То же самое произведение Габриэль услышал, переступив порог антикварного магазина. Сара уговорила друга сходить к Лабрю — по ее мнению, лишь этот эксперт был в состоянии переписать воспоминания Джакомо на современный носитель, тем более что она уже видела его за работой.

Гастон Лабрю весьма удивился новой просьбе, связанной с «Федрой», — он не ожидал, что молодая нахалка, которая несколько месяцев назад уговорила его отдать ей воспоминания о спектакле, явится опять. Габриэль, запутавшийся в Сарином вранье, напрочь позабыл легенду, будто в этих воспоминаниях фигурирует член «их» семьи. Свою оплошность Габриэль компенсировал, передав Лабрю мягкие пупырчатые конверты со всеми имеющимися у него воспоминаниями о «Федре», и антиквар пошел ему навстречу, радуясь, что пополнил свою коллекцию вторым актом спектакля, который Габриэль охарактеризовал как незабываемый, ведь в конце у зрителя будет шанс посмотреть на Мари Бель после премьеры. Габриэль спокойно расстался с этими воспоминаниями, ощущая, что они запечатлелись в его памяти навсегда. Еще Габриэль испытывал определенное садистское удовольствие, представляя себе, что кто-то другой тоже влюбится в Ориану, бросит все силы на ее поиски, доедет до Кремоны и обнаружит в доме Клаудии «большой ящик», а содержимое-то его — сюрприз! — уже изъято… Странное дело, но теперь Габриэль чувствовал себя менее одиноким, чем прежде. Он ухмылялся, воображая себя Немуром, который выигрывает турнир и завоевывает сердце принцессы Клевской.

Беседа с антикваром пошла Габриэлю на пользу, он понял, что встретил родственную душу — ими обоими руководила та же страсть, что и коллекционерами-мнемофилами. Если Антуан и Сара были скорее потребителями воспоминаний и не видели эстетики в том, что делали, то Лабрю занимался этим в первую очередь ради искусства.

Следующая встреча состоялась через неделю. Антиквар скопировал воспоминания Джакомо с перфокарт, однако был чрезвычайно удивлен самим фактом их существования. Как сумел итальянский скрипичный мастер перенести свою память на перфокарты в те времена, когда об этом методе практически никто не знал? Выходит, слухи о том, что военные достигли успехов в данных разработках, были правдивыми… Габриэль, которого мало интересовали эти вопросы, для проформы выдвинул несколько гипотез и быстро сменил тему.

Лабрю настоял, чтобы Габриэль проверил, как получилось, и посмотрел хотя бы одно воспоминание в его магазине. Тот стал отнекиваться — мол, шлема при себе нет, но антиквар одолжил ему свой. Скрепя сердце Габриэль надел его и приготовился погрузиться в неизведанное.

Джакомо сидел за столиком брассери — судя по всему, это было заведение Липпа. Расположившись в правом углу, он видел всех, кто приходил и уходил. Джакомо заказал пиво и селедку с картошкой в масле, которое щедро поперчил и потом обмакивал в него хлеб. Габриэлю не хотелось дальше смотреть это воспоминание при антикваре. Сняв шлем, он горячо поблагодарил Лабрю, подтвердив, что все идеально, и откланялся, а Лабрю уже вставлял в шлем воспоминания о «Федре».

На улице Лежандр Габриэль сел на семьдесят четвертый автобус и доехал до пассажа «Вердо». В снятом помещении царила суматоха — Сара помогала отцу и Аделаиде обустроить букинистический магазинчик. Габриэль тотчас включился в работу. Аделаиду он видел впервые, и она приятно обманула его ожидания. Раньше Габриэль думал, что Аделаида — какая-то чокнутая из квартала Шайо, а она оказалась приятной дамой лет шестидесяти, с певучим акцентом и открытым лицом. Пышные вьющиеся волосы, украшенные жемчужными заколками, придавали ей более молодой вид.

Картина, которую являл собой их квартет, была смешной и трогательной. Восседающая на стремянке Аделаида расставляла по стеллажам альманахи и иллюстрированные книги, то и дело затягиваясь ментоловым «Вог» и оставляя на мундштуке следы помады; бодрый и свежий Пьер в льняной рубашке ежеминутно советовался с ней насчет того, куда поместить ту или иную мелочевку, а запыхавшиеся Сара с Габриэлем сновали туда-сюда между рестораном, временно превращенным в склад, и будущей книжной лавкой.

Улучив минутку, Габриэль рассказал Саре, что перенос воспоминаний Джакомо прошел удачно. Она ответила восторженной улыбкой, вытирая со лба пот. Когда все коробки были перетащены и разобраны, Габриэль заторопился — ему срочно требовалось вернуться на набережную Конти.

Аделаида не могла взять в толк, какую работу можно выполнять в академии, если ты не академик. Пьер проводил Габриэля взглядом и пробормотал:

— Симпатичный парень.

— Вот только Сару даже не замечает, — насмешливо вставила Аделаида.

Сара вполуха выслушала комментарии Аделаиды о том, что Габриэль притворяется, будто любит женщину, жившую в двадцатые годы прошлого века.

— Я попытаюсь урезонить его при следующей встрече, — пообещала она, понимая, что в словах Аделаиды есть доля истины.

— Если кого и надо урезонивать, то не его, а тебя, дорогая, — ответила Аделаида и воткнула кончик ножниц в картонную коробку.

Габриэль поднялся в радиостудию на лифте. Последние недели он не отличался особой усидчивостью и надеялся, что интервью со специалистом по Меровингам. для которого он готовил вопросы, уже завершено и что он сможет погрузиться в память Джакомо.

На его удачу, специалист как раз выходил из комнаты звукозаписи. Изабель неодобрительно взглянула на Габриэля, но тот лишь пожал плечами и шепнул, что раздобыл кое-что о Федре — так они с Изабель условились называть Ориану. Начальница была готова покрывать его, но требовала, чтобы он держал ее в курсе. Они вошли в ее кабинет. Габриэль, сияя, рассказал Изабель о красоте Орианы и любви скрипичного мастера. Директриса позволила себе отнестись к достижениям Габриэля несерьезно, тот обиделся. Изабель извинилась. Габриэль, бесхитростный по натуре, быстро простил ее и ушел счастливейшим из людей. Теперь он мог с легким сердцем просматривать воспоминания Джакомо об Ориане сколько угодно раз, чем и занялся, не откладывая. Габриэль поудобнее устроился в своем рабочем кресле с откидной спинкой и вернулся в заведение Липпа.

Джакомо в задумчивости смотрел на дам, которые, бойко поглядывая по сторонам из-под шляпок клош, передавали жакеты метрдотелю, на кавалеров, чья карьера уже давно и успешно сложилась. Еще он наблюдал за здоровяком — тот сидел за столиком один, уплетая свиную рульку с чечевицей. Столовая салфетка, повязанная на шею, закрывала его объемистый живот. Кончик острого ножа пронзал мясо и звякал о тарелку.

Внимание Джакомо переключилось на входную дверь. На пороге возникла Ориана под руку с мужем, блистательная в простом, но элегантном костюме. Ее волосы были перехвачены повязкой «чарльстон», с бриллиантовой брошью и ниспадающим на висок черным пером. Ориана смеялась над остротой, которую только что произнесла худосочная дама в приталенном пальто и с высоко поднятыми волосами — знаменитая Арлетти. Еще Джакомо узнал кинокомпозитора Жана Винера, а также Габи и Робера Казадезюс, самую модную супружескую пару пианистов 1935 года.

Торжественное появление этой компании ничуть не удивило Джакомо. Ориана упомянула, что с мужем и друзьями пойдет ужинать к Липпу. Прислушавшись к своему сердцу, скрипичный мастер решил отправиться туда же, чтобы разделить с нею этот вечер.

Учтивые официанты сдвинули столы, и дамы с удобством расположились на мягких банкетках. Джакомо хвалил себя за правильно выбранное место — отсюда он мог свободно смотреть на Ориану, которая украдкой бросала на него ответные взгляды.

Габриэль не понимал Джакомо. Что за удовольствие — видеть, как любимая женщина то беседует с мужем, то стреляет глазами в твою сторону? Возможно, Джакомо не ревновал, зато Габриэль ревновал вдвойне, и ему делалось не по себе. Собственное отношение к происходящему тоже вызывало у него недоумение. Неужто мораль стала для него настолько важна, что он более не выносит двуличия и обмана? Габриэль припомнил то, что знал о своей прапрабабушке Сюзанне: в тридцатые годы она ушла от мужа, чтобы выйти за собственного зятя, и пришел к выводу, что добропорядочность — свойство человека, а не эпохи, в которую он живет.

Джакомо доел крем, вытекший из пирожного мильфей, и попросил счет. Арлетти со своими уморительными шутками усиливала и без того шумную атмосферу заведения, а видеть Поля Девансьера, приклеившегося к жене, Джакомо было тяжело.

Файлы с воспоминаниями не были ни датированы, ни поименованы, и потому Габриэль не мог упорядочить их до начала просмотра. Жизнь Орианы предстала перед ним как пазл, который он мало-помалу складывал. Невзирая на поздний час, Габриэль не устоял перед желанием погрузиться в еще одно воспоминание.

Он увидел Ориану с белокурой девчушкой лет пяти. Слезы умиления скатились по щекам Габриэля и Джакомо, которые впервые лицезрели малютку Луизу, доказательство наличия у Орианы семейной жизни. Джакомо загрустил. Ах, ну почему не он отец этой прелестной кудрявой девочки! Он бы вытирал ей пальчики, липкие от карамели, капающей с яблока, которым они лакомились в парке Монсо, прежде чем сопроводить Ориану на концерт в зал Плейель. Он намочил бы свой платок в фонтане и стер с детского личика крупинки сахара.

Справившись с собой, Джакомо заговорил:

— Мадам Девансьер? Желаете выбрать виолончель для мадемуазель?

Ориана грациозно сняла перчатки и кивнула со сдержанной улыбкой и благодарным взглядом. Джакомо усадил маленькую Луизу на табурет и поставил перед ней виолончель. Девочка уверенно взялась за инструмент, взмахнула смычком и четко сыграла ноту ля. Эти длинные светлые волосы, аккуратно перевязанные голубым атласным бантом, эти пухлые детские ручки, забавно нахмуренные бровки, горячее желание сыграть максимально точно… Не удержавшись, Джакомо растроганно улыбнулся Ориане, и она ответила ему тем же.

Габриэль как губка впитывал все новые воспоминания, радуясь возможности чуть лучше узнать Ориану. Мастер смотрел только на нее. Будто каторжник, привязанный к той же цепи, что и Джакомо, Габриэль двинулся по его следам и очутился в Театре Елисейских Полей. Ориана играла с оркестром Паделу знаменитый Скрипичный концерт Чайковского. Расположившись в десятом ряду с программкой от шестнадцатого марта 1932 года на коленях, Джакомо ждал, пока музыканты рассядутся.

Подошла первая скрипка, сыграла ля, исполнители стали настраиваться. Свет, исходивший от купала, окруженного фресками Мориса Дени, потускнел и вскоре почти погас. Джакомо смотрел лишь на Ориану, которая, в свою очередь, не отводила взора от Рене Батона, дирижера. Тот поклонился публике и повернулся к музыкантам. Наступила тишина, затем началось аллегро модерато, инструменты вливались в поток по капле, интенсивность нарастала, разразился взрыв, а за ним послышался плач первой скрипки. Сердца Джакомо и Габриэля сжались. Красота мелодии, благородство скрипача, благородство всего оркестра, поначалу сдержанного, а затем превратившегося в единое целое с этой пленительной и меланхоличной мелодией, очаровывали их. Ориана была несравненна: распущенные волосы озаряли ее лицо светом, мягкое платье с орнаментом в виде золотых лавровых листьев струилось вокруг тонкой талии. Звучание ее виолончели показалось бы приглушенным любому зрителю, кроме Джакомо, который, как музыкант, анализировал каждую строчку партитуры, словно это он дирижировал оркестром, и выделял звуки, издаваемые инструментом Орианы. Всю первую часть концерта Габриэль пребывал в состоянии подлинного экстаза.

Антракт разрушил очарование. Джакомо заметил в третьем ряду Поля Девансьера, чьи усы были еще более ухоженными, чем прежде. Поль любезничал с девушкой, которая сидела рядом с ним. Непринужденность и обходительность мужа Орианы были отвратительны, и Габриэль сорвал с головы шлем, не желая больше видеть этого донжуана и ощущать негодование Джакомо.

Домой идти не хотелось, Габриэль позвонил Саре и предложил ей прогуляться по саду Тюильри. Наступала знойная ночь, темно-синяя Сена вспыхивала огоньками неспешно проплывающих речных трамвайчиков.