя дал мне ее адрес. Я прошел по Парк-авеню до угла Шестьдесят шестой улицы и представился швейцару. Тот проводил меня на сорок седьмой этаж. Дворецкий в парадном облачении распахнул дверь в гостиную, из окон которой открывался вид на верхушки деревьев Центрального парка. Я ждал, с интересом разглядывая резную деревянную отделку и богато украшенные кофры, эти неизменные приметы нью-йоркской роскоши. Минуты ожидания подарили мне превосходную идею для будущего мюзикла. Детство Эшли, моей героини, пройдет в такой вот квартире, где бесценная мебель только и ждет, чтобы ее опрокинуло мимолетное безумие… Впрочем, я отвлекся.

— Отвлекся, и это меня не удивляет, — ответил Габриэль, скрещивая ноги и откидываясь на диванную подушку.

Эдуард подавил вздох раздражения.

— Делая что-то для брата, в конечном итоге ты работал прежде всего на себя. Какие еще доказательства тебе нужны? Явившись потревожить бедную старуш ку, ты нашел место действия для своего первого акта.

— Меня проводили в комнату Жанны Дюффе. Она сидела в кресле у окна. Когда Жанна подняла на меня глаза, я тихонько подошел. О чем пойдет разговор, она уже знала. Я поведал ей о нашем деле, и Жанна сказала: «Я помню Ориану, помню ее недюжинную смелость, неукротимую силу. Как и я, она с нетерпением ждала окончания этой кровопролитной войны. Но вы, мой мальчик, вы так молоды… Вам-то это зачем? Полагаю, судьбой Орианы интересуется ваш дядюшка?» — «Не совсем, мадам, в нее влюблен мой брат». Жанна сняла очки в черепаховой оправе и озадаченно уставилась на меня. «Вы записали свои воспоминания, они есть в интернете… Габриэль, мой брат, нашел их. И не только их. У Орианы был один друг…» — «Итальянец? Джакомо, если мне не изменяет память?» Я кивнул. «То есть он выжил… Ориана всей душой на это надеялась. Она молилась, чтобы ее скрипичный мастер остался жить после этой гнусной мясорубки».

Между нами установилось молчание, наполненное эмоциями и воспоминаниями. Жанна заговорила вновь: «Приехав в США, я отправилась на поиски ее дочери Луизы. Они увенчались успехом, но встретиться с ней мне не удалось». — «Как так?» — удивился я, доставая телефон, чтобы сделать аудиозапись, совершенно позабыв, что специально ради тебя нацепил эти линзы памяти, фиксирующие все в мельчайших подробностях. «Я объясню, но сначала мне нужно понять. Ваш брат влюбился в Ориану?..» — «В ее шею, если быть точным. Он увидел ее на премьере в „Комеди Франсез“. Габриэль приобрел воспоминание зрителя, посетившего спектакль „Федра“ в сорок втором году, но его внимание привлекла не постановка и не Мари Белл, а шея и плечи Орианы. Целый год она составляет смысл его жизни». — «А как он узнал, что это именно Ориана? Пожалуйста, расскажите подробнее, вы уж извините мое любопытство, просто современные технологии для меня — темный лес. То, что я выложила в Сеть воспоминания о жизни в концлагере, заслуга внучки, это она обо всем позаботилась. Любезные молодые люди приехали сюда и увезли остатки моего прошлого. Я бы предпочла, чтобы они стерли их, но это невозможно, да и неправильно. Они правы, эти ребята из „МнемоФликс“, что побуждают нас делиться воспоминаниями. Поскольку отныне каждый может увидеть мои, их груз для меня уже не так тяжел. Полагаю, в этом и заключается долг потомков: облегчить память пожилых людей, передать ее новым поколениям, разделить прошлое между всеми нами и не дать ему кануть в забвение. Теперь, когда я больше не являюсь единственной хранительницей своих воспоминаний, я чувствую себя вправе отпустить их, отстраниться от них. Передать их — значит избавить себя от необходимости управлять собой».

Я ошеломленно слушал ее, не решаясь перебить и забросать вопросами. Какое-то время Жанна расспрашивала меня сама, и я рассказал ей твою историю, она рассмеялась, представляя тебя в Кремоне перед «большим ящиком» Джакомо. После войны она слышала о появлении сего армейского изобретения: с ней связались бывшие участники Сопротивления, которые хотели получить ее воспоминания, однако Жанна уступила доводам мужа — тот убедил ее не делать этого. Она любила его сильнее всего на свете, своего спасителя. Представь себе, Жанна вышла за офицера, возглавлявшего конвой, который освобождал Шлибен. Он был сыном промышленника, сумел развить дело отца до такой степени, что они жили то в Нью-Йорке, то в Юте, где располагались заводы. «У меня для вас кое-что есть, — оживилась Жанна, выдвигая ящик столика возле своего кресла. — Не сомневаюсь, ваш брат будет тронут. Когда я оставила мертвую Ориану в той лачуге, меня душили слезы, но нужно было идти дальше, чтобы выжить. Я надела ее пальто поверх своего и побрела по дороге. Когда после двух утомительных дней пути я добралась до американской базы, во внутреннем кармане пальто обнаружила платок, а на нем — письмо. Ориана берегла этот платок, вероятно, со времени своего заключения во Френе. Прочтите его вслух, мне нравится слышать эти слова». Я так и сделал. Вот он, этот платок, — добавил Эдуард, протягивая заветную вещь Габриэлю, который со слезами на глазах замотал головой.

— Я не могу, — пробормотал он, — прочитай ты.

— Моя дорогая маленькая девочка, моя малышка, которую я оставила, когда тебе не было тринадцати лет, твоя мать пишет тебе свое последнее письмо, моя дорогая Луиза. Завтра меня депортируют. Не плачь, вытри слезы, мои тоже больше не текут. Я уезжаю в уверенности, что твоя жизнь сложится счастливее моей и что тебя ждет совсем другая судьба. Ты будешь жить дальше, ты найдешь свой путь. Дорогое мое дитя, я заканчиваю свое письмо, слушая, как ты играешь Моцарта, и мое сердце выпрыгивает из груди. Прощай, любовь моя. Твоя мама, которая любит и защищает тебя, где бы ни находилась.

Габриэль разрыдался и обнял брата.

— Рассказывай, что было потом, — проговорил наконец Габриэль.

— Я закончил читать, и Жанна сказала: «Когда я приехала в Париж, город и его жители праздновали. Вместе с Максом, человеком, ставшим моим мужем, мы искали следы Луизы в военных документах, к которым он имел доступ благодаря своему статусу офицера американской армии. Сначала мы нашли адрес Поля Девансьера, мужа Орианы. В конце войны он был арестован и заключен в тюрьму. Мне удалось переговорить с ним. Поль был подозрителен и немногословен. Когда я показала ему платок, он не выдержал и открылся мне. Поль считал, что Луиза сбежала из интерната в Нормандии во время освобождения и уехала на юг. Ей было семнадцать, и обида начисто лишила ее желания воссоединиться с родителями. Все четыре года войны она чувствовала себя брошенной. Она мечтала уехать в колонии, в Америку, куда угодно, лишь бы подальше от них. Казалось, она впала в яростное отрицание и не хотела ничего слышать ни о Франции, ни о своей семье. Она выросла одна и больше не нуждалась ни в ком из родственников». Жанна замолчала, я взял ее за руку. Глаза Жанны были невыразимо печальны. Она не могла простить себе, что не сумела передать письмо получательнице. Она доверила эту миссию мне — на случай, если дочь Орианы еще жива.

— Так она нашла ее или нет?

— Нашла, но Луиза отказалась с ней встречаться.

— Что ты имеешь в виду? Объясни внятно, ты тут не сценарий пишешь, ты говоришь со мной, своим братом, о том, что для меня важнее всего. Почему Луиза, этот одаренный и воспитанный ребенок, захлопнула дверь перед лицом лагерной подруги своей матери?

Габриэль вскочил и начал ходить кругами. Эдуард призвал его успокоиться. Он пытался отвлечь внимание брата, втолковать ему, что у Орианы осталось потомство, а значит, ее жизнь не оборвалась и его ожидания оправдались. В глазах Габриэля вновь загорелся огонь. Эдуард старался как мог, чтобы знакомство с новой информацией прошло для брата наименее травматично.

— У меня нет ответов на все вопросы, Габриэль.

Тот хмуро посмотрел на него.

— Не взыщи, — продолжил Эдуард, — но ведь это твое имя, разве нет? В общем, — вздохнул он, — кое-что я все же нарыл. Луиза вышла замуж за посольского атташе, когда и как — не знаю. В пятидесятые годы они жили в Новом Орлеане при французском консульстве, именно там Жанна ее отыскала. Если ты согласен, я продолжу расследование, буду искать воспоминания и приносить их тебе.

Габриэль покачал головой, одолеваемый внезапно нахлынувшей усталостью и чрезмерным напряжением, которое опять охватило его. Предстояло начать все по новой, а он не был уверен, что у него хватит на это духа. Прошлое подобно листу бумаги: когда он становится слишком громоздким, мы его складываем. Неужели ему мало этого платка?

Брат говорил слова утешения, а Габриэль кивал в такт его голосу, который вдруг сделался очень далеким — очевидно, Габриэль задремал или у него закружилась голова. Недомогание длилось уже довольно долго, но он отказывался обращаться за медицинской помощью. Самым эффективным антидепрессантом для него было бесконечное погружение в воспоминания о счастливой Ориане, о ее выступлениях в переполненных залах… Он уснул. Эдуард накрыл его одеялом и ушел, оставив линзы и платок на тумбочке возле дивана.