В архивах Венсенна, где хранились личные дела участников Сопротивления, Габриэль нашел досье Орианы Девансьер, урожденной Друэ, GR16P239428, и ее регистрационный номер — 43 109. Она была среди депортированных в Равенсбрюк, которых увезли туда шестого июня 1944 года, в день высадки союзников в Нормандии.

Из человека, из личности Ориана превратилась в число, последовательность из шести цифр на обложке пугающе тонкого досье. Габриэль наизусть помнил скорбные даты: шестого июня 1944 года — отъезд в Равенсбрюк; двадцать пятого сентября — перевод в Лейпциг; второе октября — перевод в Шлибен, который освободили пятнадцатого апреля 1945 года.

Он листал списки имен, дат, просматривал целые справочники, погружался в воспоминания. Из шестидесяти одной француженки, отправленной шестого июня в Равенсбрюк, сорок девять вернулись живыми. У Габриэля появился проблеск надежды. Десять женщин умерли, а вот в отношении Орианы никаких данных не было, все заканчивалось аббревиатурой «Д/о» — «Данные отсутствуют». Воодушевление Габриэля угасало, но он не прекращал исследовать маршруты в рамках этой топонимики ужаса: «Ra» — Равенсбрюк, «Lei» — Лейпциг, «Schn» — Шлибен… сокращения названий лагерей, совокупность этих сокращенных жизней.

Габриэль гадал, почему Джакомо, который выжил, который тоже был участником Сопротивления, не довел свои изыскания до конца. Почему он опустил руки? Как вышло, что судьба Орианы свелась к аббревиатуре «Д/о»? Габриэль поклялся себе, что не сдастся, даже если для этого ему придется просмотреть все воспоминания депортированных.

На портале «МнемоФликс», которому удалось убедить фонды и музеи депортации открыть на специальной платформе доступ к воспоминаниям выживших, Второй мировой войне был посвящен целый раздел. Габриэль занялся поиском женщин, депортированных в тот же день, что и Ориана.

Первое воспоминание — его владелицу звали Жаклин Беро — перенесло Габриэля во двор тюрьмы Френ. Жаклин была среди примерно шестидесяти женщин, которых солдаты на рассвете затолкали в автобус, и тот повез их на вокзал в Пантен на окраине Парижа. На протяжении всего пути через город Жаклин плакала, глядя, как перед ее глазами проплывают парижские улицы. Редкие прохожие смотрели на их автобус с испугом. Вокзал в Пантене сотрясался от криков, приказаний на немецком и французском языках, лязга вагонов, прицепляемых к локомотивам. Непрекращающийся гул страха и повиновения. Наконец женщин втиснули в длинный товарняк. Габриэль физически ощущал удары дубинок, которыми конвоиры осыпали их спины. Он снял шлем — боль была слишком сильной, — но быстро надел обратно, сознавая, что должен исполнить свой долг — стать свидетелем этой депортации. Как только дверь закрыли снаружи железными решетками, наступила адская духота. Никаких скамеек и сидений, разумеется, не было, лишь два ведра в углу, одно пустое, другое полное мутной воды, которая вылилась при первой же резкой остановке поезда. За этой остановкой последовало множество других, и женщины слышали, как добровольцы из Красного Креста пытаются передать им воду и немного еды. Наглухо запертая дверь не открылась ни разу.

Постепенно Жаклин привыкла к темноте и потным телам вокруг, шестое июня 1944 года во Франции выдалось чрезвычайно жарким. До Габриэля вдруг дошла вся нелепость одновременности высадки войск в Нормандии и этого путешествия обреченных. Спустя бесконечно долгие часы, возможно ночью, поезд снова замедлил ход, на сей раз плавно и тихо. Женщины принялись звать на помощь, но удары прикладами по металлическим засовам сразу заставили их замолчать. Внезапно в тишине зазвучал голос, чистый и чудесный, — кто-то исполнял «Аве Мария» Шуберта. Лица узниц повернулись на голос, дети перестали плакать, и даже Габриэль почувствовал умиротворение. Именно эту мелодию Габриэль и Эдуард выбрали для похорон родителей двадцать лет назад. Он испытывал невыносимую боль и наряду с этим утешение. Прозрачный тембр этой женщины с густыми черными волосами, лицом, проникнутым безмятежностью, несмотря на обстоятельства, успокаивал и его, и тех, кто внимал ей. Он узнал лицо Орианы, худое, с полузакрытыми глазами, полными слез. Спустя семь минут благоговейного внимания засовы на вагонных дверях загрохотали опять.

В воспоминаниях Жаклин Ориана больше не появлялась. Выходит, ее и вправду депортировали. Габриэль смотрел фильмы об этом периоде, читал очерки, свидетельства и даже романы, но вид Орианы, смирившейся со своей участью, без инструмента, который прежде сопровождал ее повсюду, без Джакомо, стал для Габриэля красноречивейшим воплощением депортации. Пока это представление не сочеталось со зрительными образами, звуками, запахами, пока оно просто имело вид строчек в реестре, в архивах Венсенского замка, среди старинных башен, оно воспринималось как часть истории. Теперь же, после просмотра воспоминания Жаклин Беро, Габриэль буквально не мог дышать. Он долго сидел, пытаясь прийти в себя, и размышлял, стоит ли глубже погружаться в воспоминания о самих лагерях. Однако других вариантов узнать что-нибудь о судьбе Орианы, кажется, не осталось, так что Габриэль щелкнул по значку соответствующей группы лотов и скачал их.

Воспоминания оказались размытыми и вместе с тем четкими, черно-белыми даже на фоне голубого неба, сумбурными и похожими одно на другое. В этом тревожном калейдоскопе Габриэль видел воспоминания о побудках, о перекличках в четвертом часу утра, когда женщины ждали по два часа, стоя на холоде в потемках, о вечерних перекличках, столь же долгих, особенно после двенадцатичасового рабочего дня, о супе, о хлебе, о надзирательницах, Aufseherinnen, об этих слишком молодых арийках, чьи кукольные лица за считаные недели превратились в маски беспощадности, необходимой для выживания. Он видел издевательства, принудительный труд, строительство дорог, рытье могил, возведение бараков, осушение болот, разгрузку вагонов, сортировку товаров…

Проведя в этих воспоминаниях почти месяц кряду, Габриэль превратился в тень самого себя, но так и не нашел ни единой зацепки, касающейся Орианы. Кроме Жаклин Беро, никто из депортированных шестого июня не оставил о себе памяти. Габриэль пересматривал воспоминания о бараках, о двухъярусных нарах, на которых женщины спали по двое, а иногда и по трое, но меланхоличные глаза Орианы, вернее, ее гордые, храбрые глаза не появлялись нигде. Габриэль молился, чтобы она не сдавалась и верила в свою счастливую судьбу. В то же время он понимал, что пережитые невзгоды не могли не подорвать сил Орианы. Габриэль тешил себя надеждой, что ей удалось бежать, но разум напоминал ему, что сведений о ее побеге в памяти Джакомо не было.

Как могла Ориана стать невидимой? Судя по архивным данным, большинство узников с номерами на 43 000 распределили в уже переполненный двадцать третий блок.

В конце концов он наткнулся на имя некоей Жанны Дюффе, которая, как и Ориана, прошла Равенсбрюк, Лейпциг и Шлибен. Ее депортировали в 1943 году, но она жила в одном блоке с Орианой. Габриэль погрузился в ее воспоминание под названием «Солидарность».

Он очутился в Revier — лагерном лазарете. Жанна была там рядом с Орианой, которая металась в лихорадке. Габриэль в страхе уставился на любимое лицо, покрытое красными пятнами. В изолятор Ориану поместили из-за подозрения на скарлатину. Насколько помнила Жанна, через два дня Ориане стало лучше, но медсестра-полячка не выпускала ее, утверждая, что Ориана все еще заразна. Лежа в лазарете, она ухитрялась делиться с Жанной своим пайком — шариком черного хлеба.

На глаза Габриэля выступили слезы, в его душе бились самые противоречивые чувства — от радости, что он обнаружил след Орианы, до ужаса от того, в каком состоянии она пребывала.

Ночью Габриэлю беспрерывно снились кошмары. Днем на работе он был подобен призраку, мечущемуся между офисным столом и студией звукозаписи. В ответ на расспросы обеспокоенного академика с острова Сен-Луи Габриэль соврал, будто его удручает процесс подготовки к программе пантеонизации — мол, после изучения стольких архивных материалов он ощущает себя выпотрошенным. Бессмертный не купился на эти россказни.

— Это все из-за вашей Орианы? — уточнил он, проницательно глядя на Габриэля.

Тот как можно небрежнее махнул рукой, и академик тактично сменил тему.

Жанна поделилась еще одним воспоминанием о своей лагерной жизни — эпизодом освобождения Шлибена. Накануне, пятнадцатого апреля 1945 года, Жанна и Ориана находились в бараке, по которому из-за сильной метели, столь неожиданной для середины весны, разгуливал ветер.

Примостившись на одной койке, они представляли себе, как вернутся домой. Ориана тревожилась о судьбе Джакомо. Пришел ли он тем вечером на репетицию? Вера, что она сумеет отыскать его, когда этот ад канет в прошлое, придавала Ориане стойкости. Она поведала Жанне про свою дочь Луизу, которая росла вдали от матери. Ориана надеялась, что в школе-пансионате, куда она отправила Луизу, с той обращались хорошо. Что касается Поля, тот перестал быть частью ее жизни, хотя она и упоминала его имя на допросах во Френе, стремясь отвести от себя лишние подозрения, ведь, будучи супругой такого человека, она никак не могла быть замешана в деятельности Сопротивления… Ориана пожала плечами, давая понять, что не желает иметь с Полем ничего общего и что отныне ее будущее — это Джакомо и Луиза.

Возвращения Жанны, которая была лет на пятнадцать моложе Орианы, никто не ждал. Она разругалась с родителями, ставшими настоящими королями черного продуктового рынка еще в те времена, когда ввели первые ограничительные меры. Летом сорок первого Жанна примкнула к субкультуре стиляг-зазу, о чем рассказывала Ориане, напевая «Я — это свинг» Джонни Гесса. Благодаря своей находчивости Жанна сумела довольно долго оставаться на свободе, но в сорок третьем году оказалась в лагере.

— Чертова война, — сплюнула она, кутаясь в тонкое пальто.

Хотя день за днем узницы занимались изнурительной сборкой противотанковых гранат и расчисткой дорог после недавних бомбежек, в душе у них теплилась надежда, что война вот-вот закончится. Пленные только об этом и шептались, а нацистов прямо-таки трясло после того, как союзники атаковали оружейный завод.

Наступила очередная ночь, голодные и утомленные тяжелой работой узницы легли спать. Около трех часов ночи снаружи послышались крики и топот. В половине пятого Ориана и другие вышли на перекличку, однако на плацу никого не было. Заключенные сбились в кучу и гадали, что происходит.

На рассвете в лагерь въехали четверо американских солдат на джипах. Выскочивший из машины военный объявил о наступлении союзников и о неизбежности капитуляции Германии. Женщины целовали друг друга и плакали от счастья. Далее солдат объяснил, что прямо сейчас армия США не имеет возможности прислать за ними грузовики, а потому они могут либо дожидаться прихода советской армии, наступающей на Восточном фронте, либо пешком добираться в Лейпциг, где расквартированы союзные войска. Несколько полячек тотчас принялись убеждать Жанну, Ориану и других интернированных без промедления отправиться в дорогу. «Кто угодно, лишь бы не русские», — говорили эти женщины.

Брели долго, под мощным снегопадом, в стоптанных башмаках. Через пять дней Ориана начала отставать от полячек, которых подгонял ветер свободы и боязнь быть пойманными Советами. Жанна помогала подруге идти, а той с каждым днем становилось все хуже. Они попытались укрыться в овчарне, но ее хозяева прогнали их, опасаясь за свое имущество. Спустя какое-то время Жанна и Ориана заметили у дороги заброшенную хижину, вошли внутрь, еле переставляя ноги, и вскоре забылись сном. Когда Жанна проснулась, Ориана, склонившая голову на плечо, уже не дышала. Жанна сложила руки Орианы на груди и прикрыла ей веки, молясь, что чья-нибудь милосердная душа похоронит ее подругу, после чего продолжила путь, леденея от холода, печали и изнеможения.

Габриэль застонал от отчаяния. Ориана. Его Ориана. Нет, нет, нет… Ну почему Жанна оставила ее в этой хижине?.. Ориана полежит еще немного и проснется. Обязательно проснется. Ради Луизы, ради Джакомо, ради себя. Именно так и никак иначе. Снежок, залетающий в окна, оживит ее. Разве можно умереть, когда свобода уже близко? Да как смеет Жанна городить подобную чушь? Зачем она это говорит? Чтобы нагнать пафоса? Выразить трагическую иронию? Подруга Жанны скончалась накануне победы ранней весной сорок пятого в какой-то жалкой лачуге? Звучало слишком жутко, чтобы быть правдой, и Габриэль просто не верил ее словам.

Чем дальше, тем больше он утверждался в мысли, что Ориана осталась жива. Габриэль то пребывал в унынии, то ощущал прилив энергии и собирался приняться за расследование с нуля, разыскать других свидетелей, других товарок Орианы по лагерю, чьи воспоминания непременно окажутся более достоверными. Почему бы не заглянуть в память узниц-полячек? Дабы не упустить ни единой мелочи, ему придется выучить польский, и что с того? Столкновение с невозможным не охладило пыл Габриэля.

Он заболел и провел неделю в бреду. Эдуард даже приглашал в дом врача, однако Габриэль отказался от каких бы то ни было лекарств, обвинив доктора и старшего брата в желании отравить его на манер ваффен СС.

— И не надейтесь! Я вам не подопытный кролик! — кричал он. — Поставьте мне лучше пиявок, этот метод лечения признают эффективным все, от Мольера до Флобера!

Понемногу придя в себя, Габриэль прекратил нести околесицу и погрузился в угрюмое молчание. Эдуард не понимал, что спровоцировало кризис. Он предложил позвать в гости Сару, но брат, едва услышав об этом, запаниковал и снова пришел в возбуждение, уверенный, что Сара придет наказать его. Этот эпизод продлил его болезнь еще на три дня, и только потом Габриэль постепенно снова стал прежним.