— «Все грани скромности нарушив, я пред победителем позор свой вскрыла», «Федра», акт третий, сцена первая. Впрочем, не буду учить ученого, — с иронией произнес Эдуард. — Ты оповестил нас о своем позоре, но оставил надежду, что он не проскользнул в твое сердце.

— О каком позоре ты говоришь? Я не Федра и не испытываю столь же бешеной страсти. Я просто разыскиваю женщину. Неужели ты так ничего и не понял? А вот двое академиков не оставили меня на произвол судьбы и очень помогли: один поделился воспоминаниями о своей жизни на острове Сен-Луи, другой — бесценными знаниями о музыкальных инструментах. Расследование продвигается. Возможно, в конце пути я забреду в невообразимые дали, однако подсказки, на которые я опираюсь, весьма многообещающи. Франсуа-Бернар, муж Изабель, идентифицировал виолончель Орианы. Это модель восемнадцатого века, ее историю несложно проследить. В «МнемоФликс» я наткнулся на воспоминания некоего Джакомо Франчезе, итальянского мастера, в двадцатые годы жившего в Париже. Он из Кремоны, как и создатель Орианиной виолончели.

— И?..

— Мне нужны деньги. У меня не осталось ни гроша, на поддержку института больше рассчитывать не приходится: Изабель обязана отчитываться, для подготовки каких передач я покупаю воспоминания, но ни одно из моих последних приобретений к работе не относится. Я прошу у тебя взаймы, а не одобрения и призываю не критиковать, а помочь брату, когда ему наконец захотелось ради чего-то жить.

— Скажите на милость! Ты вообще понимаешь, о чем говоришь, а, Габриэль? Приходи днем на репетицию в «Буфф дю Нор» и убедись, что я не вправе сорить деньгами. Ты посмотришь на команду, которую я нанял и которой должен платить, на артистов, которые мне доверяют, словом, ощутишь цену усилий, приложенных мною к тому, чтобы первая по-настоящему моя постановка увидела свет.

— Я тоже тебе доверяю.

— Ты не живешь в реальном мире. Ты — образ моей пьесы, ее символ. «Франкенштейн против Прометея». Ты возомнил себя богом из машины. Тратя жизнь на бесплодные поиски, бросаешь вызов силам времени и неизбежности его течения. Воображаешь себя титаном, хотя ты только раб пагубного увлечения прошлым, столь типичного для современного общества. Забываешь о силе слов, языка, людей, рассказчиков. И не вздумай этого отрицать, — повысил голос Эдуард. — Людям наскучил огонь, дарованный богами, и они решили, будто смогут разводить его сами, чтобы иметь возможность породить в масштабах человечества новое поколение, даже более опасное, чем то, у представителя которого были две руки, две ноги и мозг, данные ему с колыбели. Фантастико-литературное создание, чудовище, которому плевать, что оно будет показывать, лишь бы половчее впарить свое шоу публике.

— И он называет безумцем меня? — рассмеялся Габриэль.

Эдуард молча указал ему на дверь.

С того дня отношения между братьями заметно ухудшились. Любая попытка помириться оканчивалась новой размолвкой. Габриэль, желая вернуть дружбу брата, продолжал ходить на его спектакли, однако Эдуард, чье внимание сейчас принадлежало исключительно своей новой постановке, упорно не делал ни шага к сближению. Габриэль понял, что надо обратиться за помощью к кому-то еще. На ум ему пришел дядя Жорж, присутствовавший, кстати, на том аукционе «Кристис», где Габриэль приобрел воспоминание, изменившее его жизнь. Не откладывая, он отправился в отель «Кост», в его лобби-баре дядя обычно коротал вечера.

За столиком, который обслуживала стройная миловидная официантка, Габриэль как можно рациональнее описал дяде историю своей страсти к Ориане, прослеживая по пунктам хронологию совершённых открытий. Жорж слушал его с улыбкой на губах. Он был истинным олицетворением доброго, ясноглазого, понимающего толк в жизни дядюшки.

— Потянуло на виртуальный секс с виолончелисткой образца двадцатых годов?

Габриэль со вздохом помотал головой. Жорж похлопал его по плечу, зажав в зубах незажженную сигару.

— Извини, глупо сострил. Ты намерен извлечь из недр коллективной памяти незаслуженно забытую деятельницу искусства, шутки действительно тут неуместны. Вот твой отец точно бы удивился, узнав, что присовокупил на свет таких интеллектуалов, как вы с Эдуардом! — Он задумался. — Постой, «присовокупил» в данном контексте не употребляется, верно?

Габриэль расхохотался. Дядя частенько выдавал на ходу разные забавные и отнюдь не всегда пристойные фразочки наподобие «устроить пир на весь пирс» или «кому на месте не сидится, у того чешется ягодица».

— В общем, ты меня понял. Жаль, он рано от нас ушел, потому что даже такой умник, как он, и вообразить бы не мог, что его старший сын будет ставить пьесы прославленных неизвестных, прежде чем сам станет автором. Представь себе, твой брат тоже приходил ко мне и интересовался, не могу ли я профинансировать его «Франкенштейна против Прометея». Я мало что разобрал из его монолога, но денег дал… Ты ведь знаешь, я всей душой за искусство и меценатство!

Габриэль не поверил ушам. «Эдуард Добродетельный просил в долг у Жоржа Добродушного?! Шах и мат, месье творческий деятель!» — мысленно съязвил он.

— А теперь появляешься ты! Я то полагал, гы безмятежно прохлаждаешься в компании седовласых академиков, да еще и с изумительным видом на Лувр, а на самом деле ты просто отсиживался там, дожидаясь подходящего момента! Частный детектив от мира камерной музыки! — Он добродушно усмехнулся. — Можешь на меня рассчитывать, завтра перечислю тебе денег.

От «Кост» до дома на Фобур-Сент-Оноре было рукой подать. Обстановка в квартире оставалась напряженной уже не первый день. Эдуард разговаривал с братом сквозь зубы, ясно давая понять, что недоволен его поведением. На презентацию пьесы он позвал друзей-журналистов и влиятельных персон. Обычно в конце такого рода мероприятий Габриэль играл гостям брата, однако сегодня он быстро догадался, что ему не рады, и заперся в своей комнате.

Приложение «МнемоФликс» значительно упрощало поиски, тем более что «Кристис», «Сотбис» и «Друо» публиковали там все свои лоты. Сегодня на аукционе предлагали воспоминание, связанное со скрипкой Беру работы Страдивари. Этот инструмент отреставрировал франко-итальянский мастер Джакомо Франчезе, на чей след недавно вышел Габриэль. Он сделал ставку без особого интереса, считая, что у Орианы не было никаких резонов мелькать в памяти итальянца. В последние десять минут торгов разыгралась настоящая битва, и Габриэль, не удержавшись, с жаром в нее включился. Он чувствовал, будто у него растут крылья, ощущал ту самую титаническую силу, о которой твердил его брат. Кто, он или Эдуард, являлся режиссером в эти мгновения? Ответ зависел от отношения к миру. Габриэль взвинтил цену и через восемь минут оказался счастливым обладателем воспоминания о реставрации скрипки, выполненной мастером Франчезе.

С некой опаской он надел шлем. Серп восходящей луны освещал комнату печальным лучом, будто тонкая нить, соединяющая его с Орианой. Страсть нашептывала Габриэлю, что вскоре произойдет нечто исключительное, а разум вежливо советовал ей замолчать.

Джакомо в темно-синем фартуке выливал из кастрюли горячую воду, пахнущую ячменем. Стена, возле которой работал мастер, была увешана разнообразными инструментами: фуганками, угольниками, рейсмусами, всевозможными напильниками, точильными камнями, циркулями и стамесками. Джакомо всыпал горячий влажный ячмень внутрь установленной на верстак скрипки через отверстия-эфы, затем, закрыв их тканью, принялся встряхивать инструмент так, чтобы ячмень прокатился по всем его внутренним полостям. Зазвонил дверной колокольчик, мастер знаком попросил посетителя лет сорока, в сером костюме в белую полоску подождать и еще какое-то время крутил скрипку туда-сюда, после чего высыпал обратно ячмень, покоричневевший от пыли. Его гость прошелся по комнате, любуясь виолончелями уникальных моделей. Джакомо отметил уважение во взгляде этого человека, которого сразу узнал. Известный скрипач Жак Тибо, друг концертирующего пианиста Альфреда Корто. Они регулярно выступали вместе, исполняя Бетховена в трио с виолончелистом Пабло Казальсом.

— Маэстро, чем обязан вашему визиту? — произнес Джакомо с приятным итальянским акцентом и почтительно поклонился.

Жак Тибо улыбнулся.

— Альбер Каресса не смог сегодня уделить время моей Беру и рекомендовал обратиться к вам. Вижу, я был прав, послушавшись его, — добавил он, кивая на Амати и Страдивари. — У вас и творение Карло Бергонци есть! — присвистнул он. — Чрезвычайно редкий инструмент. Я восхищен.

Джакомо опять поклонился, а музыкант раскрыл футляр и деликатно извлек из него свою Страдивари.

Мастерская состояла из трех комнат. Приемная с витриной, уставленной скрипками, альтами и виолончелями, выходила на улицу Льеж. Слева располагалась собственно мастерская, а последней в анфиладе шла длинная узкая комната, где, по всей видимости, совершались некие таинства. Подойдя ближе к посетителю, Джакомо увидел, что на инструменте нет струны соль. Взглядом попросив разрешения у Жака Тибо, он аккуратно взял скрипку за гриф и вернулся к верстаку. Смахнув с него стружки, мастер выбрал нужную струну и принялся натягивать ее на место.

Закончив работу, он вернул инструмент скрипачу и попросил сыграть.

В это мгновение в мастерскую заглянула молодая женщина. Ее прелестный облик вмиг поднял настроение Жаку Тибо, и он, не произнеся ни слова, виртуозно заиграл сонату Джузеппе Тартини «Дьявольские трели». Не желая прерывать музицирования, посетительница устроилась в приемной. Что до Джакомо, он был не в состоянии сдержать эмоций, пробужденных не только возвышенными скрипичными пассажами, но и бездонными глазами прекрасной дамы, которая внимала великолепной музыке.

Габриэль, со своей стороны, возликовал. Ориана здесь! Как хорошо, что он прислушался к внутреннему голосу! И до чего она хороша — краше, чем в любом из виденных им прежде воспоминаний!

«Дьявольские трели» подействовали на Ориану гипнотически, и она вошла в мастерскую. Перед тем как приступить к репризе, Жак Тибо слегка поклонился Ориане, та ответила улыбкой, и от нее у Джакомо защемило сердце. Габриэль, отчаянно завидуя скрипачу и мастеру, ощутил укол ревности.

Вторая часть сонаты звучала столь проникновенно, что на глаза молодой женщины навернулись слезы. Довольный производимым эффектом, Жак Тибо удвоил старания. За десять минут, в течение которых он играл, Джакомо и Ориана пережили сон наяву, попеременно испытывая удивление, восторг, удовольствие и меланхолию. Когда последние аккорды смолкли, Тибо передал скрипку мастеру, а сам повернулся к слушательнице и, раскрыв объятия, воскликнул:

— Мадам Ориана Девансьер! Рад встрече!

Она с недоумением посмотрела на него.

— Вы были на приеме у Дариуса Мийо! Знаете, едва я увидел вас, от вашей красоты у меня перехватило дыхание. Прямо как у моей скрипки сего дня… — прибавил он, и его усатое лицо расплылось в победоносной улыбке. — Вы намерены отдать свою виолончель в ремонт месье Франчеэе? А к Карессе не думали сходить? Он мой друг, я непременно вас познакомлю, хотя, разумеется, и мэтр Франчезе талантлив сверх меры.

Джакомо пришел в бессильную ярость, наблюдая, как этот хулиган со смычком унижает его в собственной мастерской. Не желая рисковать репутацией, он выразительно поклонился и поблагодарил клиента за то, что тот обратился именно к нему.

Жак Тибо, казалось, был в восторге от происходящего: он видел, как засияли глаза итальянца, когда красавица Ориана переступила порог мастерской, и решил подразнить его еще. Предложив Ориане руку, Тибо галантно проговорил:

— Инструмент вы все равно не принесли. Позвольте, я приглашу вас в кафе, а затем вы придете меня послушать. Нынче вечером я играю на Елисейских Полях.

Тибо небрежно поблагодарил мастера, положил на стол несколько банкнот и увел Ориану.

«Почему же тогда Джакомо продал воспоминание, которое выставило его в обидном для него свете? — озадачился Габриэль, снимая шлем. Он встал и пошел на кухню, на ходу выдвигая гипотезы. — Ради того, чтобы подарить людям удовольствие от созерцания легендарной Беру? Ради красоты этого импровизированного концерта? Ради Орианы? Встречались ли они раньше?»

Габриэль услышал шум в прихожей — гости брата отправлялись восвояси. Вернувшись к себе, он стал искать другие воспоминания о реставрации струнных инструментов, заново пролистывал каталоги и дошел даже до того, что взялся переводить рекламные объявления итальянского аукционного дома «Камби».

За этим занятием Габриэль провел целую неделю, посвящая ему почти все рабочее время в институте и все свободное время дома. Ориана присутствовала в каждом воспоминании Джакомо Франчезе: вот он рассматривает сломанную душку Вийома, вот проводит пальцем по облупившемуся колку Страдивари, вот Ориана покидает мастерскую, вот стоит у верстака и смеется, глядя на Джакомо.

Габриэль терялся в догадках, что за отношения связывали Ориану с этим итальянцем.

При любой возможности Габриэль садился за рояль и играл переложения произведений Шуберта для виолончели. Слух у него был хороший, после победы на конкурсе исполнителей при консерватории он упражнялся регулярно, понимая, что это единственный способ не утратить навык. Габриэлю нравился резонанс клавиатуры, сила октав, прикосновение к клавишам из слоновой кости. Он осваивал тот пласт классической музыки, который прежде методично игнорировал. В его пантеоне виртуозов скрипач Иегуди Менухин присоединился к пианисту Горовицу, Поль Тортелье превзошел Гленна Гульда, а Мстислав Ростропович ожил по ту сторону Берлинской стены. Габриэлю открывались не только грани творчества Орианы, но и ранее незнакомые ощущения, рождающиеся из вибрации струн, из знаний, которые он мало-помалу приобретал благодаря воспоминаниям Джакомо о древесине, из которой была изготовлена виолончель, о поэзии имен, данных каждой из ее частей, от деки до завитков или душки, и в его собственной душе образовывалась брешь вроде той, в корпусе скрипки, куда Джакомо насыпал горячий ячмень, эту теплую субстанцию, отряхивавшую пыль с его сердца.

Едва лишь воспоминание о реставрации виолончели, созданной по проекту Кастаньери, силами Джакомо Франчезе, появилось в продаже, Габриэль, надеясь, что оно посвящено Ориане, разместил заявку на покупку, сразу предложив значительно более высокую цену. До закрытия торгов оставалось еще шесть часов, и он хотел сделать так, чтобы никому и в голову не взбрело приобрести этот лот. Чудо свершилось: Ориана досталась ему, и только ему.