Эдуард вышел из такси у здания «Нью-Йорк тайме». До отеля «Никербокер», недавно открывшегося на углу Бродвея и 42-й улицы, ему нужно было пройти всего один квартал. Он посмотрел вверх и ощутил согревающую силу города. Эдуард часто задавался вопросом, почему его друзья предпочитают Сохо или Вильямсбург и сторонятся Таймс-сквер. Сегодня он признался себе, что готов сменить аудиторию, чтобы покорить Бродвей. Та слава, которую он обрел к настоящему моменту, несопоставима с успехом ни в одном из этих популярных, но крайне взыскательных театров.

Далекий от социальных стереотипов, Эдуард любил этот район, с ним его связывали чувственные воспоминания молодости. Именно сюда он сбегал из театра Бруклинской музыкальной академии, где помогал Питеру Бруку ставить «Гамлета» с Адрианом Лестером, именно здесь встречался с американской подружкой, симпатичной блондинкой (ее имя он, к сожалению, успел позабыть), они вместе шли в кино и весело хрустели там попкорном.

Поселившись в скромном и удобном номере на двадцать втором этаже, Эдуард не мог налюбоваться видом из окна, этой вечной сменой неоновых реклам. После завтрака он спускался в вестибюль, где его уже ждал Сэм Бердман с готовым графиком дел на весь день. Неуемная работоспособность продюсера передавалась и Эдуарду. В дневные часы они вели переговоры с кастинг-директором, хореографом, сценографом и аранжировщиком песен Далиды, а вечера посвящали спектаклям и ужинам со спонсорами.

Они побывали в театре «Ричард Роджерс» на мюзикле «Гамильтон», рассказывающем историю независимости Америки в стиле рэп, и остались под впечатлением от игры чернокожих актеров, виртуозно изображавших Лафайета, Джефферсона и Джорджа Вашингтона.

Ужины со спонсорами поражали Эдуарда: у него не укладывалось в голове, что эти дамы из Верхнего Ист-Сайда и их богатые мужья вкладывают деньги в бродвейскую комедию с не меньшим удовольствием, чем делают ежегодные пожертвования Метрополитен-опере или Карнеги-холлу. Все восторгались проектом Сэма, Эдуард добавлял в него нотку парижской изысканности, которая необыкновенно нравилась спонсорам. Большинство из них выучили французский в университете или во время поездок по Европе и охотно на нем разговаривали, извиняясь за то, что так плохо им владеют, но, в сущности, выражали свои мысли прекрасно.

Эта непредвзятость новых знакомых убедила Эдуарда, что он сделал правильный выбор. Америка, и Нью-Йорк в частности, умела призывать к активным действиям, что, вероятно, объяснялось культом гипериндивидуализма, который Эдуард, подобно многим европейцам, привык презирать. Здесь он понял, что этот их культ вызывает в нем странное и противоречивое ощущение раскрепощенности. Разумеется, Эдуард отдавал себе отчет в том, что кажущаяся разнородность вкусов его собеседников объяснялась скорее поиском материальной выгоды, нежели эстетических принципов, и все же многообразие капиталовложений де-факто указывало на их нежелание подчиняться канонам. Хотя они обедали в своих клубах, где бытовали устаревшие правила: одни в «Космополитен», предназначенном для женщин, другие в «Метрополитен» или в «Юнион-клубе» в центре Пятой авеню, эта традиция никоим образом не мешала им пойти и выслушать исповедь проститутки-трансгендера в театре «Вест-Виллидж», если пьеса того заслуживала.

Эдуард чувствовал, что, экспортировав свой талант сюда, он узнает общество и самого себя куда лучше, чем если бы продолжал бороться за место в субсидируемом театре, при всей своей к нему любви и уважении.

Он просмотрел сообщения на телефоне и увидел ответ Роуз. Антуан настоял на том, чтобы он встретился с ней и, возможно, даже прослушал ее для своего мюзикла. Роуз предлагала Эдуарду присоединиться к ней вечером тридцать первого числа на вечеринке в честь Хеллоуина, организованной труппой «Больше не спи» в одном из отелей Челси. Дресс-код, добавляла Роуз, требовал нарядиться в стилистике Хичкока.

Как подобает театральному деятелю, Эдуард не боялся переодеваний и тотчас отправился на поиски специализированного магазина, которых в районе Вашингтон-сквер было пруд пруди. В парке стояла фантастическая красота, деревья с их красной, золотой и зеленой листвой выглядели как на картине. Коричневые каменные дома, окружающие парк, казалось, были погружены в нежную меланхолию.

Он пошел по Пятой авеню к магазину маскарадных костюмов и товаров для розыгрышей «Хеллоуин Адвенчер», не подозревая, какие тяготы его подстерегают. Четыре часа дня, Хеллоуин, страна, которая живет ради того, чтобы отмечать этот праздник. Вдоль тротуара выстроилась длиннющая очередь, Эдуард кое-как протиснулся в огороженное столбиками пространство. На протяжении последующих тридцати минут у него нашлось время вспомнить, до чего американцы любят очереди, — достаточно взглянуть на заградительные конструкции, возводимые по пути к паркам развлечений.

Наконец он очутился в тесном торговом зале. Там на полную громкость ревел хард-рок, а продавцы-готы в фосфоресцирующих контактных линзах, с пирсингом и татуировками имели изможденный вид. Эдуард схватил шляпу-котелок, кинохлопушку и несколько чучел птиц, которые он повесил на свой костюм, а потом выскочил из этого пекла.

Перед отелем к нему приблизилась молодая женщина в рваном зеленом одеянии с кровавыми пятнами, жемчужном ожерелье и коротком растрепанном белокуром парике. Образ довершали мазки губной помады на щеках.

— Так это ты, Эдуард, тот самый Эдуард, — заговорила она.

— А ты, стало быть, Роуз? Рад знакомству! Представляешь, ваше с Антуаном путешествие запомнилось ему больше всех прочих, а уж он-то поездил по миру! Вы молодцы, что не потеряли друг друга, редко кому удается поддерживать связь на протяжении десяти лет.

— Он предупредил, что ты много болтаешь, когда тебе неловко! — ответила Роуз, смеясь, и потянула его за рукав в сторону красной ковровой дорожки.

— Что правда, то правда! Ну Антуан, ну удружил! Все, ты меня окончательно смутила, и теперь тебе грозит словесный потоп. Рискуешь, Роуз…

— Да ладно, на долгие разговоры у нас все равно времени не будет, — отозвалась она, увлекая его за собой.

Роуз понравилась Эдуарду безоговорочно. Поправив выбившуюся из-под котелка прядь волос, он взял новую знакомую под руку и в буквальном смысле преклонил голову перед оригинальностью загримированного рослого швейцара в черном костюме с галстуком, светло-сером пальто и черной фетровой шляпе. Они вошли в помещение, похожее скорее на ангар, нежели на внутренний дворик отеля. Эдуард не растерялся, он знал Нью-Йорк, его подпольные пивные, его ночные клубы, спрятанные за дверями туалетов парикмахерских в Нижнем Ист-Сайде, его вечеринки на вертолетных площадках небоскребов Уолл-стрит.

По металлической лестнице Роуз и Эдуард спустились на просторную танцплощадку, где под музыку в стиле джангл извивались гости, одетые как персонажи фильмов «Холодный пот», «Окно во двор», «Психоз» или «К северу через северо-запад».

Роуз взяла Эдуарда за руку, они обогнули бар в глубине зала и поднялись по деревянной лестнице. Эдуард приостановился, но Роуз подала ему знак расслабиться. «Больше не спи» представляло собой концепцию эфемерного шоу, не ограниченного рамками танцпола. Роуз и Эдуард прошли через зал с коричневыми кожаными клубными креслами и вскоре увидели джазовый квартет образца сороковых годов. Вокалист в ажурных чулках и белом атласном халате с меховым воротником напевал в микрофон «Телефункен У47» песню Пегги Ли «Лихорадка» в сопровождении двух танцоров в париках и зелено-синем неглиже. Зрелище было завораживающим. Исполнитель спустился к зрителям и, пройдясь до чугунной ванны на постаменте, наполненной розовым полистиролом, погрузился внутрь, продолжая петь «Лгать — это грех».

Прослушав несколько песен, Эдуард и Роуз заглянули в следующую комнату, в углу которой компании фотографировались на круглой кровати с темно-красным бархатным покрывалом. Роуз пригласила Эдуарда присесть, похлопав рукой по бархату.

— Пожалуйста, щелкните. — Он протянул свой телефон корейской парочке, попросив увековечить эту сцену, и прилег, держа перед собой кинохлопушку, на которой вывел номер легендарного эпизода убийства в душе из «Психо».

Этажом выше безумие продолжалось. Четверо артистов стояли в стеклянном кубе и пили шампанское. Через пару мгновений обстановка вдруг накалилась. Даже не видев завязки, Роуз и Эдуард поняли, что назревает конфликт. Зрители хранили молчание, хотя актеры, марионетки, запертые в своем стеклянном домике, не могли их слышать.

Эдуард все запоминал, поражаясь хитроумию нью-йоркцев, сумевших создать мимолетное напряжение, комедию без слов, без начала и конца, континуум, завладевающий вниманием безбилетных пассажиров этого театра-поезда.

Вечеринка выдалась поистине головокружительной. На каждой площадке актеры на ходулях подводили гостей к лестнице, и те поднимались этажом выше. В какой-то момент Роуз и Эдуард очутились в узком гранатово-красном коридоре со светящимися окнами, за которыми руки в перчатках изображали мольбу, ласку или игру. По одной из комнат, заставленной ваннами с полупрозрачными занавесками, испачканными кровью, хаотично перемещались чьи-то фигуры.

Атмосфера становилась все более странной, а коридоры — все более темными. Калейдоскопическое изобилие движений, образов, огней и невообразимого шума будоражило рассудок Эдуарда, испытывавшего изумление и вместе с тем опустошенность. Его отношение к происходящему было двойственным — то перформанс казался ему дурновкусием, а зрители, выкладывающие в соцсети каждую секунду праздника, — смешными, то возвращал к выводу, что весь спектакль есть часть вселенной Хичкока, перенесенной в современность. Что у этой вакханалии общего с режиссером фильма «К северу через северо-запад»? Роуз, похоже, задавала себе те же вопросы, и Эдуард с одобрением отметил, что за весь вечер она ни разу не достала телефон. Впрочем, подумал он с внезапным отвращением, возможно, она надела линзы памяти (новейшая разработка, по словам Габриэля), которые позволяют записать на сетчатке и в мозгу все, что творится вокруг, а затем выставить это на продажу через «МнемоФликс». Эдуард невольно косился на Роуз, выискивая в ее глазах соответствующий блеск.

Под звуки духовых, исполняющих мрачный саундтрек к фильму «Холодный пот», нервозность Эдуарда делалась все ощутимее. Роуз почувствовала, что ему не по себе, и увела в другой зал. Тут воздух был прохладнее, а мигающие стрелки указывали, что отсюда можно выйти на крышу отеля. Эдуард наконец вздохнул свободнее. Он постарался овладеть собой и поблагодарил Роуз за то, что она привела его на эту… Эдуард запнулся, не желая произносить банальные слова вроде «потрясающую» или «необыкновенную» вечеринку.

Не дожидаясь окончания его фразы и видя, что ему уже лучше, Роуз предложила спуститься обратно, на танцпол. На подиуме танцевали красотки в боа из перьев и серебряных стрингах. Маскарад освобождал гостей от всяких условностей, и Эдуард тоже решил не слишком сдерживаться. Чучела птиц, прицепленные к костюмам, ритмично ударялись друг от друга, а влажные тела излучали мощный эротизм.

Было одиннадцать часов вечера, и праздник приобретал все более откровенный характер, парни, одетые в сетчатые майки, бесцеремонно обнимались, а танцовщицы продолжали свои малопристойные номера.

Около часа ночи Роуз предложила Эдуарду заглянуть в «Тао», огромный азиатский ресторан с ночным клубом в подвале — Хайди Клум устраивала там свое собственное шоу. Артист и танцор Микки, лучший друг Роуз, должен был в этом шоу выступать. Пешком они спустились в район Митпэкинг, улицы которого заполонили Супермены, Бешеные кролики, Женщины-кошки и прочие Бетти Буп. Несколько человек, единственные, на ком не было маскарадных костюмов, сновали среди прохожих и предлагали им всевозможные наркотики.

Роуз и Эдуард подошли к очереди, растянувшейся на целый квартал. Эдуард улыбнулся. Ночью везде действует универсальный закон — одни ждут, другие нет. Микки, которому Роуз заранее сообщила, что придет с Эдуардом, предупредил сурового охранника с невыразительным от грима лицом, и тот молча пропустил их. Хайди Клум, переодетая бабочкой, невероятная в своем облегающем голубом платье, танцевала с гостями вокруг подиума, по которому дефилировали бесстрастные модели в светлых париках, с землисто-серой кожей и малиновыми губами, одетые в бледно-розовые футуристические костюмы космонавтов, с их серебристых поясов свисали шлемы. В чем заключалась метафора и была ли она вообще, Эдуард вникать не собирался, однако не мог удержаться от смеха всякий раз, когда Роуз пыталась вывести Микки из образа, стоило тому пройти мимо них по подиуму.

Вечер они закончили в ресторане «У Каца» в Нижнем Ист-Сайде, угощаясь сэндвичами с пастрами совместно с другими участниками маскарада, чей грим потек от недавно начавшегося дождя. В обеденном зале, где стены были увешаны фотографиями владельца ресторана в обществе известных артистов, звучал «Дом восходящего солнца». Песня, время суток, Хеллоуин, их с Роуз костюмы — все навевало на Эдуарда тоску, усилившуюся после того, как вслед за «Энималс» из динамиков раздались аккорды «Не подведи меня» группы «Битлз» — композиции, которую он слушал на повторе снова и снова, когда это случилось. Он еще никому об этом не говорил. Ни Антуану, ни младшему брату. Но лицо Роуз, снявшей парик кинематографическим жестом (режиссер подростковых фильмов девяностых наверняка смонтировал бы его в замедленном темпе), ее прекрасные светлые волосы, которые наконец освободились от нейлоновых кандалов и раскинулись по плечам, — это лицо пробудило у Эдуарда желание открыть душу. Роуз вела себя так, словно заранее знала, что за историей он намерен поделиться. Эдуард оцепенело уставился на нее.

— Антуан тебе рассказал?

Она ответила ему недоуменным взглядом.

— О ночи двадцать четвертого декабря?

Эдуард настойчиво искал подтверждения своей догадки в глазах Роуз. Не видя его, он взял сэндвич, который только что принес официант в фирменной футболке «У Каца», и продолжил:

— Был сочельник. Мои родители пригласили Антуана покататься с нами на лыжах. Они делали так каждый год с тех пор, как его отец ушел из дома, а мать думала только о том, где найти ему замену. В пятнадцать или шестнадцать лет Антуану осточертело проводить каникулы в Перше с бабушкой и дедушкой, пока мать улетала с очередным любовником на Мальдивы или Сейшелы, а возвращалась вся в солнечных ожогах и с разбитым сердцем. Не знаю, зачем я в принципе завел об этом речь, — поморщился он, приходя в себя и замечая, что мысли Роуз витают где-то вдалеке, хотя выражение ее лица по-прежнему остается заинтересованным.

Трек сменился, и зазвучала «Мечтая о Калифорнии». Откровения Эдуарда погрузили Роуз в воспоминания о собственном детстве.

— Возможно, именно поэтому мы с Антуаном так хорошо поладили, — пробормотала она. — Моя мама тоже думала о чем угодно, только не обо мне — ну, в те несколько лет, что находилась рядом. Она уехала, когда мне было шесть, и больше я ее не видела.

Миндалевидные глаза Роуз замигали часто-часто, на кончиках ресниц появились черные капельки туши. Когда Элвис Пресли запел «Не могу не влюбиться», она сдалась. Эдуард протянул руки через стол и взял ладони Роуз в свои. Теперь они оба плакали, сами не зная почему — то ли вечер выдался слишком волнительным, то ли встреча с прошлым слишком тяжелой.

Роуз взяла две грубые коричневые салфетки и дала одну Эдуарду. Тот смотрел на нее, смеясь сквозь слезы.

— Ума не приложу, что с нами происходит, — сказал он, пытаясь высморкаться так, чтобы не поцарапать нос шершавой бумагой.

— Я расчувствовалась от собственных переживаний, но твоих эмоций пока не понимаю. — Она улыбнулась. — Ты был влюблен в мать Антуана? Почему это так много для тебя значит?

— Вовсе нет, — тоже улыбнулся он, несмотря на слезы.

Двадцать лет прошло с тех пор, как Эдуард в последний раз ощущал их теплый соленый вкус. В тот самый вечер.

— Мои родители погибли в ночь на двадцать четвертое декабря. Во время той поездки, куда мы пригласили Антуана.

Роуз сжала его пальцы. Проходивший мимо официант осведомился, все ли у них в порядке.

— Да, все хорошо, — ответили они в унисон.

Официант отошел и задал тот же вопрос компании за соседним столиком. Голос официанта напоминал робота, и в этом не было ничего удивительного — часы показывали пять утра, и человек явно валился с ног после ночной смены.

Эдуард продолжил свой рассказ:

— Днем мы катались на лыжах, погода была великолепная. Вечером стал порхать снежок. Мы с Антуаном взяли моего брата Габриэля, которому тогда было десять лет, и потащили его на ледник Гранд-Монте, хотя брат боялся, а родители запрещали нам ездить вне трасс Шамони без сопровождения. Но я там уже все разведал, раз десять точно съехал, да и лет мне было всего шестнадцать, страхи младшего брата не имели для меня значения, тем более что мы с Антуаном развлекались на полную катушку. Габриэль, как мог, тащился за нами, увязая в сугробах… Мы же хохотали, соревнуясь, кто ловчее съедет. Последним рейсом канатной дороги мы вернулись на станцию, и тут начался настоящий снегопад. Зайдя в дом, мы с Антуаном рухнули в гостиной на диван перед камином, который Нинон — она живет с нами со дня моего рождения — затопила около четырех часов, дожидаясь нашего возвращения. Родители были в бешенстве. Мы пришли поздно, а ведь они обещали Габриэлю, что возьмут его с собой в поездку за последними рождественскими покупками. Мы жили в шале на севере Шамони, в Ле-Пра. Усталый Габриэль поплелся на улицу, сел на заднее сиденье «рейнджровера», и они укатили втроем. Ехать было совсем недалеко, но по серпантину. Шесть вечера, а их нет и нет. Нинон сердилась, что не успеет приготовить ужин, а о начинке для индейки и говорить нечего, будет только фуа-гра, а с индейкой повременим до Пасхи. Мы с Антуаном гоготали, покуривая на балконе и посмеиваясь над Нинон.

Бросив взгляд на Роуз, чьи брови нахмурились, а уголки рта опустились, Эдуард продолжил:

— Спустя десять минут появился Габриэль. Из-за стеклянных дверей мы видели, как он шагает по дорожке, весь в снегу, волосы взъерошены, глаза дикие. Мы принялись глумиться над ним, выкрикивать всякие глупости, потешаться над его походкой. «Ау, парень! Удрал, что ли? Оставил стариков в городе, а сам сбежал?»

Из динамиков послышалось «Удовлетворение» группы «Роллинг Стоунз», но ни Роуз, ни Эдуард этого не заметили.

— Белый, будто призрак, Габриэль отворил дверь. Нинон кинулась к нему, стала целовать и гладить по голове. Из рассеченной брови Габриэля сочилась кровь. Мы с Антуаном осеклись и подбежали ближе. Габриэль разрыдался и рассказал об аварии, о шинах, которые папа не сменил на зимние, о маминых упреках, о том, как папа вел машину зигзагами, доказывая ей, что полностью контролирует ситуацию, об обледенелом участке дороги, о повороте, о том, как папа крутил руль, пытаясь удержаться на проезжей части, о падении и об ударе, о стволе дерева и о том, что ничего дальше не помнит. Бедный ребенок икал, и его слезы смешивались с кровью, капающей с брови на щеку.

Роуз с трудом сохраняла самообладание.

— Дорога пустовала, а те немногочисленные шале, мимо которых мы проходили по пути к машине, были залиты светом. Ярко горящие фонари у крылец, смех, споры, дым из печных труб, семьи, чье счастье причиняло боль нам, осиротевшим в мгновение ока… Перед тем как выйти из дома, Нинон позвонила в полицию, и когда мы добрались до места аварии, патруль уже был там. От столкновения бампер смяло, отец лежал на руле, продолжая сжимать его руками, на виске у него засохла кровь. Мама на заднем сиденье откинулась на подголовник, ее лицо оставалось невредимым, по всему пальто валялись осколки стекла. Казалось, она спит, одновременно умиротворенная и охваченная ужасом. Нинон обняла нас троих, и мы долго плакали. Затем она подошла к полицейским и назвала им наш адрес. Раздавленные горем, мы воротились домой. Дядя Жорж, брат отца, жил в самом Шамони, в отеле «Альпина». Ему немедленно сообщили о несчастье, и он сразу же приехал к нам.

Роуз крепче сжала руку Эдуарда. Дождь прекратился, и на мокром асфальте появились отблески рассвета.

Наступало утро. Они распахнули дверь на улицу и неторопливо зашагали, минуя припозднившихся гуляк в костюмах Гарфилда и громадных жуков. Ноги сами вели Роуз и Эдуарда на восток, к Деланси-стрит. Они дошли до Вильямсбургского моста, уселись на розовых перилах пешеходной дорожки, лицом к Манхэттену, и принялись наблюдать за восходом солнца. Типовые кирпичные дома вдоль реки выделялись на фоне белокаменного Крайслер-билдинг и стеклянно-стальных фасадов прочих небоскребов.

Тронутая этим невероятным вечером, Роуз положила голову на плечо Эдуарда. Он поведал Роуз о мюзикле, который сочиняет по заказу продюсера Сэма Бердмана. Роуз восхищенно присвистнула. Эдуард предложил ей принять участие в прослушивании. Сила личности Роуз, ее лицо и голос подарили ему тысячу идей для создания образа главной героини. Эдуард намеревался поведать историю итальянца из Бронкса, открывающего для себя пение, танцы и любовь, а фоном будут идти песни Дал иды. Роуз предстояло попробоваться на роль недоступной красавицы из Верхнего Ист-Сайда, на взаимность которой герой совершенно не рассчитывает. Эдуард отправил Сэму сообщение с предложением встретиться во второй половине дня. Волнение Эдуарда и Роуз сменилось общей мечтой о предстоящей им обоим головокружительной карьере.