После того как Пьер, отец Сары, посмотрел воспоминание о походе в Гималаи, он совершенно преобразился — память полностью вернулась к нему. Недавние исследования ученых подтвердили, что гиппокамп лимбической системы становится очень активным, если испытуемые видят изображения пейзажей, например южноамериканского тропического леса или тибетского горного хребта. Когда эта часть мозга получает новый стимул, в действие вступает сеть, охватывающая левую лобную долю, и человек получает доступ ко множеству ассоциаций и смысловых нюансов. По крайней мере, именно так врачи объяснили поразительное улучшение состояния Пьера.

Медсестра позвонила Саре и поведала о случившемся чуде. Ее отец, пребывая в отменном настроении, пришел на кухню и попросил на завтрак кусок хлеба с медом. Вид у Пьера был бодрый, он без умолку болтал о дожде, хорошей погоде и горах, по которым успел ужасно соскучиться. Казалось, он начисто забыл, по какой причине сейчас живет в реабилитационном центре.

Не желая терять ни минуты из-за забастовок, парализовавших Девятую линию метро, Сара поймала такси. Шагая через парк, она, как всегда, приветствовала знакомых, улыбнулась молодому человеку, который ходил уже без костылей, сорвала по пути ромашку и преподнесла ее самой пожилой постоялице, стараясь держаться подальше от колес ее коляски, и поднялась в комнату к отцу. Он был там, и причем не один — компанию ему составляла Аделаида.

— Здравствуй, дорогая! Что новенького? — спросил Пьер, вставая и целуя дочь.

Сара не верила глазам и ушам — впервые за время болезни отец вспомнил, как люди ведут себя при встрече.

— Я дал медсестрам немного денег, и они купили мне нормальный крем для бритья и мой любимый «О Саваж», — лукаво промолвил Пьер, шурша банкнотами в кармане брюк. — А еще я сообщил им код своей карточки, чтобы они сняли для меня наличных. Слышишь шур-шур-шур? — хохотнул он.

«Вот и все, папа снова сходит с ума», — сникла Сара. Когда она была ребенком, они любили шуршать банкнотами и звенеть мелочью в карманах; обычно после этого отец выдавал дочери несколько монет, и она вприпрыжку бежала за лакомствами в пекарню на углу. Чувствуя, что на глаза наворачиваются слезы, Сара велела себе не впадать в уныние. Только теперь она обратила внимание, что Пьер сменил спортивный свитер на рубашку и пиджак.

— Этот костюм я нашел в шкафу, — весело заявил он. — Надеюсь, ты не берегла его для моих похорон? Я чуть-чуть заляпал рукав, когда ел тост.

Аделаида рассмеялась, и Пьер повернулся к ней, радуясь, что его острота пришлась ей по душе. К изумлению Сары, Аделаида сказала, что специально намочила свою перчатку, дабы оттереть мед с костюма Пьера.

— Я оставлю вас одних, вам наверняка есть о чем поболтать! И вообще, еще ничего не решено! — хихикнула она, кивая на безымянный палец своей левой руки.

Сияющий Пьер поцеловал ей руку, и Аделаида удалилась.

— Папа, ты знаешь, кто эта мадам? — спросила Сара, перестав улыбаться.

— Конечно, дочь моя! Кто не знает местную фею Аделаиду?

— Значит, ты в курсе ее матримониальных планов?

— Все это слухи! И потом, ты же не думаешь, что я завтра умру, ведь я только-только поправился! Скажи лучше, голубушка, не за тем ли ты пришла, чтобы испортить мне настроение?

Сара обняла отца.

— Конечно, нет…

Он погладил ее по руке.

— Я просто хотела предупредить тебя… и кое в чем разобраться. Мне врачи многое растолковали, а ты-то сам соображаешь, что с тобой произошло?

— Не знаю и знать не хочу! Этот Антуан спас мне жизнь!

— Антуан?

— Парень, который продал воспоминание! Необыкновенный человек, смельчак и безумец! Дело происходит в Непале. Он болтает с друзьями в подсобке парикмахерской. Одному из них только что сделали стрижку, и волосы у него мокрые от воды, которую ему вылили на голову, чтобы их сполоснуть. Они что-то курят. Что? Не знаю, но тоже хочу! Затем у Антуана возникают занятные галлюцинации. Он обнимает двух красивых молодых девушек. Гм, возможно, тебе неловко слушать, как я говорю на эту тему…

— Нисколько, продолжай… Не ты первый.

Сара подумала о Габриэле, который информировал ее о каждом своем открытии. «Теперь и папа туда же — докатился до виртуального секса втроем! Нет, больше в этом мире меня ничто не удивит».

— От подробностей я тебя избавлю. Наконец друзья встают и отправляются бродить по городу. Эти бесцельные блуждания словно вернули кислород в мои легкие. Катманду именно такой, каким я его помню. Похоже, Антуан ездил туда в конце девяностых или в начале нулевых. В отличие от эпохи моей юности, хиппи там уже нет, но город дышит трансгрессией. Компания шагает по улицам, мимо проносятся рикши, слышно кудахтанье куриц и блеянье коз, остро пахнет благовониями. Антуан идет впереди, он дезориентирован, словно тело с пятью головами, ни одна из которых не осмеливается думать. Внезапно ему на плечо прыгает обезьянка, спускается по его руке, хватает за кисть, смотрит на него своими круглыми глазами и вонзает зубы в его указательный палец, после чего улепетывает. Антуан с окровавленной рукой кидается в погоню. Его друзья останавливаются у киоска, увешанного красными и желтыми цветами. Задыхающийся Антуан бежит, не упуская обезьяну из виду. Та временами оглядывается, будто играет с этим высоким упрямым человеком. Чем дольше продолжается гонка, тем сильнее кажется, будто обезьяна увеличивается в размерах. Тяжело дыша, весь в поту, Антуан приближается к вершине холма, поднимается по лестнице одной из старейших непальских ступ и встречает процессию людей в белом, пришедших кремировать покойного. Обезьяна исчезает из поля зрения Антуана, а он, измученный, с пересохшим горлом, ложится на камни и разглядывает свою рану. Его разум в смятении, цвета знамен сливаются в одно большое пятно с голубым небом, ароматы специй кружат голову… Антуан поднимается и, полузакрыв глаза, в оцепенении ходит вокруг ступы Сваямбунатх вместе с верующими, вращая почерневшие медные молитвенные колеса, умиротворенный красотой и спокойствием этого места. Внезапно он опять видит ту обезьяну, машет ей рукой и переводит взгляд на долину Катманду, над которой возвышается Эверест. Заканчивается воспоминание тем, что Антуан с забинтованным пальцем сидит в неубранной комнате и рассказывает кому-то по телефону о том, что с ним приключилось. Затем велит двоим приятелям сфотографировать храм, но так, чтобы в кадр непременно попали обезьяны. Судя по выражению лица, он счастлив, что работа над статьей завершена.

Сара задумалась. Может ли этот корреспондент быть ее знакомым Антуаном — авантюристом-фотографом, которого всегда сопровождают дивной красоты модели?

Отец сказал, что пойдет обедать с Аделаидой, Сара поцеловала его на прощание и написала сообщение Габриэлю, прося организовать в обед встречу с Антуаном. Ответ пришел быстро: «В обед? Вряд ли получится, он редко встает раньше четырех часов дня». Спустя несколько минут Габриэль прислал еще одно сообщение: «„Фюмуар“, семь вечера».

Габриэль изменил направление своих поисков, после того как узнал, что Ориана выросла на острове Сен-Луи, неподалеку от кафе «Место встречи моряков» на набережной Анжу. В наши дни кафе не существует, однако некий академик посвятил ему целую книгу.

Сидя в своем мансардном кабинете на верхнем этаже института и взирая на хмурую Сену и печальный Лувр, Габриэль решил, что подойдет к этому академику после четвергового заседания. В пять часов он уже стоял на верхней площадке покрытой зеленым ковром лестницы и приветствовал академиков, у которых недавно брал интервью.

Наконец появился автор книги, обсуждая с кем-то из коллег феминизацию названий профессий. Улыбаясь, Габриэль приблизился к нему и объяснил, что хотел бы задать несколько вопросов об острове Сен-Луи и «Месте встречи моряков». Глаза мэтра засияли. Вскоре они расположились в зале Эдуарда Боннефу, где в тот же вечер должна была состояться церемония вручения гран-при фонда.

Бессмертный начал с рассказа о своем детстве на острове и о том, что побудило его погрузиться в историю кафе, расцвет которого пришелся на двадцатые и тридцатые годы. Габриэль достал блокнот и сосредоточенно записывал все до последнего слова.

— Кто там только не бывал — Селин со своими разбитыми иллюзиями, не менее унылый Мориак, Арагон, Шагал, Пикассо, Дос Пассос, Хемингуэй, Сименон, Блез Сандрар и многие другие…

— А музыканты? — не утерпел Габриэль. — Например, известная виолончелистка Ориана Девансьер? Вы о ней слышали?

— Известная? Вы уверены?

— В те времена она была настоящей знаменитостью, выступала в лучших концертных программах, ездила в турне по Мексике и США. Мужем Орианы был Поль Девансьер, журналист «Пти Паризьен» и светская персона.

— Ориана Девансьер? Нет, имя мне ничего не говорит.

— Наверное, это нормально, — вздохнул Габриэль. — Сейчас о ней уже никто не помнит.

— Кроме, пожалуй, вас, молодой человек, — рассмеялся академик.

— Кроме, пожалуй, меня… В газетах тех лет так мало писали о ее необычайном таланте, и отрывки ее выступлений я нашел только на «МнемоФликс»… Знаете, я порой начинаю сомневаться, существовала ли ока вообще где-либо помимо моего воображения. Мне хочется собрать коллекцию свидетельств и воспоминаний, достаточно внушительную, чтобы убедиться в их глубине, а значит, и в их правдивости. — Габриэль по-детски трогательно улыбнулся.

— Я провожу исследования на острове. Видите ли, я там родился, как и ваша Ориана. У меня солидная подборка документации. Если хотите, заглядывайте в гости, все покажу.

Под конец беседы академик поведал, какой вид открывался из окон его родительского дома — баржи, по-братски соприкасающиеся бортами, моряки, дети с волосами конопляного цвета, белье, сохнущее на натянутых веревках… Он зачитывал вслух отрывки из книги, их поэтичность очаровывала Габриэля. Он мысленно перенес Ориану в эти декорации — вот она любуется видом, вот машет рукой завсегдатаям «Места встречи моряков», вот изучает меню на доске, установленной прямо на мраморной плите…

Габриэль с сигаретой в руке дожидался друзей за столиком на террасе «Фюмуар» и отрешенно смотрел на квадратный двор, освещенный солнцем, которое ни с того ни с сего решило напомнить о себе незадолго до заката. Первой пришла сияющая Сара, вскоре явился и живший неподалеку, на улице Сен-Жермен-л’Оссеруа, аккуратно причесанный Антуан в льняном пиджаке и домашних тапочках, благоухая ароматами эфирных масел. Когда он заказал имбирный сок, Габриэль разинул рот от удивления.

— С тех пор как я нашел свою любовь, с прошлым покончено, — просто сказал Антуан. — Наташа переехала ко мне, а она веганка и отказывается терпеть мои загулы. Ну, я и решил сделать ей приятное. Теперь на завтрак у меня разные семечки и матча. Думаете, я похудел? Фиг вам! Еще и потолстел на три кило. Ох уж этот мне современный мир!

Он провел рукой по волосам, взлохмачивая их. Сара подавила смешок.

— Хорошо, что ты не выставляешь на аукцион воспоминание о сегодняшнем дне! Оно не помогло бы моему отцу.

Антуан вопрошающе посмотрел на нее.

— Укушенный обезьяной в Катманду лет пятнадцать назад — это был ты?

— Укушенный обезьяной в Катманду? Хм, так меня еще никто не аттестовывал… А в Катманду я и вправду ездил, готовил один из первых своих репортажей для «Пари Матч».

Он вспомнил ряд статей, которые тогда написал для газеты, — об обезьянах в непальской ступе Сваямбунатх, о марках кедов, которые носили монахи в Лхасе, о быстроте засыхания коровьих лепешек на берегу Ганга в Бенаресе, о дыме над угольными электростанциями, различимом с Транссибирской магистрали…

— Для публикаций я выбирал именно такие ракурсы. А вот геополитических вопросов, рассуждений на тему которых ждали от меня читатели «Пари Матч», старался избегать. Мой редактор, человек с тонким чутьем, предложил мне попробовать свои силы в фотографии, и моя жизнь переменилась! Слова ничто по сравнению с изображением. Я понял, что не обладаю журналистским духом и терпением исследователя, зато наделен душой эстета, мечтателя в мире, лишенном иллюзий…

— То есть это был ты, — не дала ему договорить Сара. — Ты спас моего отца.

Она широко открыла глаза, сама не в силах поверить тому, что сейчас осознала.

— Ты хоть помнишь, что тогда продал? — хохотнул Габриэль. — Свои воспоминания этот месье выставляет на аукцион, как герои Эжена Сю — свои рубашки с жабо, — пояснил он Саре.

— Что не мешает мне время от времени заходить поздороваться со служащими банка на улице Франс-Буржуа. Пусть воспоминания заканчиваются — главное, чтобы квартира оставалась моей!

— И как же ты живешь? — спросила Сара.

— В надежде понравиться тебе, красавица, — обольстительно улыбнулся Антуан.

Габриэль изумленно уставился на него и покачал головой, — даже начав беседу с комплиментов Наташе, Антуан продолжал вести себя точно заправский сердцеед.

— С ломкой-то сам справляешься? Или вступил в общество анонимных алкоголиков, как Брэд Питт и Брэдли Купер?

— О, это было бы шикарно! Однако я нашел решение попроще. «МнемоФликс» помогает в борьбе с амнезией… — произнес он, глядя на Сару, и та кивнула. — Но и с зависимостями тоже. Я больше не принимаю наркотики. — Руки Антуана коснулись ноздрей, точно объектов, независимых от его воли. — Я больше не пью ни капли спиртного. — Он сделал еще глоток имбирного сока и скривился. — Зато я погружаюсь в воспоминания о различных вечеринках, проживаю вторую жизнь через высокотехнологичную гарнитуру! — Антуан снова взъерошил волосы и добавил — Тот, кто разработает «МнемоПорн», озолотится, а приложение станет регулятором сексуальности и здравоохранения!

— Ну и как, нравятся тебе воспоминания о чужих вечеринках? — вернул разговор к прежней теме Габриэль.

— Ты в своем репертуаре — ни шагу без вопросов! — Антуан поморщился. — Сам-то как думаешь? Я кайфую на афтепати концертов Мика Джаггера и «Аэросмит», наслаждаюсь вечерами в компании Бегбедера, Джонни Деппа, выдающихся наркоманов мира! Теперь понял? Ты удовлетворен? Достаточно ли тоскливой тебе кажется моя жизнь?

Габриэль удивился, до чего болезненно Антуан отреагировал на его вопрос.

— Дай сигарету, ты меня выбесил.

— Сигарету? Ты же сам минуту назад сказал…

— Ничего я не говорил, и вообще, кто ты такой? Мамаша моя, что ли? Гони сигарету, жадюга, — потребовал Антуан, хлопая его по плечу.

— В любом случае, — миролюбиво заключила Сара, — мы с отцом в долгу перед тобой, потому что только твоя погоня за обезьяной по улицам Катманду смогла пробудить его память. За это огромное тебе спасибо. И отдельное спасибо за название воспоминания.

— Как бишь я его озаглавил? — уточнил польщенный Антуан.

— «Необыкновенный поход в Гималаи».

Он рассмеялся.

— И впрямь необыкновенный, я почти бегом поднялся в гору на полкилометра. А как продвигаются дела с твоими Любовями, Габриэль?

— Я многое разузнал, теперь мне известно ее имя, есть сведения о ряде концертов, на которых она выступала; вот, пожалуй, и все. Не женщина, а настоящая загадка.

— И загадочность делает ее во сто крат важнее для тебя! Любовь, она ведь штука простая…

Габриэль вздохнул. Что знает о любви этот Дон Жуан, этот соблазнитель моделей-веганок? По какому праву он вздумал поучать его?

— Я подкалываю тебя, но в подколке есть и доля истины. «Желание возрастает, когда эффект ослабевает», как говаривал старина Корнель. Да-да, именно эффект. Долго уже длится эта его одержимость? — спросил Антуан, поворачиваясь к Саре.

— Месяца три.

— А если бы твои исследования принесли немедленные результаты, разве ты не переключился бы на что-то другое?

— Вероятно, переключился бы, — пробурчал Габриэль.

— И кстати, тебе посчастливилось наконец увидеть ее лицо?

— Ну конечно, и тебе оно тоже безумно понравилось бы. Каждый раз, когда я вижу Ориану, она становится все моложе. На премьере «Федры» в «Комеди Франсез» ей лет тридцать пять, но в самых отдаленных воспоминаниях, которые мне удалось отыскать, ей всего около двадцати. Я бросаю вызов законам времени, и ты не представляешь, насколько это прекрасно. Чем дольше я за ней наблюдаю, тем сильнее влюбляюсь. Она ангел.

— А ты докопался, где жил твой анкелъ, как сказал бы старик Нусинген?

— На острове Сен-Луи, там я уже был, но ничего интересного не обнаружил. И хотя сейчас я знаю этот район вдоль и поперек, вплоть до звука, с которым шелестят деревья, и преображений, которым подверглись местные витрины, никаких ниточек, имеющих отношение к Ориане, там, увы, нет.

На миг призадумавшись, Антуан воскликнул:

— А ее виолончель? Ты выяснил, где и кем она была изготовлена? Такие вещи обычно имеют клеймо мастера, или что там они ставят, да и любой музыкант над своим инструментом чуть ли не трясется!

Лицо Габриэля просветлело. Он вспомнил, что муж его дорогой Изабель, недавно избранный в Академию изящных искусств, дирижер и скрипач.