Роуз проснулась в чужой постели. Ошеломленным взглядом обвела свою одежду в изножье кровати, гитару, прислоненную к журнальному столику, на котором слева от переполненной пепельницы стояли два полных бокала шампанского, а справа валялись розовый парик и зеленая юбка из кожзаменителя. Роуз подскочила, но тут же рухнула обратно на подушку, пронзенная дикой головной болью.

Она откинула одеяло и увидела, что лежащий рядом мужчина одет в желтые трусы. Роуз понятия не имела, как здесь очутилась. Она попыталась вспомнить, что произошло накануне вечером. Вместе с Даниэль и Микки они пошли отмечать последнее представление «Чего-то гнилого». Мюзикл имел успех, труппа объехала с гастролями едва ли не все крупные города страны.

Они встретились в «Русском самоваре», в нескольких кварталах от театра «Сент-Джеймс». Официант Юрий с Дальнего Востока, разговорчивый и проворный молодой человек с азиатскими чертами лица, расставил на столе множество блюд русской кухни и спиртное. Воспоминания Роуз о том, что они делали после третьей рюмки, были уже более размытыми. Они с друзьями танцевали, до хрипоты пели на ломаном русском языке «Калинка, калинка, калинка моя», приплясывая вокруг белого рояля, отделявшего бар от ресторана. Пузатый скрипач с обесцвеченными длинными волосами наигрывал им что-то бойкое. Мысленно увидев эту картинку, Роуз помимо своей воли улыбнулась, однако вскоре опять помрачнела. Память подкинула ей следующий видеоряд: улюлюкающие трансвеститы в париках поднимают Роуз на руки и выносят ее из «Барракуды», небольшого бара на 22-й улице. Должно быть, Микки повел туда своих спутниц после русского ресторана. Дальше воспоминание перескакивало на просторное такси, в котором она сидит вместе с четырьмя незнакомцами и те, перекрикивая льющуюся из динамиков песню Авичи «Эй, братец!», просят водителя ехать быстрее.

Зажмурившись и почти не двигая головой, Роуз свесила ногу и коснулась ею пола. Проделала то же другой ногой и медленно выпрямилась. Вспомнила, как стояла на столе «Русского самовара» в окружении русских: те желали ей долгой успешной карьеры и произносили тосты в ее честь. Интересно, что она им наболтала? Затем перед внутренним взором Роуз появился Микки, прячущий лицо на груди какого-то дрэга. Она открыла глаза и увидела, что бедра покрыты синяками, локоть оцарапан, а футболка заляпана невесть чем розовым. Роуз поморщилась и кое-как встала с кровати.

Комната, в которой она проснулась, оказалась узкой, с очень высокими потолками и довольно странными окнами. Сборщики мусора опускали опорожненные баки на тротуар с таким грохотом, что Роуз решила — спящий вот-вот проснется, ио он только всхрапнул и перевернулся на спину. Взгляд Роуз упал на его накладные ресницы, которые были длиннее, чем волосы на голове. Смущаясь все сильнее, она направилась в ванную, посмотрела на себя в зеркало и с удивлением обнаружила, что ее кукольные накладные ресницы до сих пор не отклеились. Если не считать размазавшейся помады, для девушки, проснувшейся наутро после ударной вечеринки, Роуз выглядела вполне сносно. Ей даже понравился собственный облик. Она рассмеялась, и эхо ее голоса раздалось в соседней комнате. «Ну и слышимость», — отметила Роуз.

Высунув голову из ванной, она встретилась глазами с незнакомцем, который проснулся и теперь беспечно хохотал.

— Как дела, моя королева?

Роуз непонимающе воззрилась на него.

— Я дрэг, ты квин! Забыла?

Он поднял голову с подушки и тотчас положил ее обратно, не прекращая смеяться.

— То есть у нас…

— Ничего не было? Разумеется, дорогая! Формы у тебя очень красивые, просто, на мой вкус, их многовато. Неужели не помнишь? Бедняжечка моя!

От фамильярности в голосе этого на диво привлекательного парня Роуз онемела. Прислонившись к двери ванной, она закусила нижнюю губу.

— Ты потрясающая, что может быть важнее? Наша новая королева! Ну и покуролесила же ты вчера вечером… Когда ты сказала, что живешь в Бушвике, но без проблем доберешься туда на метро, моя мужская честь, — он расправил плечи и выпятил грудь, — запротестовала, и я посадил тебя в свое такси.

— А Микки и Даниэль?

— Микки был очень увлечен мистером Джеком, нашей знаменитой барменшей, а что касается Даниэль… Когда я видел ее в последний раз, она тверкала на барной стойке под «Аппетитную попку». Вы трое вчера вечером были неотразимы. Кажется, Даниэль утверждала, что живет неподалеку и дойдет домой пешком.

Он снова беспечно рассмеялся.

— Где мы? — выдавила из себя Роуз.

— У меня дома, дорогуша!

— Да, понимаю. Но что это за место — часовня?

— Не совсем. Священник сдает мне в аренду этот, с позволения сказать, подвал. Я, представь себе, был когда-то церковным служкой. Мне нравится называть свою квартиру подземельями Ватикана или гротом Платона, в зависимости от настроения.

Только теперь Роуз обратила внимание на стеллаж у стены, битком набитый книгами.

«Да уж, — вздохнула Роуз. — От себя не убежишь. Похоже, мне никогда не доведется жить в нормальном месте среди обычных людей, в окружении супружеских пар с детьми, которых зовут Чарльз или там Уильям, бостонцев, живущих в Нью-Йорке и с наступлением лета перебирающихся на Кейп-Код. Нет, я обречена вечно участвовать в каких-то диких гулянках».

Покидая Сан-Франциско и район Сансет, она стремилась сбежать из той кунсткамеры, в которой жила с рождения. На перемену мест ее вдохновил приезд симпатяги Антуана, жизнерадостного и пылкого французского журналиста, занимавшегося изучением уклада и традиций североамериканских общин.

Погрузившись в их среду, точно этнограф, исследующий обычаи племени банту, Антуан расспрашивал основателей «Общества какофонии» о правилах и принципах, регулирующих жизнь их сообщества, а также о взаимоотношениях с миром. Вскоре он должен был поехать на другой конец страны, в Мэриленд, где намеревался ознакомиться с бытом тамошней общины квакеров.

Долгие разговоры с Антуаном навели Роуз на мысль, что она могла бы уехать с Западного побережья и осуществить свою тайную мечту о карьере на Бродвее. Роуз без колебаний села вместе с Антуаном в автобус «Грейхаунд» и повторила таким образом поступок своей матери Вики, оставив Джойс одну-одинешеньку на ступеньках дома. С тяжестью на сердце Роуз спрашивала себя, с кем теперь Джойс пойдет есть мороженое и смотреть на океан. Из ее глаз полились слезы, но Антуан быстро высушил их увлекательным рассказом об одной из своих поездок в Индию. Роуз в очередной раз поразилась, какой искусный рассказчик этот Антуан, притом что его английский был далек от совершенства. Он исколесил две трети планеты, перемещаясь на поездах, автобусах или судах, а вот по воздуху почти никогда не путешествовал, ибо перепады давления вызывали у него ужасные мигрени, что было неудивительно с учетом количества веществ, которые он потреблял.

После Окленда они проехали через Сан-Хосе и Бейкерсфилд, чтобы на развилке вблизи Лас-Вегаса свернуть в сторону Шоссе 66. Когда Роуз и Антуан увидели легендарный знак, их обоих охватило чувство дежавю. Голливуд увековечил все. Благодаря своей визуальности американская культура позволяет каждому из нас испытать ощущение узнавания мест, где мы ни разу в жизни не были.

Их поездка прошла в атмосфере веселья, взаимной симпатии и даже влюбленности. Рядом с Антуаном Роуз ощутила свободу, о которой так долго мечтала. Есть ли более уважительная причина покинуть «Общество какофонии», нежели страсть? Антуан охотно принял на себя роль спасителя. Роуз на тот момент было чуть за двадцать, а ему скоро исполнялось тридцать лет.

В Филадельфии их пути разошлись. Вдоволь наплакавшись и обменявшись невыполнимыми обещаниями, она продолжила путь на север, а он направился в Мэриленд.

Накладывая макияж, Роуз гадала, почему ей на память ни с того ни с сего пришла эта история десятилетней давности. Вероятно, из-за того, что Фредди, он же мисс Кэнди, был столь же экстравертным, сколь и Антуан, и столь же по-джентльменски выручил ее из беды. Роуз заулыбалась, когда увидела, что он готовит яичницу и разливает по стаканам апельсиновый сок. Одетый в кухонный фартук поверх нижнего белья, он держался ничуть не менее естественно, чем дирижер во фраке.