— Очень мило с твоей стороны поехать со мной.

— Вовсе не мило, а совершенно нормально. Иначе для чего вообще нужны друзья? — отозвалась Сара, взбивавшая маленькую подушку. — И потом, я тоже заинтригована. Почему Джакомо решил, что единственным воспоминанием, непосредственно касающимся виолончели Орианы, будет то, в котором она не появляется?

— Натуральная мистика, — ответил Габриэль. — Он меня чуть с ума не свел. Это его воспоминание о реставрации Кастаньери скорее напоминает проморолик или рекламу на «Ютубе»! Столько усилий ради воспоминания, полностью лишенного изъявления чувств, хотя они сквозят в каждом его жесте. Настоящее мучение видеть, как он накладывает дополнительный слой лака, поправляет мостик, ласкает деку так, словно гладит саму Ориану! Извращенец, нечего сказать.

— А я до сих пор не решила, кто из вас двоих больший извращенец, — усмехнулась Сара. — Ты, строящий догадки о душевных порывах скрипичного мастера, или он, у которого эти порывы были.

Габриэль сдержанно улыбнулся.

— Ты не против, если я покурю? В купе мы одни, а окно я сейчас открою.

— Я-то не против, да вот только ничего у тебя не выйдет! Времена молодости наших родителей, запросто куривших в поездах и машинах, давно миновали!

Он убрал с подоконника Сарину сумочку и все-таки попытался отворить окно. Хотя круглые ручки находились на прежних местах, окна были загерметизированы. Промаявшись несколько минут, Габриэль плюхнулся обратно на полку.

— Эх, ладно, потерплю до приезда в Милан. Выключаем свет?

— Ага, — прошептала Сара и улеглась под одеяло.

Под убаюкивающий стук колес она мгновенно забылась сном, но около четырех утра проснулась из-за резкой остановки поезда. Сара отодвинула штору и увидела, что они прибыли на одну из станций в Ломбардии. Тусклый свет уличных фонарей проник в купе и тонким лучом пробежал по лицу Габриэля, спавшего с открытым ртом. В воображении Сары Габриэль вдруг распахнул глаза, протянул к ней руки и предложил лечь рядом, смущенно добавляя, что они потратили кучу времени зря и что эта первая совместная поездка в Италию совершается неслучайно: позвав Сару с собой на поиски того, что связало судьбы Джакомо и Орианы, на самом деле он хотел связать их с Сарой судьбы навечно. В конце концов, есть ли в мире что-нибудь более романтичное, чем путешествие вдвоем в Милан на ночном поезде?

Габриэль всхрапнул и повернулся на бок. Теперь Саре были видны только его спина и пятки. Она томно вздохнула, надеясь, что он услышит ее, будто чуткий любовник, его веки поднимутся, он повернется обратно, встанет и примет ее в свои объятия. Поездка наверняка была всего лишь предлогом. Не мог же Габриэль всерьез надеяться, что отыщет какую-нибудь подпитку для своих химер в Кремоне — городке между Миланом и Пармой, названия которого ни он, ни она не слыхивали еще месяц назад?

А ведь Сара довольно хорошо знала Италию — она не раз ездила сюда с отцом кататься на лыжах, а ее мать владела оливковой рощей к северу от Флоренции. Однажды Сара даже приезжала на озеро Гарда на свадьбу друзей и сохранила память о свинцовом небе и суровых пейзажах, но в романтическом путешествии тут не бывала. Все это неспроста, Габриэль наверняка готовит сюрприз. Если она заблуждается, значит, он бесчувственный чурбан.

Трепеща от предвкушения, Сара крутилась с боку на бок. Сон не шел, мысли метались от посапывающего напротив Габриэля к скучному Оливье, с которым она проводила по несколько вечеров в неделю. Сара до сих пор не призналась Габриэлю, что изменяет ему с учителем биологии… Она расценивала свои действия как измену, хотя и отдавала себе отчет, что Габриэлю нет дела до ее личной жизни и что, узнай он об этом, отсутствие ревности с его стороны стало бы для нее дополнительным мучением.

Голос из динамика объявил, что поезд прибудет в Милан через четверть часа. Габриэль спал как младенец. Сара погладила его по руке и шепнула:

— Скоро приедем.

На пересадку у них было всего-навсего четырнадцать минут. Еще до отъезда Сара предлагала не спешить и прогуляться по Милану, чтобы взглянуть на кафедральный собор и полюбоваться розовыми прожилками на его мраморных фасадах, но Габриэль не согласился: «На обратном пути, если успеем». Он испытывал такое нетерпение, что был не в состоянии любоваться чем бы то ни было. От вылазки в Тоскану он тоже отказался. «И зачем я только потащилась сюда с ним?» — укоряла себя Сара, еле поспевая за своим быстроногим другом.

Когда они сели в пригородный поезд, Сара наконец расслабилась. За окном мелькали живописные виды, рассвет занимался вовсю, на полях еще лежала роса. Сара задремала.

— Мы на месте, — услышала она радостный голос Габриэля и вновь ощутила прилив надежды.

Надев рюкзаки, они зашагали по длинной мощеной Виа Данте, вдоль которой расположились университеты и исследовательские центры, посвященные музыке и медицине, тем самым объединяя два направления исцеления и пробуждения людских душ. Габриэль потер руки.

— Мы на месте, — повторил он, предчувствуя, что ему улыбнется удача.

Не имея необходимости снова погружаться в воспоминание, пробудившее в нем страсть, он будто наяву видел шею и обнаженное плечо сидящей в первом ряду ложи Орианы, торжествующей, дрожащей под реплики из «Федры». Идя по Виа Палестро, Габриэль крутил в голове текст, который более полувека назад звучал на сцене «Комеди Франсез». Сара наблюдала за своим другом и поражалась, какая с ним происходит трансформация. Плечи Габриэля расправились, тело налилось силой, а взгляд выражал неукротимую целеустремленность.

Подойдя к собору на Пьяцца-дель-Комуне, Сара и Габриэль подняли головы и осмотрели его колокольню — самую высокую в Италии. Они сошлись во мнении, что обилие мрамора, фасады цвета охры, булыжные мостовые и яркое голубое небо делают площади итальянских городов и стоящие на них храмы такими красивыми, как нигде больше в мире.

Приблизившись к Музею скрипки, друзья испытали подлинное, хоть и недолгое разочарование. Суровый фасад здания в стиле эпохи фашизма диссонировал с его великолепной коллекцией. Множество искусно освещенных инструментов, таблички возле которых указывали на их уникальность и неоценимую стоимость, точеные Амати, роскошно украшенные Страдивари, Гварнери с тонкой резьбой… В одном из залов разместили реконструированную старинную мастерскую, где можно было потрогать материалы, инструменты, прикоснуться к образцам древесины со всего мира, от клена до черного дерева и палисандра с его богатой цветовой гаммой от розовато-светло-коричневого до кирпично-красного или шоколадно-бурого. Затем Габриэль и Сара вошли под купол, где двадцать четыре динамика создавали впечатление, будто они очутились в самом сердце оркестра. Слушая музыку, Габриэль словно перенесся во вселенную Орианы.

В другой части музея находилась выставка крупноформатных фотографий, посвященная международным триеннале скрипичных мастеров. Габриэль замер как вкопанный перед снимком своего соперника с того света, сделанным в 1976 году. Он впервые видел лицо Джакомо. Находясь в воспоминаниях мастера, Габриэль мог узреть разве что его руки и ноги, а полного представления о внешности не получал. Габриэль не ожидал, что этот господин окажется настолько элегантным: темный пиджак, небрежно перекинутый через плечо, теплая улыбка, изящные черты, ореол седых волос, который почему-то придавал Джакомо более моложавый вид. По тому, как он держал в руках скрипку и смотрел на нее, в мастере угадывался человек приветливый, щедрый, эстет. Габриэля охватило горькое ощущение собственной неполноценности.

Обойдя все залы, друзья зашли в музейный книжный магазин, где Сара на ломаном итальянском поинтересовалась у чрезвычайно обходительной продавщицы, существует ли еще мастерская Джакомо Франчезе. Та сокрушенно ответила, что мастерская закрылась много лет назад, но дочь Джакомо и сегодня живет в доме, где он родился, всего в нескольких улицах отсюда, возле собора. Клаудия Франчезе всегда рада посетителям, она любит рассказывать об отце.

Музей закрылся, и продавщица вышла вместе с Габриэлем и Сарой, чтобы показать им дорогу к дому Клаудии. Если Сара испытывала неловкость, что они явятся в чужой дом незваными гостями, Габриэль нисколько не переживал по этому поводу. Втроем они дошагали до соборной площади, восхищаясь кремонскими улицами с их оранжевыми стенами и скрипичными мастерскими, которые усеивали город янтарными, палевыми и каштановыми пятнами скрипок, сверкающих в витринах.

Приближаясь к дому номер два по Виа Галантино, Габриэль ломал голову, как завязать разговор. Сперва нужно сделать вид, будто он в восторге от мастерства Джакомо, с Орианы начинать нельзя. Сара предложила соврать, что он исследует взаимопроникновение методов работы мастеров Кремоны и Мирекура, оплота французского скрипичного производства в Вогезах, и жаждет получить максимально полное представление о годах, проведенных Джакомо в Париже.

Едва Клаудия узнала о причине визита Сары и Габриэля, она тут же пригласила их войти, извиняясь за беспорядок. Они устроились на мягком кожаном зеленом диване в светлой и уютной гостиной.

— Мне редко задают вопросы об этом периоде отцовской жизни, — отметила она, одергивая розовый кашемировый свитер с глубоким вырезом и поправляя витое коралловое ожерелье.

Когда Клаудия в задумчивости подперла подбородок рукой, в ее ярко-голубых глазах появился очаровательный блеск — в точности как у отца. У нее были ровные белые зубы и дружелюбная улыбка.

— С каждым годом люди все больше забывают о Джакомо и его работе. Вот почему я разместила его воспоминания на «МнемоФликс». Вы их видели?

Габриэль горячо закивал, а Клаудия принялась нахваливать приложение, превознося его преимущества для общечеловеческой памяти. Она пользовалась автоматическим напоминанием о необходимости регулярно выставлять воспоминания на продажу и беречь их от забвения.

— Нет, вы слышите? Я говорю как заправский аукционист! Современные алгоритмы удивительны! «Эйр-би-энд-би» делает нас скрупулезными отельерами, «Экспедия» и «Букинг» — блестящими туроператорами, «Трипадвизор» возводит нас в ранг ресторанных инспекторов, «Твиттер» — журналистов, «Инстаграм»[5] — фотографов, «Википедия» — энциклопедистов, и благодаря им мы в самом деле становимся таковыми! Но я отвлеклась… Значит, вас интересует разница между школами Мирекура и Кремоны?

Габриэль очень внимательно слушал Клаудию минут двадцать, после чего осведомился, где она научилась бегло говорить по-французски.

— Мой отец обожал Францию, язык этой страны и тамошних женщин. Он не мог не поделиться своей страстью с нами.

— Женщин? — встрепенулся Габриэль. — Из-за них он вернулся в Италию?

— Вы имеете в виду «несмотря на них»? — уточнила Клаудия со вздохом. — Я так и не выяснила, что послужило причиной его возвращения. Отец сорок лет прожил в Кремоне, и тем не менее Париж оставался для него раем на земле. Он перебрался туда в двадцать втором году, чтобы построить карьеру. В здешних мастерских процветал непотизм, дело передавалось от отца к сыну. Джакомо ощущал себя чужим и отправился на поиски лучшей доли. Сначала он работал в скрипичной мастерской на улице де-Ром, затем открыл свою где-то неподалеку…

— На улице Льеж, — подхватил Габриэль. — И он преуспел, да еще как! К нему обращались величайшие музыканты того времени! Отреставрированные им скрипки были исключительного качества. Вероятно, ваш отец не терял духовной связи с родиной… Из всех воспоминаний, которые вы выставили на продажу, большая часть инструментов — итальянские.

— Вы правы, — задумчиво подтвердила Клаудия. — Он бежал из Италии, стремясь начать новую жизнь, и косвенно именно это вернуло его к глубоким корням. Я думаю, что он всю жизнь чувствовал себя кремонцем в Париже, парижанином в Кремоне, нигде не пришедшимся ко двору.

— А та особа, что фигурирует практически во всех его воспоминаниях, она… она и есть ваша мать? — с трудом проговорил Габриэль.

На вид Клаудии было лет шестьдесят, и ему казалось, будто он угадывает в ее лице черты Орианы — высокие скулы, озорные ямочки на щеках. Он не мог сдержать эмоций, и на его глазах выступили слезы. Голова Габриэля разрывалась от вопросов: «А вдруг Ориана жила в Кремоне, давала концерты, растила дочерей, Луизу от первого брака и Клаудию от второго, с Джакомо? Тогда получается, что с этим противным усачом Полем Девансьером она все-таки разошлась?» Взяв себя в руки, он выжидательно уставился на Клаудию.

— Моя мама была итальянкой… — ответила она мягко, явно заметив то смятение, в котором пребывал ее собеседник. — Насколько мне известно, она вторая большая любовь моего отца. Они встретились в пятидесятых годах, когда он возвратился в Кремону. Женщина из воспоминаний — его пассия Ориана Девансьер, парижская виолончелистка. Родители мало что мне о ней рассказывали, но в детстве я иногда слышала, как они ссорятся. Мать упрекала отца за то, что он днями напролет затворяется в прошлом, за то, что его мысли занимают исключительно Ориана и ее Кастаньери. По-видимому, он скорбел о ней и не мог вести себя иначе. До сих пор не знаю, когда и почему их отношения закончились.

Габриэль сокрушенно кивнул и поднялся с дивана, но Клаудия удержала его.

— Я вижу в ваших глазах тот блеск, который оживлял взгляд моего отца после того, как он по несколько часов подряд уединялся на чердаке…

Габриэль повернулся к ней и застыл.

— Если хотите, я покажу вам мастерскую. Он оборудовал ее на первом этаже… Здесь и работал до конца своих дней, уделяя особое внимание Кастаньери, которую привез сюда с собой из Парижа.

От изумления Габриэль онемел. Сара улыбнулась хозяйке, толкнула своего друга в бок и ответила вместо него:

— Хотим, конечно!

Они прошли в довольно скромное помещение, оказавшееся копией мастерской на улице Льеж, которую Габриэль неоднократно посещал виртуально. Инструменты и всяческие приспособления были разложены и расставлены с той же тщательностью.

Клаудия указала на виолончель Орианы. Габриэль подошел и погладил ее. На полке над столом он увидел аккуратно выстроенные дискеты и перфокарты.

— Ваш отец не только был великолепным скрипичным мастером, но и информатикой увлекался?

— Это еще что! — рассмеялась она. — Вы на чердак поднимитесь — мы сохранили папину вычислительную машину! Его интересовало все, что связано с технологиями передачи данных. Раньше ведь тоже существовали свои компьютерные сети, о которых сегодня почти никто не помнит.

— Вы имеете в виду Арпанет?

— Нет, она называлась иначе, какая-то аббревиатура…

— Может, эн-эс-эф-нет?

— Не знаю, тогда меня это не особенно интересовало… содержимое дискет, которые папа классифицировал по типам реставрационных работ, мне удалось передать в «МнемоФликс». А вот перфокарты, увы, так и лежат мертвым грузом. Если желаете, забирайте и дискеты, и перфокарты. Идемте на чердак, я покажу вам папин «большой ящик» — мы с сестрой всегда так называли стоящий там агрегат. В детстве, бывало, одна из нас спрашивала: «Где папа?», и другая отвечала: «Играет с тем большим ящиком». Это нас почему-то ужасно смешило.

Не переставая грезить об Ориане, Габриэль первым поднялся на чердак и с вожделением вперился в «большой ящик» — впечатляющий куб из полированной стали, из которого торчали запутанные кабели и провода. Заинтригованный Габриэль приблизился к нему, едва дыша.

— Полагаю, я вам пока не нужна… — произнесла Клаудия и предложила Саре вместе спуститься обратно в гостиную — если, конечно, Сара тоже не испытывает тяги к компьютерному старью.

Сара поспешила последовать за ней, и Габриэль остался один. Он чувствовал, что первым делом должен как-то приручить эту чудо-технику. Знать бы еще, с чего начать…

Он нарезал круги перед агрегатом, точно перед раненым диким зверем, которого не решался спасти. Сей доблестный ветеран, вероятно, являл собой одну из первых разработок для расшифровки и сохранения воспоминаний. Металлическая штуковина со свисающими проводами напомнила Габриэлю о разговоре с братом. Он подумал о его пьесе «Франкенштейн против Прометея» и сказал себе, что этот «большой ящик», предшественник цифровых технологий, бесспорно был одним из первых шагов по длинному пути, в конце которого техника затмит огонь творчества.

Габриэль отринул эти размышления, говоря себе, что вот-вот станет свидетелем рождения искусства из груды металлолома, из ничего создаст невозможную любовь, о какой Шекспир не осмелился бы и мечтать. Именно благодаря научному прогрессу и бездушному аппарату сейчас на свет явится чистейшая любовь.

Заглянув за машину, Габриэль увидел пожелтевший от времени листок бумаги. Послание от Джакомо. Контраст между каллиграфическим почерком мастера и тревожащей неумолимостью агрегата был поразительным. «Одно уничтожит другое», — попробовал сострить Габриэль, но его ум слабел, а руки тряслись. Он корил себя за то, что испытал такое облегчение, когда Клаудия и Сара ушли с чердака.

Ему требовалось остаться одному, чтобы воскресить образ Джакомо, чье присутствие здесь ощущалось как нигде отчетливо. Габриэль не верил в сверхъестественное, но не мог не признать, что этот выцветший листок, который никто до него не брал в руки, внушал ему определенный страх.

Развернув бумагу, Габриэль прочитал: «Я хотел рассказать историю величайшей любви всей моей жизни, историю об Ориане». Его одолел смех. Мастер, конечно, обладал многими ценными качествами, но поэтом точно не был.

Пробы ради Габриэль нажал на какую-то квадратную кнопку, и, к его удивлению, на передней панели машины сразу загорелись индикаторы и циферблаты. Он вставил перфокарту в подходящий по размеру слот, и одна из лампочек замигала красным. Сбоку от «большого ящика» стоял аккуратный чемоданчик, в котором обнаружился обтянутый холстом пробковый шлем, похожий на мотоциклетный образца пятидесятых годов, с кожаными наушниками, и очки с непрозрачными стеклами. Габриэль подключил электроды к разъемам. Два никуда не подходили. Он принялся разглядывать шлем и тогда только сообразил, что электроды вставляются в наушники. Габриэль улегся на старый, потертый шезлонг, водрузил на нос очки и стал ждать.

«Это непременно будет уникальное переживание, ведь все органы чувств заблокированы», — сказал он себе. Если при просмотре воспоминаний на современных устройствах пользователь не теряет привычных ощущений комфорта, эта старинная конструкция окутывала его, точно изолирующая оболочка или плотный слой ваты. К воспоминаниям, в которые Габриэль погрузился тем вечером, до него не обращался никто. Габриэль ощутил, будто перестает быть самим собой и перевоплощается в Джакомо, влюбленного в Ориану.

Он увидел ее и поразился: в любящих глазах Джакомо Ориана выглядела еще красивее, чем помнилось Габриэлю. Джакомо корпел над пружинкой какой-то скрипки, и вдруг дверь отворилась. Сначала на пороге возникла виолончель Орианы, а потом и она сама. Джакомо поднял голову и замер. Вид у Орианы был нерешительный. Беспокойство во взоре лишь добавляло шарма ее лицу, залитому утренним солнечным светом. Ориана походила на юную богиню. Джакомо продолжал сидеть не шевелясь, словно не желая спугнуть этот мираж неуклюжим движением, и рассматривал посетительницу, точно античную статую. Художник только что нашел свою музу в этих ясных глазах, в этих точеных скулах, и ситуация сложилась иначе, чем у Дидро в «Племяннике Рамо»: в отличие от племянника, не Джакомо в мольбе преклонил колени перед божественной дамой, а она первая одарила его благосклонной улыбкой.

Ориана приоткрыла рот, но не издала ни звука. Джакомо наконец опомнился. Он медленно подошел, скользнул взглядом по ее загнутым ресницам и нежному контуру губ, после чего наклонился к футляру с инструментом, случайно коснулся руки Орианы, они безотчетно улыбнулись друг другу. Джакомо, не чуя под собой ног, забрал виолончель. Он водрузил на верстак потертый футляр, погладил его и проворно отщелкнул замок, точно расстегнул блузку на груди прелестной посетительницы. Она тоже приблизилась к верстаку, шурша юбкой.

— Свистит струна ми, — произнесла Ориана, устремляя на Джакомо пронзительные зеленые глаза.

Мастер осторожно положил футляр на пол, посмотрел на виолончель и обомлел: красавица владела сокровищем работы Андреа Кастаньери, ученика Страдивари, который жил в Париже вплоть до своей смерти в 1747 году! Поистине сама судьба привела Ориану в его мастерскую!

— Я тоже родом из Кремоны, как ваша виолончель, — хрипло выговорил Джакомо.

Ориана доброжелательно ответила:

— Мне нравится ваш акцент. Он звучит будто приглашение в путешествие.

Джакомо сконфуженно опустил голову. Габриэль, который теперь знал, как выглядел скрипичный мастер, не поверил глазам: «Не может быть, чтобы этот умный красавец вел себя настолько застенчиво». Робость Джакомо, похоже, пришлась по душе Ориане, она оперлась на верстак и наклонилась к мастеру, будто хотела поцеловать его, чтобы успокоить.

Джакомо кашлянул и продолжил более деловым тоном:

— Эту виолончель нужно настраивать, я бы даже сказал, ее нужно лечить.

— Потому-то я и пришла к вам, «доктор». Мне сказали, вы лучше всех исцеляете захворавшие итальянские инструменты!

Он ужасно смутился.

— Для начала я установлю новую подставку. Струны впились в нее так глубоко, что она покривилась. Похоже, ее давно не меняли.

Ориана подтвердила.

Осматривая инструмент, Джакомо вновь обрел способность нормально разговаривать.

— Вы никуда не торопитесь? Можете посидеть вот тут, в кресле, если желаете.

Ориана взглянула на изящные золотые часики с круглым циферблатом на запястье и воскликнула:

— О, да я опаздываю! Муж ждет меня в опере, я должна спешить!

Джакомо почувствовал, как стрела пронзила его сердце, когда он услышал слово «муж» из уст этой прекрасной женщины. Выходит, она уже принадлежит другому? Что за невезение! Такая красавица, такой талант…

Бормоча себе под нос, Джакомо отошел от верстака и сел за письменный стол с почерневшей кожаной обивкой. Взяв карточку, он вывел на ней имя и адрес: «Ориана Девансьер, дом 29, бульвар Мальзерб, Париж, VIII округ».

— Я мог бы доставить ее вам, но будет лучше, если вы вернетесь через два дня и я послушаю вашу игру.

Ориана с улыбкой кивнула и удалилась.

Воспоминание Джакомо прервалось под занавес этой первой встречи наедине. Габриэль, ощущая легкое оцепенение, помотал головой. Когда он попытался запустить новое воспоминание, в аппарате что-то щелкнуло, запахло горелыми проводами, «большой ящик» потух. Габриэль улегся на шезлонг, прикидывая, сколько еще фрагментов из жизни Орианы откроются перед ним, если он разгадает секрет перфокарт. «Дома сразу же начну искать способ, как перенести их содержимое на современный носитель», — пообещал он себе.

Габриэль спустился по лестнице в гостиную Клаудии, и в глаза ему ударил яркий электрический свет. Неужели он так засиделся наверху, что снаружи успело стемнеть?

В гостиной резвились дети — дочь Клаудии привезла к ней внуков на выходные. Они горланили итальянские песни вместе с Сарой, которая, вероятно, мало что понимала, но с удовольствием подпевала малышне. Подошло время купания, и ребята наперегонки ринулись в ванную, размахивая игрушечными мечами и волшебными палочками, восклицая: «Arriva per primo, arriva per primo!»[6] — и раздеваясь на бегу. Последним финишировал самый младший в подгузнике, так и не успевший снять носочки с пухлых ножек.

Габриэль расслабился в этой благостной атмосфере. Он уселся на диван рядом с Сарой и рассказал ей о своих открытиях. Клаудия вышла из ванной, смахивая со лба пену и вытирая мокрые ладони о домашние штаны, и сказала, что Сара и Габриэль могут занять комнату для гостей. Она бросила на Сару многозначительный взгляд, чего взволнованный Габриэль, само собой, не заметил.

— На поезд до Парижа уже не успеете, а номер в отеле, насколько я знаю, вы не забронировали. Оставайтесь у меня, — предложила Клаудия.

Пока Габриэль был наверху, Сара поведала Клаудии о своих отношениях с ним. Слушая ее, Клаудия с горечью вспомнила свою мать, настрадавшуюся в браке с Джакомо, безнадежно влюбленным в ту же самую женщину, что и Габриэль. Сочувственно вздохнув, Клаудия произнесла:

— Беги от него, не надейся, что ваши отношения перерастут в нечто серьезное. Хорошо еще, что он на тебе не женился. Пойми, он никогда не будет принадлежать тебе по-настоящему. Эта особа — русалка, рожденная, чтобы околдовывать мужчин. Не верь в силу судьбы, она никогда не будет на твоей стороне. Мужчина, который смеет отвергать тебя сейчас и предпочитает тебе красотку из далекого прошлого, никогда не возжелает тебя. Беги, пока еще есть время.

Сара попыталась оправдать Габриэля. Понимая силу ее привязанности, Клаудия воздержалась от дальнейших советов и сообщила, что в гостевой комнате всего одна кровать, причем двуспальная.

— Можете переночевать там вместе, — предложила хозяйка дома.

Габриэль галантно уступил кровать Саре, а сам поднялся на чердак. Он перетащил виолончель Орианы туда же, опустил ее на диван, лег рядом и прижался к ней, после чего заснул, положив руку на длинный гриф черного дерева и лаская струны, точно гладя по голове возлюбленную.