«Радио Академия» готовило серию программ, посвященных Жермен Тийон в рамках ее пантеонизации, намеченной на двадцать седьмое мая 2015 года, говоря иными словами, в связи с тем, что ее прах было решено перезахоронить в парижском Пантеоне — усыпальнице выдающихся людей Франции. Вместе с Тийон туда же должны были перезахоронить других участников и лидеров движения Сопротивления: Жана Зе, Женевьеву де Голль и Пьера Броссолетта. Габриэль собрал внушительное количество оригинальных документов и воспоминаний. Не забывая о долге сохранения памяти, министерство культуры поддерживало и поощряло распространение воспоминаний о Второй мировой войне, и потому энтузиазм общественности не ослабевал.

Воспоминаний, относящихся к деятельности Сопротивления, имелось в избытке, в базы данных приложения «МнемоФликс» они начали поступать практически с момента его запуска: те, кому удалось выжить, выразили готовность поделиться тем, что помнили, и внести лепту в благородное дело увековечения коллективной памяти о своей безумной храбрости.

Теперь Габриэль в мельчайших подробностях знал, как выглядел Париж во времена оккупации. Психоз по поводу возможной газовой атаки был столь велик, что на протяжении нескольких месяцев парижане передвигались по городу исключительно в масках, нередко украшенных кожаными или тканевыми накладками. В полуобморочном состоянии город едва дышал. Без людей и машин улицы, проспекты и бульвары казались огромными.

По обменному курсу за одну дойчемарку приходилось платить двадцать франков, хотя в реальности она стоила двенадцать. Немцы жили припеваючи. Габриэль видел, как они расхаживают туда-сюда в своих нарукавных повязках со свастикой, врываются в магазины нижнего белья и парфюмерии, эти символы парижской роскоши, и скупают шелковые чулки, духи, а также туфли-лодочки, конфеты — словом, все, что преподнесут своим благоверным, когда приедут на побывку.

Воспоминания Джакомо подпитывали исследования Габриэля и делали их уникальными. Одновременно с историями жизни Тийон, Зе, Броссолетта и де Голль Габриэль изучал, чем в военные годы занималась Ориана. Он открыл для себя новый аспект ее личности, идеально вписывающийся в уже составленный им портрет, — Ориана была человеком бесстрашным, стремящимся к успеху во всех своих делах. Для Габриэля Ориана воплощала сопротивление женщин, потерявших все, кроме храбрости.

Физическое преображение Орианы пугало и в то же время пленяло Габриэля. Ее лицо, по-прежнему красивое, ныне излучало отнюдь не музыку. Ориану захватили новые помыслы, и решимость ее взора внушала Габриэлю настоящий страх.

Чем занимался он, удобно располагаясь то в рабочем кресле, то у себя дома, на Фобур-Сент-Оноре, пока она сражалась — пусть не на фронте, но в своем городе?

Выйдя на Севастопольский бульвар под руку с Джакомо, Ориана прочитала новости в «Лёвр». На последних страницах газета рекомендовала женщинам, которые вызвались помочь бельгийским ссыльным, приютившимся на Северном вокзале, «наносить легкий макияж, иначе они будут неприлично выделяться на фоне этих беженцев».

— Ежедневная газета, печатавшая Барбюса и поддерживавшая Народный фронт! Как они смеют публиковать подобную чушь! — возмущенно фыркнула Ориана, повернувшись к Джакомо.

Она отшвырнула газету и вошла в вестибюль вокзала, где находилось множество женщин с детьми. На лицах читались тревога и усталость. Не теряя ни минуты, Джакомо и Ориана принялись помогать людям, утешать их, раздавать воду и еду. Вечером Ориана отправилась в центр размещения и сыграла на виолончели для этих обездоленных семей, которые слушали ее с благодарностью.

Ощущая в душе смесь ужаса и гордости, Габриэль выяснил, что движение Сопротивления имело куда больший размах, чем рассказывали в школе на уроках истории. В ответ на войну без боя француженки вооружились вуалями, сережками, прическами и тысячами разнообразных уловок, каждая из которых являла собой провокацию. Чтобы хоть как-то поднять соотечественникам настроение в эти неулыбчивые времена, женщины придумывали шляпки самых причудливых фасонов, возводили на голове невероятно высокие прически, словно поднимающие своих обладательниц в небо.

Изобретательность француженок не знала границ. Запрет на ношение кожаных сумок, производство которых было отменено указом 1941 года? В моду немедленно входит модель «Ограничения», шьется она из обычной клеенки и завязывается простым шнурком. В продаже больше нет шелковых чулок? Не беда, парижанки начинают красить ноги разведенной настойкой йода, которой дали ироничное название «Ни ниточки», а сзади на голени рисуют темную линию, имитируя чулочный шов.

С января сорок первого кожаные ремни для женщин не должны быть более четырех сантиметров в ширину? В моду тотчас входят узкие ремни! Мастера уже выставляют на продажу модель «Затягиваемся потуже».

Крупные дома мод адаптировали свои творения к новым реалиям, и их дерзость поражала Габриэля. Жанна Ланвен в декабре 1942 года посвятила коллекцию одному дню из жизни типичной парижанки. Так, в нее вошли удобное пальто «Стою в очереди», короткое платье «Сегодня вечером кое-куда иду» и одежда для дома «Греюсь» и «Вместо центрального отопления».

Сирену тревоги включали почти еженощно, хотя бомбежки были редки. Габриэль обнаружил удивительные сцены в воспоминаниях об отеле «Ритц» на Вандомской площади, бомбоубежище которого напоминало элегантную гостиную с добротно меблированными подвалами, где постояльцам предлагались меховые шкуры и спальные мешки от Эрме, Скиапарелли и Ланвен.

Джакомо и Ориана вступили в ряды Сопротивления в январе 1941 года. Джакомо участвовал в действиях третьего отряда, прикрепленного к «Фран-тирёрам и партизанам». О его деятельности Джакомо тоже оставил воспоминания, основной задачей отряда были железнодорожные диверсии в столичном регионе.

Ориана сотрудничала с Управлением воздушных операций, которое предоставляло жилье и обустраивало быт агентов, прибывающих из Лондона, снабжая их удостоверениями личности, талонами на питание и давая профессиональное прикрытие. Габриэль не сомневался, что, будь Ориана мужчиной, она непременно стала бы парашютисткой.

Красота, подвергавшая ее опасности в этом мире, полном представителей сильного пола, подчас превращалась в оружие. К примеру, Ориане не раз удавалось пройти через немецкие посты, возвращаясь с футляром для виолончели, полным фальшивых документов и подпольных газет, из Нормандии, куда она регулярно ездила навестить дочь Луизу, которую поместила в пансион.

— У вокзала Сен-Лазар, — рассказывала она однажды Джакомо и лондонским агентам, прятавшимся в подсобке мастерской, — только что взорвали железнодорожные пути, и пересадка пассажиров происходила в Батиньоле. Я как можно незаметнее приблизилась к немецким солдатам, отвечавшим за досмотр багажа. Французская полиция им помогала. Притворившись, будто запыхалась, я положила свою «виолончель» на тротуар, повздыхала, мол, она для меня слишком тяжелая, и с улыбкой попросила французского полицейского помочь мне донести ее до вагона, на что он галантно согласился. Так я миновала блокпост, и немцы были уверены, что французы только что проверили меня, а может, и арестовали. И вот результат, — с гордостью заявила она, распахивая футляр.

В процессе подготовки к радиопередаче о пантеонизации Габриэль тщательно отбирал истории о Сопротивлении, которые намеревался включить в интервью. Он участвовал в этой работе с большим рвением, однако его беспокойство росло, ведь Габриэль понимал, что рано или поздно воспоминания Джакомо об Ориане закончатся.

В день ареста Джакомо должен был встретиться с Орианой, которая репетировала пьесу Моцарта со своим струнным квартетом в квартире первой скрипки в доме девяносто восемь по бульвару Османа. Тем вечером они выступали в зале Гаво.

Это случилось двенадцатого мая 1944 года. Воспоминание Джакомо было убийственно точным. Подойдя к зданию, он почуял неладное. На соседней улице стояли два немецких грузовика, и Джакомо заподозрил ловушку, а потому миновал девяносто восьмой дом, даже не посмотрев в его сторону. Встревоженный, он продолжил путь до Сен-Огюстен и вернулся в свою мастерскую, надеясь, что Ориана сейчас там. Никого. Джакомо сел в кресло и обвел взглядом выстроенные в ряд скрипки и виолончели, теперь эти Страдивари и Амати казались ему бездушными кусками дерева, он нутром чувствовал, что Ориана к ним уже не прикоснется. Он ударил себя кулаком по лбу: «Какой же я трус! Почему смалодушничал и прошел мимо дома, в котором, возможно, в эту минуту допрашивают Ориану? Джакомо, Джакомо, чего ты ждешь?..»

Он вскочил, вышел из мастерской и запер ее, убежденный, что делает это в последний раз, а затем помчался обратно к бульвару Османа. В вестибюле Джакомо приветствовал знакомую консьержку и, не обращая внимания на ее предостерегающий жест, взбежал на два лестничных пролета по мягкому ковру, который уцелел здесь каким-то чудом. Джакомо толкнул створку приоткрытой двери в нужную квартиру. Едва он очутился в гостиной, трое немецких солдат повалили его на пол и заковали в наручники. Джакомо в отчаянии представил себе репетицию, которую грубо прервали эти негодяи.

Музыканты наверняка сидели полукругом, Ориана — справа от первой скрипки, в центре квартета. Прежде чем настроить инструменты, они положили партитуры на пюпитры. Сначала царила тишина, затем первая скрипка подала Ориане знак приготовиться. Зажав коленями виолончель, мерцающую в теплом успокаивающем свете лампы с пергаментным абажуром, Ориана ждала своего вступления, сосредоточенно занеся смычок. Скрипки и альт вполголоса начали затейливую мелодию квартета ре мажор, а потом Ориана заиграла аллегретто.

Увы, зрелище, которое предстало взору Джакомо, было бесконечно далеко от этого идеального образа. Инструменты разбиты, табуреты опрокинуты, партитуры валяются на полу. Лежа у ног солдат, Джакомо поднял голову и посмотрел на изуродованную виолончель. Ему хотелось силой мысли разорвать наручники, выпрямиться, подобрать инструмент, это страдающее тело с порванными струнами и отвалившимся грифом. Джакомо подумал о теле Орианы, которое, должно быть, подверглось еще более жестокому насилию, но тут получил удар прикладом по голове и потерял сознание.

Дальнейшие воспоминания Джакомо были крайне малочисленными. Несколько обрывочных о заключении в тюрьме Ла-Санте и последующем переводе во Френ. Джакомо арестовали за то, что он явился на репетицию, но после длительных допросов отпустили. Поскольку он был скрипичным мастером, его присутствие сочли вполне уместным. Другие воспоминания касались инструмента Орианы, который ему удалось забрать с бульвара Османа, проникнув в квартиру благодаря помощи сочувствующей консьержки. Из воспоминания в воспоминание Габриэль смотрел, как Джакомо восстанавливает виолончель и ждет возвращения Орианы, ее улыбки, ее смеха, который эхом разнесется по комнате, когда она расскажет ему, как обвела вокруг пальца этих проклятых фрицев… Чего, впрочем, так и не произошло.