Знаменательный день приближался. Поездка. Засвидетельствование счастья мэром. Свадьба. Костюмированный бал. Красивая одежда. Праздник любви. Радость. Танцы. Веселое застолье. Волшебный вечер.

Габриэль перечитал приглашение на бракосочетание Пьера и Аделаиды:

Скоро овдовеем!

Приезжайте 15 июня 2015 г. в Орнан, чтобы отметить это волнующее событие вместе с нами.

Орнан расположен на равном расстоянии от Парижа и Венеции, к югу от Безансона.

Дресс-код — бал-маскарад.

Заинтригованный топологической и насмешливой поэтичностью этого извещения, Габриэль, несмотря на горе, устремился навстречу безумию Аделаиды и кипучей энергии Пьера.

В квартире на Фобур-Сент-Оноре Габриэль, Эдуард и Сара готовились к отъезду в Орнан. В костюмы следовало облачиться сразу — Антуан предупредил друзей, что багажник у автомобиля крошечный. Сара пристально разглядывала свое отражение в зеркале, Габриэль уверял, что золотистое платье ей очень идет и гармонирует с маской, украшенной звездочками.

— А у тебя что за образ? — спросила она, наблюдая, как он примеряет цилиндр и поправляет черный галстук-бабочку, который надел к белой рубашке и черному костюму.

— Я в трауре, — ответил Габриэль с напускной серьезностью. — «Скоро овдовеем» в Орнане? Мне было не удержаться.

— «Похороны в Орнане»? Это и послужило тебе вдохновением? Мог бы переодеться Гюставом Курбе, хотя бы не так скорбно…

— Готов поспорить, твоя мачеха оценит мой выбор, — отозвался он.

Впервые за несколько дней Сара заметила, что Габриэль снова стал более или менее похож на себя. Должно быть, отыскал что-то приятное в воспоминаниях об этой Ориане, проявлять далее интерес к которой Саре было трудно. Она не догадывалась, что причина заключалась в ином — Габриэль оплакивал возлюбленную, и это было единственное извинение, подброшенное ему собственным разумом в оправдание участия в сегодняшнем экстравагантном мероприятии.

Сияющий Эдуард появился из своей комнаты в голубом атласном наряде Арлекина, шелковых чулках и мягких кожаных туфлях. Он исполнил пируэт, и все трое вышли из дома. Антуан уже ждал их за рулем арендованного красного кабриолета «триумф-геральд» с белыми кожаными сиденьями, который удачно сочетался с его костюмом венецианского дьявола.

— Ты едешь на свою свадьбу или на свадьбу Сариного отца? — сострил Эдуард, элегантно перемахивая через борт и устраиваясь на заднем сиденье.

— Кто знает? — загадочно ответил Антуан и встал, чтобы открыть дверцу Саре и помочь ей разложить на сиденье многочисленные воздушные складки платья. Габриэль тем временем пыхтел над передним сиденьем, пытаясь опустить его и перебраться назад к Эдуарду. В конце концов он перелез через него, ударившись коленом о рычаг переключения передач.

Когда все расселись, Антуан открыл бардачок и с гордостью выудил оттуда стопку аудиокассет— другие носители «триумф» не принимал. Эдуард выхватил кассеты из его рук и вмиг узнал подростковые сборники песен и композиций, которые они записывали ночами напролет у себя в спальнях либо получали в подарок от подружек, заботившихся о том, чтобы они не забывали о них на летних каникулах.

— Ого, ты все это нашел? Я смотрю, тебя и впрямь одолела ностальгия! Неудивительно, что ты губишь себя воспоминаниями. Я, по-моему, все записи выкинул…

Эдуард передал кассеты Саре, и та засмеялась, увидев на них почерк Антуана, прилежно надписавшего названия черным фломастером.

Машина завелась. Габриэль ошеломленно взирал на Париж, который этим субботним утром был таким же пустым, как и в 1940 году; здания османовской эпохи следовали одно за другим, точно женщина, проживающая различные периоды своей жизни, всякий раз немножко другая и немножко прежняя. По бульвару Распай докатили до «Кафе дю Дом» — любимого места встреч парижской богемы начала двадцатого века, и Габриэль опять подумал об Ориане, которая, должно быть, проводила здесь замечательные вечера после репетиций в доме на улице Гюйгенса. Смешивались эпохи, жанры и люди, живые и усопшие, его семья, семья Орианы, любовь, неудачи… Габриэль вздохнул, ощущая на лице дуновение ветра, колеблющегося в ритме мигающего красного сигнала светофора. Наконец они добрались до Южного шоссе.

Спустя без малого четыреста километров пути, опьяненные музыкой «Ганз», «Скорпионе», «Квин», «Мано Негра», «РЕМ», Принца и «Эй-Си-Ди-Си», они переслушали весь репертуар с 1988 по 1996 год, любуясь видами на лес Фонтенбло, Бургундию, великолепную средневековую богадельню — хоспис города Бона, рядом с которым пообедали, Сону, а также заново проживая свои самые яркие воспоминания.

Песня «Все идет как по маслу» заполнила площадь Гюстава Курбе в Орнане, и местные жители, греясь на солнышке на террасе бара с бокалами в руках, салютовали ими пассажирам «триумфа».

Выполнив безупречный контролируемый занос, Антуан припарковал автомобиль перед зданием мэрии. Он выключил двигатель, и голос Пластика Бертрана умолк на середине припева. Четверо друзей, со спутанными волосами и слезами, выступившими на глаза от чрезмерного смеха и езды против ветра, выбрались из машины и размяли затекшие ноги. Габриэль снова водрузил на голову цилиндр, остальные надели маски. Всю дорогу Габриэль и его брат провели, то цепляясь за подголовники передних сидений, то постукивая по ним в ритме барабанов, то закатывая глаза во время медленных песен и погружаясь в собственные воспоминания. Музыка обладает невероятной способностью точно воспроизводить интенсивность давних переживаний, радости встреч, печали разлук и первых потерь, на фоне которых слабеет детская вера в собственное всемогущество.

Аделаида ждала их на ступеньках мэрии.

— Персонаж с картины Курбе! — воскликнула она при виде Габриэля. — Хоть кто-то уловил намек! Свадьба в Орнане — это дико забавно, правда?

Расцеловав гостей, она подхватила под руку Сару — та была свидетельницей — и увела ее в зал бракосочетаний показать, где она должна будет стоять, а также вручить ей кольца.

Мэрия, старинный особняк XV века, была величественным строением. Эдуард, Антуан и Габриэль прогулялись вокруг нее в ожидании начала церемонии. Они прошли под двойными рядами открытых аркад, спустились к реке и полюбовались деревянными мостами и увитыми рододендронами и глициниями домами, фасады которых купались в водах Ду, словно возрождались и вместе с тем уходили в мир иной.

Аделаида попросила гостей явиться в мэрию как на бал, и зрелище получилось поразительное, сплошь пышные одеяния и замысловатые маски. Церемония дышала безрассудным весельем, да и мэр произносил слова, касающиеся взаимных обязательств будущих супругов, куда более задорным голосом, чем обычно.

Но вот обмен кольцами и поцелуями остался позади, и шумная компания перебралась в фермерский дом, который Пьер и Аделаида сняли для праздника. Дом был декорирован как венецианский дворец — разноцветные люстры в муранском стиле на потолке, репродукции картин Тьеполо и Веронезе на стенах, пурпурные бархатные драпировки на окнах, прекрасный сад, гондолы на берегу. Истинное очарование!

Габриэль поздравил Аделаиду, а та взяла его под руку и провела по залу и саду, подробно описывая детали убранства. Выяснилось, что она изучала историю искусств и право, а затем попыталась сдать экзамен на аукциониста, но потерпела неудачу. В конце концов Аделаида занялась оценкой антикварной мебели и сделала себе имя в Каннах, где провела большую часть жизни.

— В Каннах? В самом деле? — встрепенулся Габриэль, мгновенно возвращаясь в счастливые воспоминания о том, как Джакомо и Ориана колесили по Франции в кабриолете.

Мысли Габриэля ускользнули, и это не укрылось от внимания Аделаиды, которая вдруг сделала нечто удивительное: прижала Габриэля к себе и мягко помассировала ему шею. Он смущенно отступил на шаг, но Аделаида положила руки ему на плечи, сильно надавила на них и глубоко вдохнула, знаком веля Габриэлю следовать ее примеру. Сам не зная почему, он повиновался, почувствовал, как подкосились ноги, и плюхнулся на траву. Аделаида села рядышком.

— Жаль, я не голая, — хмыкнула она. — На этом фоне и в этом костюме ты выглядишь так, словно сошел с картины Мане «Завтрак на траве».

Габриэль с улыбкой снял цилиндр и позволил Аделаиде провести руками по своему лбу.

— Сара мне обо всем рассказала, — произнесла она. — Хорошая ведь девушка… Я тебя не понимаю.

— Вы говорите об Ориане?

— Можешь обращаться ко мне на «ты». А сам ты настоящий болван, об этом она мне тоже рассказала… Ты все еще одержим своей невозможной любовью? — Она принялась растирать ему виски.

Пряча лицо от гостей, Габриэль по-детски расплакался.

— Их подозрения верны? Она…

— Умерла? Да…

Воцарилось молчание. Габриэль глотал слезы. Собственное признание превратило его горе в озлобленность на весь мир.

— Зато вы — образчик духовности. Я, значит, осел, а все вы здесь, на этой ферме, — милые и добрые собачки из той же лафонтеновской басни, которые научились радоваться жизни, даже если она уродлива, даже если вы, Аделаида, выходите замуж, чтобы поставить в паспорте заветный штамп, а потом беспечно ждать смерти супруга. Вам ли давать мне уроки? Меня тошнит от вашей морали и мудрых советов.

Он попытался встать, но Аделаида удержала его рядом с собой.

— До чего же ты прозаичен и приземлен. Это невыносимо, дорогой Габриэль. Я говорю «дорогой», потому что ты нравишься Саре, и мне тоже нравится твой энтузиазм, твоя страсть, твое желание отделиться от мира, чтобы лучше управлять им.

Она не ослабляла давления на лицо Габриэля, хотя тот гневно мотал головой. Пожилая дама в белом платье с тюлем и оборками и молодой мужчина в траурном костюме, барахтающиеся в траве, — сцена была поистине гротескной.

Аделаида переместила руки на темя Габриэля.

— Ты совсем не понимаешь юмора? Семидесятилетний месье женится на мадам, которая старается забыть, что ей давно за шестьдесят? Ты хочешь, чтобы мы притворялись, будто ничего не знаем? Чтобы я корчила из себя юную девицу, а он — героя-любовника? В самом же деле, Габриэль… Мы только принимаем факт, что смертны, и штампы в паспортах тут ничего не изменят. И мы напоминаем себе, что лучше умереть молодым, чем старым: по крайней мере, друзья смогут прийти на твои похороны. В девяносто восемь лет уже некому проводить тебя в последний путь, тогда как ты присутствовал на всех погребениях, пережил все горести! Я считаю, это несправедливо.

— Значит, для вас церемония погребения важнее жизни? Получается, что вы живете единственно ради своих похорон!

— Чья бы корова мычала! — резко ответила она. — И вообще, я тебя, кажется, просила, чтобы ты перестал мне выкать. Вот скажи, ты сам-то что ставишь на первое место? Красивую тридцатилетнюю женщину, свою подругу, или некую иллюзию величия? Двуспальную кровать или склеп?

— У нее и склепа-то нет…

— Ты смотришь не в ту сторону, — перебила Аделаида, бросая взгляд на Сару, которая изящно отклонялась назад в танце и смеялась над шутками Антуана и Эдуарда. — Видишь их? Они смотрят, куда надо.

— Что за бред вы несете? Он мой брат, с Сарой мы знакомы, считай, десять лет, и между ними никогда ничего не было.

Я не о красавце-блондине, а о втором — небритом пройдохе.

Габриэль покачал головой, встал и попросил Аделаиду сохранить их разговор в тайне. Он еще никому не рассказывал о трагической судьбе, настигшей несчастную Ориану.

— Знаешь, мальчик мой, — отозвалась она, принимая протянутую им руку, — нигде нет правды, кроме как в литературе.

Аделаида ушла, а Габриэль стоял, обдумывая ее последние слова. Он разглядел зеленые пятна, оставленные травой на свадебном платье Аделаиды, и сказал себе, что она наверняка оценит это нарушение протокола, как только заметит его. Она беззастенчиво обрушила на него свой юмор и непринужденность, позволившие Габриэлю лучше понять ту глубокую искреннюю любовь, которую испытывал к ней Пьер. Эта женщина была подобна легкому ветерку.

Пировать было пока рано, Сара и Эдуард позвали Габриэля и попросили его сесть за пианино. Просьбу подхватили молодожены, и Габриэль заиграл «Минни-прохвостку» Кэба Кэллоуэя, а гости тотчас принялись петь. Радостная игривость этой сцены в саду Франш-Конте, пианино, обращенное к водам Лу, над которой заходило солнце, окрашивающее небо в розовый цвет, и немногочисленные облака, рассеянные мягкими закатными лучами, были незабываемы. Эдуард танцевал с Сарой, ее золотистое платье развевалось в отблесках угасающего света.

Габриэль, поглядывавший на брата и Сару из-за пианино, вдруг заметил, что и Антуан повернулся в том же направлении. Получается, у него целых два конкурента в любовной связи, которая его никогда не интересовала? Антуан подошел ближе, обнял Сару за талию и властно навис над нею, крепко схватив за руку. Выпрямившись, Сара больше не смотрела в сторону Габриэля.

Гости, кто прислонившись к дереву, кто — облокотившись на пианино, кто — сидя в гондоле, вместе наблюдали, как тонкий солнечный луч погружается в землю и галантно уступает место отражению полной луны в речных водах.

Ужин подали роскошный, каждый стол накрыли в честь того или иного венецианского художника.

Пьер и Аделаида были весьма общительными людьми, а их друзья из Пассажа Вердо — рестораторы, вышивальщицы, книготорговцы, парфюмеры, антиквары, продавцы игрушек — легко нашли общий язык с медработниками реабилитационного центра, которых они тоже пригласили на свою свадьбу.

Мать Сары явилась к десерту — она всегда и всюду опаздывала. Ее появление вызвало некоторое замешательство, но Пьер быстро исправил дело, сердечно обняв бывшую жену и воскликнув:

— Ты все-таки приехала! Ну, теперь я совершенно счастлив. Знакомься, это Аделаида.

Дамы поцеловались, Сара обняла обеих. Антуан открыл бал, пригласив мать Сары, та, в свою очередь, танцевала с отцом, а Габриэль — с Аделаидой. Эдуард, любитель паясничать, вальсировал сам с собой.

Танцевали долго и упоенно, тела сплетались под музыку, вышивальщица кружилась с медбратом, антиквар — с книготорговкой… С воодушевлением пели, исполняя оду жизни, ее безграничному удовольствию, ее вечному удовлетворению. Габриэль бродил от маски к маске и периодически погружался в глубокие раздумья, считая себя не вправе развлекаться, но Аделаида всякий раз вытягивала его из этой трясины многозначительным взглядом или жестом.

Что касается Сары, она провела необыкновенный вечер. С нею флиртовали все молодые люди, она танцевала то с одним, то с другим. Антуан, не в силах оторвать глаз от Сары, отвоевал ее у одного из соперников и закружил в танце, шепча на ухо слова, от которых на губах Сары играла улыбка. Потом Антуан позвал ее подышать свежим воздухом, и когда они вышли на улицу, она позволила ему поцеловать себя.

— С кем ты сейчас? С Катариной или со Светланой? — насмешливо спросила Сара, высвобождаясь из объятий. — А может, с Анастасией?

— С тобой, Сара. Исключительно с тобой, — ответил Антуан глубоким, серьезным голосом.

— Сколько раз ты говорил это девушкам? Не надоело повторять одни и те же фразы, одни и те же формулировки? Повторять поцелуи, сплетения пальцев, от которых по всему телу пробегают мурашки…

Она придвинулась ближе к Антуану. Обнявшись, они прошли в конец сада, ночь была ясная, Большая Медведица без стеснения подсматривала за их рандеву. Сара и Антуан улеглись позади гондолы.

— Один и тот же жар на коже, — шептала Сара, — отлетающие пуговицы рубашек, спадающие пиджаки…

Она раздевала его не торопясь.

Антуан пожирал ее глазами, в которых читались удивление и нерешительность. Вскоре он включился в игру и, распуская завязки ее платья, подхватил:

— Одни и те же ласки… напряжение, желание… поцелуи, нежность и бесконечные обещания…

Поездка домой началась мрачно. Накануне, перед тем как лечь спать, Габриэль увидел, что Сара и Антуан в обнимку возвращаются с берега. У Эдуарда с утра раскалывалась голова, и теперь он храпел на заднем сиденье кабриолета, верх которого пришлось расправить, чтобы не мокнуть под моросящим дождем. Габриэль отчужденно молчал. Сара и Антуан испытывали смущение, их руки соприкасались, когда Антуан переключал передачи. Они не знали, как себя вести. Обоим хотелось кричать о своем счастье, смеяться, целовать друг друга, благословлять Пьера и Аделаиду за то, что они устроили эту прекрасную свадьбу, но угрюмое настроение, царившее на заднем сиденье, мешало им это сделать.

В районе Дижона развиднелось, они притормозили и откинули верх, однако при этом крышу заклинило. Эдуард выругался сквозь дрему, перевернулся на другой бок, удобнее подложив под голову скомканную куртку, и снова уснул. Ближе к Осеру с неба опять посыпались мелкие капли, Антуан поморщился и с тревогой посмотрел на бургундские облака. Дождь припустил не на шутку, и Антуан съехал с шоссе, к ближайшему торговому центру.

Все попытки расправить крышу оканчивались безуспешно. Ситуация была настолько плачевной, что Антуана охватил неконтролируемый смех, который передался сначала Саре, затем Эдуарду. Габриэль продолжал безмолвствовать. Эдуард подтолкнул его в сторону тента игрового клуба, где они спрятались от непогоды. Идя туда, Габриэль попытался пнуть камешек, но промахнулся, что усилило общий смех. Бурлеск-квартет, состоящий из пары, находящейся в самом начале любовной истории, о которой они не задумывались прежде, непроспавшегося ворчуна и насупленного одержимого, удрученно смотрел на машину. Где-то на полную громкость раздавалась песня Рианны «Мы нашли любовь». На кожаных сиденьях «триумфа» образовались лужи, стук капель эхом отдавался от капота.

Антуан подошел к багажнику и достал бутылку шампанского, которую взял с собой по совету Аделаиды.

— У меня есть то, что нам нужно.

Они сели, бутылка переходила из рук в руки. Сара устроилась на коленях у Антуана. Когда Эдуард протянул шампанское брату, тот раздраженно отмахнулся.

— Габриэль, хватит скрытничать. Это длится уже несколько недель, и мы ничего не понимаем.

Тот упрямо не поднимал головы. Эдуард придвинулся и обнял брата за плечи. Габриэль отстранился, процедив:

— Не начинай, а? Отвяжитесь от меня!

— Он заговорил! — воскликнул Антуан, воздев руки к небу. — Боже милосердный, архангел Гавриил открыл уста свои, а уж что из них полилось, мед или горечь, это не столь важно! — И он одарил Габриэля ободряющим взглядом.

Габриэль расправил плечи, затем сделал глубокий вдох и повел речь сначала с трудом, потом все легче. Спутники слушали его затаив дыхание. Вопросов они не задавали, ведь настоящие друзья не лезут в душу, а просто обнимают тебя, чтобы заглушить твою боль и освободить тебя от нее хотя бы частично.

От Осера до Парижа дождь останавливал их не меньше десяти раз. Ливни следовали один за другим, едва давая время затормозить, и тут же налетали снова. Они решили ехать по второстепенным дорогам, чтобы легче было находить укрытие. В газетном киоске купили зонтики, которые ветер переворачивал, точно листья. Они благословляли дороги, усаженные платанами. Когда дождь затянулся на пятнадцать минут, друзья подъехали к кафе, и Габриэль продолжил свою исповедь, рассказывая обо всем в хронологическом порядке.

За Мелёном на небо опять вышло солнце, и в Париж они въехали торжественно, гордые своим нерушимым союзом.