Гром оваций стих, и взмокший от волнения Эдуард, пошатываясь, ушел за кулисы. На протяжении всех ста пяти минут премьеры «Франкенштейна против Прометея» он испытывал куда больший стресс, чем любой из занятых в постановке артистов. За сценой его встретили рукоплесканиями агент, директор и другие служащие театра.

Перед тем как давать интервью, он зашел в отведенную ему комнату сменить рубашку. Эдуарду понравилось отвечать на вопросы журналистов, он с удовольствием порассуждал о фундаментальных вопросах театральной деятельности. Покоряя собеседников своим выразительным лицом, обрамленным светлыми волосами в стиле Депардье, силой взгляда, в котором сочетались азарт и опыт, ум и обаяние, плавностью речи и резкостью отдельных слов, он ни с того ни с сего пустился в рассуждения о принципах инсценировки и теории актерского мастерства.

Оставшись один, Эдуард закурил и подумал о своем брате, который после спектакля подошел к нему, похвалил пьесу и попросил прощения за то, как недавно повел себя дома. По словам Габриэля, постановка получилась значимой, являла собой подлинный акт прозорливости. Слово «акт» Эдуард запомнил, оно показалось ему уместным. В самом деле, что есть театральное представление, если не результат напряжения всех сил, потрясения, истинно творческого акта?

В дверь постучали. Эдуард удивленно приподнял брови. На пороге возник Сэм Бердман, американский театральный продюсер. Эдуард поспешно затушил сигарету в бокале и провел рукой по волосам, стремясь придать себе презентабельный вид. Сэм молча смотрел ему в глаза, чуть забавляясь и прекрасно осознавая эффект, который произвел своим появлением.

Эдуард подбежал к посетителю и сбивчиво затараторил:

— Для меня великая честь…

Сэм, сохраняя на лице снисходительную улыбку, неторопливо уселся в маленькое кресло и принял из рук Эдуарда бокал виски. Затем посерьезнел и прочел целую лекцию, посвященную анализу текста и постановки. Монолог звучал хвалебно, и Эдуард изо всех сил старался не пропустить ни слова. Бердман говорил то на родном английском, то на французском, который учил в Йельском университете и совершенствовал во время многочисленных поездок в Париж.

— С учетом всего сказанного, — воодушевленно заключил Бердман, — теперь вам необходимо пойти на риск. Творческое начало вам абсолютно подвластно, я видел вашу постановку по Марлоу в Лондоне несколько месяцев назад. Потрясающая брутальность в каждом жесте, исключительно верно подобранная сценическая символика, сила интерпретации. Еще раз браво, маэстро.

Эдуард поклонился, а Сэм продолжил:

— Вы удивительны, потому что, несмотря на безжалостность вашей пьесы, в ней, да и вообще во всех ваших работах проявляется гуманизм и доброта, — голову даю на отсечение, что вы читали Антонена Арто. Потому-то я и подумал о вашей кандидатуре.

Эдуард признательно склонил голову. Он нутром чувствовал, что этот представительный господин, который выражается без малейшей выспренности и смотрит на мир живыми заинтересованными глазами, распахнет перед ним двери в неизведанное. За свою долгую карьеру Сэм Бердман добился успеха в различных сферах, в том числе мюзикла и драмы. Именно он сумел убедить голливудских звезд вернуться на театральные подмостки, как это было во времена расцвета Хамфри Богарта или Ингрид Бергман. Билеты на постановки, спродюсированные Бердманом, раскупались молниеносно, режиссеры доверяли его чутью. Тем, что Кевин Спейси появился на Бродвее, Джуд Лоу играл в «Гамлете», а Скарлетт Йоханссон в «Виде с моста», мир тоже был обязан Бердману.

Эдуард уже воображал, как встает в один ряд с американскими драматургами Юджином О’Нилом, Терренсом МакНелли, Эдвардом Олби, чьи произведения, редкие гости на европейской сцене, хранили память об удушающих судебных заседаниях за закрытыми дверями, о расовой жестокости и потребительской бесчеловечности.

Сэм вальяжно взял со стола бутылку виски, после чего промолвил:

— Далида.

Крышечка чуть слышно скрипнула, янтарная жидкость полилась в бокал. Эдуард отступил на шаг и повторил имя певицы.

— Она самая, — кивнул продюсер, молодея на глазах. — Одно только имя — само по себе источник вдохновения. Далида. — Он произнес это слово на американский манер, со взрывными «д», отчего оно прозвучало как вызов или бахвальство. — Американцам о ее творчестве известно мало, биография тоже не на слуху, но я и не прошу вас составлять ее жизнеописание. Какими бы событиями ни был окрашен путь Далиды, люди, которые о них знают, уже все равно знают, а остальным это до лампочки. Эдуард, я обращаюсь к вам именно потому, что вы не из индустрии, вы ценитель, вы интеллектуал. То, о чем я прошу, априори вроде и не ваша область, но все-таки выслушайте меня, пожалуйста.

Эдуард только и делал, что слушал, но Сэм применял хорошо известный риторический прием и выражался максимально загадочно, дабы собеседник прокрутил в голове все возможные варианты, прежде чем он подведет его к правильному.

Эдуард по-прежнему не задавал вопросов, и Сэм наконец раскрыл карты.

— Пусть это будет романтический мюзикл, построенный на песнях Далиды. Я их все переслушал, вот уж поистине гремучая смесь французского, итальянского и английского. Нам понадобится любовь, дилемма, обман, немного лжи, подобие предательства и хеппи-энд.

Сэм произносил фразу за фразой, точно строчил из пулемета. Его глаза горели.

— Учить вас вашему ремеслу я, безусловно, не собираюсь, — добавил он с хитрецой. — Правила написания хорошего сценария вы и без меня давно усвоили. Что бы вы ни сочиняли — пьесу, фильм, мюзикл, схема универсальна. На двенадцатой минуте — душевные колебания героя, на пятьдесят пятой — узловая сцена, на семьдесят пятой кажется, будто дело швах, а перед финалом, на девяностой минуте, герой распутывает все нити, и зритель уходит домой счастливым.

Эдуард промямлил что-то одобрительное, отметив про себя, что не задумал по описанной канве ни один из своих спектаклей.

— Постановку я наметил к выходу через два года в Нью-Йорке. Я уже прикармливаю некоторых театральных режиссеров. Сцена настолько перегружена, что придется все планировать заранее. Какой зал мы выберем, еще пока не решено. Вы когда-нибудь работали в США?

— Я был ассистентом Питера Брука, когда он ставил «Гамлета» в Бруклинской музыкальной академии.

— Отлично, то есть вы знаете этот город и его пристрастия.

Эдуард сдержанно улыбнулся.

— Ну да, ну конечно, — продолжил Сэм, — я был прав, что обратился к вам. Я инстинктивно почувствовал, что должен сделать вам предложение, а своей интуиции я доверяю. Французский режиссер на Бродвее — редкость, но адаптация «Отверженных» произвела превосходное впечатление, зрители были тронуты судьбами Козетты, Фантины, благородством Жана Вальжана. На этом мы и попробуем сыграть. О, я так и вижу на фасаде надписи неоновыми буквами: «The best two hours of your life»[7], «Nonstop French entertainment»[8], «The French way to do it, and you will ask for more»[9]…

Эдуард по-прежнему сомневался. Конечно, скандальная слава Дал иды не дошла до США… Удивляясь самому себе, что даже не поставил под сомнение свою способность сочинить подобный мюзикл, он уже мысленно рисовал вступительную сцену. Эдуард попался на крючок, и Сэму это было ясно как божий день. Продюсер встал и сообщил название отеля, расположенного напротив Опера Гарнье, в котором остановился.

— Мы вернемся к нашему разговору, когда вы будете готовы. Я в Париже до субботы.

Два дня. У Эдуарда всего два дня, чтобы решить, хочется ли ему выйти из зоны комфорта, продвинуться в карьере и создать мюзикл. «Все заканчивается песнями» — так, кажется, говорил Бомарше?..

С этими мыслями он пожал руку Бердману, а тот улыбнулся. Если кто-то не отвечал ему немедленным отказом, осознавая безумие идей, из которых и произрастал его успех, это происходило потому, что человек брал время обдумать, а когда обдумывал, соглашался.

Посидев какое-то время перед зеркалом в гримерке, Эдуард встряхнулся, подмигнул своему отражению и посмотрел на часы. Настало время присоединиться к Габриэлю, Антуану и Саре, ожидающим его дома к ужину. Эдуард вышел из «Буфф дю Нор», ощущая одновременно радость оттого, что сегодня присутствовал на спектакле по своей первой пьесе, и эйфорическую панику от перспективы создания второй.

Едва переступив порог квартиры, Эдуард догадался, что атмосфера дома какая-то необычная. Вместо веселого смеха Антуана и мелодий в исполнении Габриэля он услышал приглушенную беседу и мерное звяканье столовых приборов.

Он заглянул на кухню и рядом с недовольной Нинон увидел блондинку, которая на ломаном французском с сильным русским акцентом учила Габриэля правильно резать чеснок, чтобы полностью сохранить его вкус. Эдуард метнулся в гостиную и обнаружил там Антуана, тот горячо обсуждал информационные технологии с круглоголовым молодым очкариком, державшим Сару за руку.

«То ли я очутился в параллельном мире, то ли после спектакля успело пройти лет десять», — фыркнул Эдуард.

Он включил «Добро пожаловать в джунгли» группы «Ганз» на полную громкость. Не произнося ни слова, вытащил из холодильника шампанское, достал шесть бокалов, откупорил бутылку, и настроение вмиг изменилось. Эдуард рассказал собравшимся о встрече с Бердманом.

— Серьезно, вы о нем не слышали? Все, что он продюсирует, становится хитом. Умеет человек выискивать таланты и оригинальные идеи! А по-французски разговаривает не хуже нас с вами.

Нарочито четко выговаривая каждое слово, Антуан подытожил:

— Итак, Эдуард, ты намерен сочинить и поставить музыкальную комедию о Далиде.

Он поднялся переключить музыку, и из динамиков раздались аккорды «Умереть на сцене». Антуан начал подпевать, стрелять глазами и выполнять волнообразные движения, столь характерные для выступлений родившейся и прожившей два десятка лет в Египте Далиды. Сперва остолбенев, Эдуард быстро включился в игру — сбегал в гардеробную и принес оттуда розовую шаль с блестками, забытую гостьей предыдущей вечеринки. Делая вид, будто обмахивается веером, Эдуард закривлялся рядом с Антуаном, поражаясь тому эффекту, который эти считавшиеся банальными песни оказывают на их компанию.

— Ты тоже умрешь на сцене, как она… и по ее вине! Дамы и господа, мы являемся свидетелями самоубийства Эдуарда в прямом эфире. — Антуана было уже не остановить: — «Здесь покоится Эдуард Пармантье, покинувший наш бренный мир в возрасте тридцати шести лет, одаренный режиссер-постановщик, размечтавшийся о славе и в итоге задохнувшийся в перьях из боа своих актрис». Красивая смерть поэта.

— Ты считаешь, я подпишу себе приговор, если соглашусь?

— Зависит от того, какую сумму тебе посулил твой американец.

— Еще не обсуждали.

— Не вижу причин, по которым тебе следовало бы отказаться. Когда меня позвали фотографом в «Двадцать лет», я пришел в ужас, я понимал, что это глупо, но справился! И результат? Сегодня я работаю в «Вог».

— Голова кругом. Не знаю, как мне быть, — ответил Эдуард, опускаясь на диван с бокалом в руке.

Все молчали, что раздосадовало Эдуарда, и он продолжил сварливым тоном:

— Алло, я попал на ужин в дом для престарелых? Тогда давайте, пока готовим еду, поговорим о чем-нибудь животрепещущем, а потом нальем всем по бокалу красного и степенно приступим к плотной трапезе! Начинайте же критиковать паркет, карнизы, дымоход, безработицу, страхование жизни и прочие приметы нашего дезориентированного общества!

— Дружище, я ведь до сих пор не познакомил тебя с Наташей! — воскликнул Антуан, стремясь предотвратить бурю. — Она была сегодня вечером в «Буфф дю Нор», и ей ужасно понравилось, не так ли, моя дорогая?

Как заведено у русских, Наташа протянула Эдуарду руку, и тот наклонился поцеловать ее.

— Это вам мы обязаны трезвостью нашего Антуана? Снимаю шляпу! Нелегко терпеть такого безумца, да к тому же вечно голодного.

На ломаном французском Наташа пробормотала несколько слов по поводу того, настолько ли уж воздержан ее спутник, как полагают его друзья.

— А ваше имя, месье? — убийственно вежливо осведомился Эдуард, повернувшись к круглолицему молодому человеку, снова взявшему Сару за руку после того, как, неожиданно для всех, во время музыкальной паузы продемонстрировал качание бедрами, достойное марокканских танцев в кабаре «Три молотка».

— Оливье, он учитель биологии, — ответила за него Сара, сжимая руку своего спутника. — Мы вместе уже три недели. Габриэль тебе не сказал?

Эдуард приподнял бровь, глядя на брата, который флегматично махнул рукой.

— Мне тоже очень понравилась твоя постановка, — быстро проговорил Оливье.

Эдуард холодно улыбнулся, давая понять, что время для комплиментов истекло, и направился в столовую. Остальные последовали за ним.

Поначалу обстановка за столом была неловкой, присутствие двух почти незнакомых людей не позволяло беседовать на привычные темы. Антуан несколько раз сходил в ванную, откуда возвращался с выпученными глазами.

— А он точно завязал? — шепнул Эдуард Габриэлю, убирая тарелки.

— Вроде бы да… Но, чтобы отвыкание проходило легче, сменил одно пристрастие на другое. Теперь Антуан погружается в воспоминания знаменитых наркоманов. Очень похоже, что кайфует он при этом не меньше, чем когда принимал сам.

Эдуард уставился на него в ожидании дальнейших разъяснений.

— На аукционе «Друо» он нашел воспоминания Кена Кизи…

— Автора «Пролетая над гнездом кукушки»? Ого, так он практически здоров!

— Антуан пересматривает период, в течение которого Кизи работал ночным сторожем в психиатрическом отделении госпиталя для ветеранов, где было полно ЛСД и мескалина…

— Просто обалдеть! И в то же время перешел на веганство!

Поставив на стол принесенную Наташей паннакотту с миндальным молоком, Эдуард спросил брата, как далеко тот зашел в своем безумии.

Сара вмешалась в разговор и уморительно смешно рассказала об их поездке в Кремону. Оливье нервничал, понимая, что является чужим на этой вечеринке и что здесь существуют союзы, в которых ему нет и не будет места. Сара ему нравилась, хотя иногда он ощущал, что она смотрит на него точно на миленького щеночка, тогда как при взгляде на Габриэля в ее глазах вспыхивал огонь.

Эдуарда особенно позабавил эпизод возвращения из Кремоны. Он живо представил себе Сару и Габриэля, навьюченных купленными на рынке чемоданами и рюкзаками, в которых лежат дискеты и эти… как бишь они называются?

— Перфокарты, — буркнул Габриэль.

— А на каком устройстве ты сможешь увидеть их содержимое? — полюбопытствовала Наташа, единственная, кто ему сопереживал.

— Для этого он планирует навестить несравненного Гастона Лабрю, антиквара-мнемофила с улицы Лежандр!

Остальные не поняли, о ком речь, но решили не уточнять. Оливье хранил угрюмое безмолвие, слушая, как Сара описывает охоту за сокровищами, которые ей удалось раздобыть для Габриэля. Оливье пока не понимал, что за отношения связывают Сару с Габриэлем, и не торопился узнать ответ на этот вопрос.

Сара, чрезвычайно оживленная и радостная, уже рассказывала об идиллии, в которой ее отец отныне жил с некой Аделаидой. Они планировали снять в пассаже «Вердо» помещение для торговли старыми книгами. Мало того, Аделаида намеревалась перевезти туда свою кошку и птиц, а также изобрести систему блоков, позволяющую опускать и поднимать клетку к стеклянной крыше. Сара не возражала: поскольку их будущая лавка размещается напротив ее ресторана, она будет приглядывать за новоиспеченными книгопродавцами.

Оливье, которому нужно было на работу к восьми утра (да и стопка тетрадей сама себя не проверит), объявил, что ему пора домой.

— Только не говори мне, что вы по сей день травмируете учеников ужасным видео о рождении теленка? — иронически сказал Антуан, пожимая ему руку.

Оливье хотел что-то ответить, но промолчал. Он поцеловал Сару в губы и ушел.

Трое великовозрастных мальчишек, довольных тем, что избавились от соперника, разразились хохотом. Сара попыталась урезонить их, похвалив Оливье, но потом присоединилась к общему веселью.

— Ты видела, как он смотрел на тебя, когда ты говорила о своем отце? — спросил Антуан. — «Обольстительный взгляд этих синих глаз…»

Наташа, на протяжении всего ужина с трудом понимавшая разговор, уже не могла скрывать зевоту. Попрощавшись, она тоже ушла.

— Слушай, Антуан… А ты хорошо подумал насчет Наташи? — спросил его Эдуард. — Она, конечно, высший класс, но вид у тебя, откровенно говоря, пожухлый!

Антуан нехотя признал, что начал уставать от веганства и от необходимости часами слушать, как Наташа звонит матери и болтает с ней по-русски.

Без чужаков вечеринка сделалась куда более непринужденной. Сара и Антуан, словно позабыв о своих ретировавшихся спутниках, пустились в какие-то заумные дебаты. Эдуард тем временем подсел к Габриэлю, и тот рассказал брату о ходе своих изысканий. Эдуард позавидовал его плодотворному сумасшествию. То, что он поначалу принял за бред, оказалось поистине творческим начинанием. Однако Эдуарду не нравилось, что брат убегает от реальной жизни.

Они вернулись к пьесе Эдуарда, который приступил к критическому разбору своего Франкенштейна, умного, но недостаточно чокнутого. Дидактик, вот кем он был, и прилежный ученик Брехта. Эдуард же верил, что сумеет от него отмежеваться, он собирался побороть свои страхи, выйти за рамки мира авторов-классиков. Шутка ли, Ионеско, Жене и даже Беккет сменили статус бунтовщиков на статус авторов, включенных в национальную образовательную программу! Хуже некуда.

Эдуард заметил, что Габриэль больше не слушает его, вероятно вновь погрузившись в мечтания о своей музыкантше. Он встал, включил Первую сюиту для виолончели Баха, и все благоговейно умолкли.