Эдуард пытался выяснить причину перепадов настроения брата, который попеременно то излучал непоколебимую твердость, то поддавался неконтролируемой панике. Иногда Габриэль отвечал ему: «Смерть, только смерть от ужаса избавит. Иль так ужасно — более не жить?», цитируя реплику Федры из третьей сцены третьего акта.

В отчаянии Габриэль воображал, что до тех пор, пока о смерти Орианы никто не узнает, она останется жива. Им владело желание найти новые воспоминания о пребывании Орианы в концлагере. Если его сознание отрицало истину, подсознание больше не сомневалось в ней, и потому душевное равновесие Габриэля нарушилось. Его страдания длились непрерывно.

Пантеонизация приближалась, подготовка к ней была подобна чаше горечи. Четверых именитых бойцов Сопротивления должны были захоронить в светском храме великих людей во славу тех, кто пал без вести. У Орианы никогда не будет своей могилы, никто не сможет посетить ее могилу.

Первоначально Габриэль намеревался отправить результаты своего исследования в отделение Сопротивления в Венсене, дабы с досье Орианы сняли пометку «Д/о», но передумал. «Д/о» заменят на «Ум.»? Нет уж, спасибо. Отсутствие определенности было еще сколько-нибудь сносным.

По просьбе Эдуарда Сара довольно часто проведывала Габриэля и, как раньше отцу, привозила другу воспоминания с аукционов. Сара регулярно посещала «Друо» и прочие аукционные дома. Она купила редкое воспоминание о первом концерте, организованном Жаном Винером в 1921 году. Возможно, Габриэль найдет Ориану среди зрителей, пришедших послушать, как Стравинский играет на механическом пианино во время исполнения своей «Весны священной».

Кроме того, стараниями Сары Габриэль побывал в воспоминаниях о различных заведениях тридцатых годов — барах «Табарен», «Шехеразада», «Пуассон д’Ор» и «Казанова». Но ничто не могло вывести Габриэля из оцепенения. Даже вечеринка, организованная семейством Ноай в 1926 году в своем отеле на площади Соединенных Штатов неподалеку от Триумфальной арки, где беседовали аристократы, банкиры и художники и где, несомненно, бывала Ориана, ведь туда заглядывали Сати, Жорж Орик и Жан Кокто, не пробудила его к жизни.

До пантеонизации оставалось два дня, и Габриэль должен был на ней присутствовать. Коллеги с набережной Конти не узнавали его. Они помнили Габриэля как идеалиста с блестящим образованием, приятного и остроумного собеседника. Существо, которое теперь появлялось на работе каждое утро в девять часов и исчезало в половине шестого, почти не раскрыв рта за весь день, вызывало у них беспокойство. Ходили разные слухи, кое-кто даже насмехался над Габриэлем и его метаниями. Зачем он тратит жизнь на то, чтобы лелеять несбыточные мечты?

Антуан, тоже встревоженный состоянием друга, вдруг вспомнил, как Пьер, отец Сары, вновь обрел вкус к жизни благодаря его нелепому воспоминанию. У него в запасе имелось несколько, которые, по его мнению, должны были помочь Габриэлю воспрянуть. Он выбрал одно, посвященное Кокто, и передал его Саре, не объясняя стратегии, но утверждая, что располагает также воспоминанием о «Шестерке», группе французских композиторов начала двадцатого века, произведения которых исполняла Ориана. Он стремился воссоздать точные условия, позволившие Пьеру исцелиться от амнезии.

Габриэль оказался рядом с Кокто, в квартире Марсель, вдовы авиатора Ролана Гарроса, в самом сердце Пасси, на улице Рейнуар, в гостиной, превращенной в курительную комнату. Гости возлежали на циновках, неторопливо вдыхая дым, стены начинали раскачиваться, потолок — опускаться, мир погружался в некое призрачное измерение. Это воспоминание подействовало на Габриэля усыпляюще, он забылся сном и не проснулся к началу пантеонизации.

Так и не дождавшись Габриэля на улице Суфло, Сара отослала ему видео церемонии, а еще продублировала приглашение на свадьбу своего отца и Аделаиды на случай, если Габриэль об этом забыл. Озабоченная его апатией, Сара прибавила в сообщении: «Пожалуйста, приходи, мы будем рады видеть тебя в мэрии куда больше, чем в могиле».

Габриэль приоткрыл один глаз, прочитал сообщение и опять заснул под успокаивающий тонкий аромат опиумного дыма, витающего в воспоминании.