Спустя год

С позабытого филлонелонского языка горы Фесзот переводились как «старый» и были названы так за то, что, по преданиям, когда произошло Слияние, они уже были согбенными. К тому моменту их черты подстерло время. Поэтому казалось, что нет в них ничего необычного, что вся магия таится в новых горах, которые разрезали Север на королевства. Если что и имелось тут, так лишь воющий ветер. Вершины, округлые, бугристые и мягкие, будто складки на старом теле, не рвали здесь небо.

А еще горы эти глядели на людской мир лишь западной стороной. Другой же уходили в бесконечность. Только филлонейлы — рыжеволосые люди — забредали так далеко, что порой достигали их края. И они же утверждали, что Фесзот на самом деле не старик, а старуха. Говорят, мол, к людям она повернута горбатой спиной, а вот лицо ее обдувается страшными ревущими ветрами, вымывается пеной морской, по которой скачут кельпи, поэтому оно уродливо. С восточной стороны морщины до того глубоки, а кожа покрыта, как оспинами, выбоинами и пригодна лишь для природы. Природа — она ведь тоже стара. Так не это ли ее лицо? Не узнается ли ее лик в этих потаенных землях, куда почти не ступает нога человека?

Именно сюда и прилетел Уильям. Неба, покорившегося ему, в горах было даже больше, чем всего остального, поэтому он надеялся найти в них пристанище. Просьбу Филиппа он не выполнил. Вместо того чтобы отправиться туда, где поселилась Дейдре, дракон выбрал себе другую часть Фесзота. Минуя горные поселения, которыми правил ярл Барден Тихий, в конце концов он уперся в темное море — край мира. Не решившись пересекать большую воду, он отыскал себе широкую пещеру почти под самым небосводом и свернулся в ней. Долго Уильям дремал, и снились ему картины прошлого, будто просматривал их раз за разом, перед тем как позабыть окончательно. Дни для него стали просто днями. Если поначалу он все-таки пытался подсчитывать их, хоть и изредка, то вскоре отпустил жизнь. И зажил восходами и закатами, дождями и солнцем. Так, наверное, он бы окончательно обосновался на этом краю света, но его стало мучить чувство жжения в сердце. То была злость… Он и раньше ощущал ее, но присутствие Филиппа помогало ему, отчего он даже поверил, что справился с припадками и сменил их на апатию. Теперь же день ото дня он сгорал необъяснимой злостью на все и ни на что одновременно и сгорел бы, не будь устойчив к огню. Выхода для нее не имелось. Порой клокочущее в груди пламя пропадало, и вместо него оставалась лишь холодящая пустота. В конце концов сны — сменяющаяся череда гнетущих воспоминаний, прерываемая резкими пробуждениями, — не даровали облегчения, а доводили до неистовства.

Стало понятно, почему обезумел Генри. Уильяму ясно виделось, что еще с десяток лет — и он повторит его судьбу. В конце концов, уставший, но желающий разобраться со всем, он почувствовал, в какой стороне находится Дейдре, и полетел к ней. Филипп оказался прав: без нее он не справится. Злость была стихией, что обрушивалась на него, закручивала, а он — листом на ураганном ветру, кораблем в бушующем море или несчастным человеком во время землетрясения.

* * *

Пришлось постараться, чтобы отыскать Дейдре. Перелетая от одного места к другому, Уильям то явно ощущал ее след, то терял, и приходилось начинать сначала. Некое внутреннее чувство, как компас, вело его. Похоже, точно так же некогда следовал за ней и Генри. В один из летних дней посреди безлюдных гор показалась небольшая точка, оказавшаяся девушкой. Резко обрушившись перед ней черной стеной, дракон напугал ее. Обдуваемая ветром Дейдре тогда вздрогнула, уронив разлетающуюся охапку желтых цветов. Со вскриком она прикрыла лицо руками, а потом увидела, кто это, и отвернулась.

— Зачем прилетел? — зло крикнула она.

Она была в длинной рубахе с наброшенной поверх накидкой, а ее талию обнимал кушак с золотыми фигурками. Они звенели между собой. Дейдре где-то отыскала клад — ее усеивало золото в виде обручей и браслетов. Уильям заговорил с ней, но слова искажались в глотке, и сперва он выплюнул лишь нечто шипящее и неразборчивое.

Ответом Дейдре его не удостоила. Она собрала цветы, не поворачиваясь, и стала спускаться по холму.

— Не знаю, что тебе от меня нужно… — заявила она. — Но ты этого не получишь!

Он полз следом за ней.

— ДЕЙДРЕ… — выдавил он. Речь пока давалась ему с трудом.

— Уходи туда, откуда пришел! — бросила она яростно через плечо.

— РАССКАЖИ… МНЕ…

— Не собираюсь. Разбирайся со всем сам!

Поджав губы, она поспешила прочь по лугу, усыпанному желтыми, синими и розовыми цветами. Запах стоял одурманивающий, несмотря на то что было ветрено, и рубаха Дейдре постоянно подлетала, точно раздуваемое порывами крыло. Ее черные волосы то и дело выбивались из косы, а пояс мелодично позвякивал от каждого движения.

Обратившись в человека, Уильям двинулся за ней, укрытый одеждами: теми, в которых покинул Филиппа. Только глаза его, холодные, как шумящее неподалеку море, и виднелись. Он покачивался с непривычки, но вскоре вспомнил, как ходить, и догнал Дейдре.

— Если не хочешь, чтобы я перегрыз тебе глотку, как Генри, так помоги! — потребовал он, когда она ускорила шаг. — И я не побеспокою тебя больше! Куда уходишь, глупая девица? Думаешь, когда я вернусь за тобой, уже обезумевшим, сможешь так легко отвернуться от меня? Забыла Шуджир?

Догнав, он схватил ее за руку, призывая к ответу. Букет опять упал в траву. Уильям развернул Дейдре, но она прикрыла лицо, и он сквозь растопыренные пальцы увидел ее обезображенное рубцами лицо. Нет, конечно, про Шуджир она не забыла. Память о нем всегда будет на ее лице в виде этих уродств, оставленных Генри.

— Не трогай меня! Не прикасайся!

— Мне на тебя и твои уродства плевать… Трогать не буду. Не отворачивайся, — обрубил Уильям. — Мне нужны лишь сведения. Расскажи, как обезумел Генри? С чего все началось?

— Не хочу с тобой говорить! Уйди!

— А придется. И лучше сделать это по-хорошему, Дейдре!

— Прочь! — возопила она и побежала по лугу.

Будь его воля, он бы улетел от безграмотной девушки, неспособной заглянуть дальше своего носа. Но у него не было выхода. Надо что-то решить, так что, пройдя сапогами по букету, Уилл двинулся за ней. Так они и пересекли луг. Осторожно ступая, Дейдре спустилась, воспользовавшись вырубленными самой природой ступеньками. Уильяму открылся уводящий вниз вход в пещеру, где висели вырезанные из дерева трубочки, которыми играл ветер и наполнял их протяжным пением.

Дейдре скользнула внутрь, как ящерица в норку. Уильям за ней.

— Ни шагу! Тебе нельзя! — раздался крик из темноты.

— Еще бы я спрашивал, куда мне можно, а куда нельзя… — ответил Уилл. — Ты, Дейдре, не зли меня. Ничего хорошего из этого не выйдет, сама знаешь.

Она появилась на пороге пещеры, преградила путь и раскинула руки в стороны.

— Я не хочу видеть тебя!

— Ты живешь здесь? — он понял, что это непростая пещера. — Что это за трубочки над входом подвешены?

— Прочь! Сгинь!

— Я сам решу, когда сгинуть. — Уилл направился внутрь, но она вновь встала перед ним. — Сначала расскажешь мне обо всем, и только потом разойдемся, если твой ответ меня устроит.

— Ты не пройдешь. Не сможешь! — в ее глазах появилась злая искра победы.

— Почему это? — хмуро поинтересовался Уилл, замерев.

— Это… — Дейдре подняла палец к трубочкам, — атанкар! Он защищает от злых демонов и не позволяет им навредить хозяину жилища. Так что уйди к себе и живи как хочешь, но меня ты не побеспокоишь. Атанкар не позволит!

Не собираясь заниматься детскими глупостями, Уильям с раздражением прошел под пятью деревянными трубочками, которые бились друг об друга и играли свою музыку ветра. Как и следовало ожидать, с ним ничего не произошло. Дейдре поджала губы. После яркого солнца Уильям ненадолго ослеп. Пещера ширилась, ширилась, пока не превратилась в сухую комнату. Кроватью служили теплые овечьи шкуры. На каменном выступе, подходящем для полок, стояла разнообразная посуда, а на полу еще потрескивал углями очаг, над которым на треноге стоял небольшой котелок. Воздух тут, под землей, был холодным, но Дейдре прохлады не боялась. Она присела на постель вполоборота, достала веретено и принялась прясть нить из вычесанной овечьей шерсти. Всем своим видом она показывала, что разговаривать не собирается.

— И долго ты все обустраивала? — спросил Уильям, оглядывая комнатку.

Дейдре молчала. Она делала вид, что сосредоточена на том, как нить накручивается на веретено. Щеки ее горели возмущением, но выгнать гостя ей было не по силам.

— Вижу, много труда вложила в этот дом. Одежда из шерсти местных овец. Красители нашла. Цветы, что были у тебя в руках, — это вайда. Она и придает одежде синий цвет, и мы торговали этим красителем в Ноэле. Руки твои в мозолях, значит, сама все делаешь. Бо́льшая часть посуды из глины, но откуда этот котел? — Он рассмотрел рисунок на нем. — Принадлежит филонеллонцам. Как и рог для питья… Он из-под руки горного мастера, изобразившего ярла Бардена в виде клыкастого медведя с топором. Да и откуда украшения на тебе? Это не клад? Ты разорила их поселение?

— Я никогда не нападаю на людей! — только и ответила Дейдре, опять отвернувшись.

— Тогда откуда это все?

Ее разозлил его приказной тон. Она вспыхнула, но сдержалась. И гордо, как настоящая северянка, ответила, точно плюнула:

— Я выменяла это у горных людей на Севере два года назад… Отдала им золото, которое отыскала в одном из заброшенных храмов, а в обмен получила все, что было у них и у их шамана. Отнесла за скалу, завязала в одеяла и принесла сюда.

— Ты что, выходила к ним в человеческом обличье? — нахмурился Уилл.

— Да! Они меня не поняли, но, увидев золото, отдали посуду и некоторые вещи.

— Зачем⁈

— Ну, я не умею работать с металлами… — растерялась Дейдре. — Меня этому не учили… Некоторые предметы пришлось попросить у людей, у которых есть кузня.

— Спрашиваю, зачем к людям шла в человеческом обличье, глупая девка? Тебе жить надоело? Тебя могли принять за кого угодно, вплоть до высших оборотней, которые тоже перекидываются в человека! И убить!

— Тебя не касается! — огрызнулась она. — Захотела и обустроила себе дом! Это всяко лучше, чем жить, как демон, в пещерах и мазать морду в крови животных!

Уильям не выдержал и рассмеялся. Смех у него был неприятным, блеклым, как предрассветные сумерки. От этого Дейдре дернулась, но стерпела — продолжила работу. Он же походил по единственной, но сухой комнате со скудным бытом, покрутил в руках филонеллонскую посуду, гребни для волос с изображением медведицы с медвежатами, черпаки и кубки, а также разглядел несколько рубах, где женская рука вышила чудной узор: точно не филонеллонский. Зеркальных поверхностей, в которые так любят смотреться красавицы, тут не имелось. И видимо, не просто так.

— Мне доводилось встречать много невинных душ, Дейдре. Но ты превосходишь их все. В своей глупости… — подвел он итог осмотра.

— Уходи! — возмутилась девушка, сдерживая слезы беспомощности. — Видеть тебя не хочу! Пришел просить помощи, а сам ведешь себя как свинья!

— Не огрызайся, Дейдре! Я тебе говорю по делу, а не из желания оскорбить. Ты устроила дом в пещере с неукрепленным потолком, способным обвалиться в любой момент, он у тебя уже провис. Вход всегда открыт, — он загибал пальцы в перчатках. — И случайному ли человеку, или демону, или даже хищному зверью не составит труда убить тебя посреди ночи, когда будешь спать. Даже если ты успеешь проснуться, то не сможешь обратиться, потому что пещера мала. Твоя смерть по глупости — вопрос времени. Или надеешься, что здесь никого нет? А вдруг оборотни?

— Твое какое дело, Уильям⁈

— Совершенно никакого… — безразлично произнес тот. — Дуракам везет, но недолго. Если так хочешь, я обрушу твою пещеру прямо сейчас, чтобы не пришлось ждать, но сначала расскажи мне про Генри. Что с ним происходило?

— Если я тебе расскажу, ты оставишь меня в покое? — спросила она, разглядывая потолок, лишь бы не разглядывать Уилла. О том, что потолок может обвалиться, она и не подумала.

Уильям подтвердил.

— После того как Генри переродили, он жил со мной при храме… — проговорила Дейдре, желая как можно быстрее избавиться от неприятного гостя. — С нами был друг матушки, юстуус. Он наблюдал за Генри. Поначалу Генри чувствовал себя хорошо, относился ко мне с почтением, ласково и кротко, как никто до этого… — Она поджала губы. — Он пробыл при мне пару зим, после чего заболел: кровь его почернела, точно у умершего животного, и его скручивала сильная боль…

— Мне нужно знать, что с ним происходило после смерти, а не до.

— Ему подурнело… Друг матушки забрал его. Больше я Генри не видела… Только почувствовала, но слишком поздно, когда он вернулся уже другим. Сжег храм. Убил всех… Я улетела прочь. Пряталась в человеческом облике, так труднее найти меня. А друг матушки пропал. Я не знала, куда идти, пока не почувствовала тебя. На этом все. Я рассказала все, что знаю. — И Дейдре добавила срывающимся голосом: — Оставь меня в покое!

— Этого мало… Вспомни, что тебе говорили про Генри после того, как он ожил.

— Ничего. Я выполнила свое условие! Разбирайся со своими проблемами сам!

— Похоже, ты не понимаешь, Дейдре, что я не трогаю тебя, потому что ты мне безразлична! Но никто не знает, что случится через пару лет, десять или даже двадцать, если я не найду решения… Так что это не только моя проблема, но и твоя!

— Вон из моего дома! — последовал резкий вскрик.

Взвинченная Дейдре вся внутри тряслась от страха, что ее так просто не оставят, что попытаются опять принудить к ответу, которого у нее не было. Достаточно она настрадалась и от Генри, и от Уилла, и от юстуусов, превративших ее родню в чудовищ. Но, к удивлению, Уильям лишь кивнул и, окинув пещеру долгим обреченным взглядом, точно в последней надежде найти несуществующее решение, стремительно пошел прочь с опущенной головой. Он не причинил ей вреда. За пределами пещеры хлопнули крылья — и девушка опять осталась наедине с собой. Она отложила веретено, с облегчением вздохнула и переплела косу, тихо напевая, как всегда пела мать, когда занималась ее волосами.

* * *

Спустя два года

Наступила осень. За стенами пещеры шумел дождь. Дейдре свернулась калачиком под большим шерстяным одеялом, которое соткала себе за лето, и, сопя, смотрела сны, пока высоко над головой раздавались раскаты грома. Порой она просыпалась, оглядывалась — чтобы понять, что она в своем доме, — и засыпала дальше.

Так и тянулось это сновидение, напоминающее скорее кошмар, пока не послышался странный шум. Следом девушку придавило сбоку что-то тяжелое, и она проснулась со вскриком, почувствовала, как ее закидывает землей и камнями. Она попыталась подняться, но не смогла. Ей подумалось, что так она и погибнет. Ее засыпа́ло и засыпа́ло. Спустя время все прекратилось. Она вырвалась из плена земли, которая обрушилась сверху.

Ничего не понимающая Дейдре в ужасе обвела происходящее взглядом. Над ней зияло черное небо, по ней хлестали струи дождя, а сама она стояла среди полуобваленной пещеры. Спасло ее только то, что лежанка находилась подле деревянного столба, которым она подперла потолок после слов Уильям о слабом своде. Не будь опоры, пещера обвалилась бы целиком и погребла девушку под собой. Дейдре шатало из стороны в сторону. До самого утра она просидела у входа, в единственном сухом месте, укрывшись одеялом, которое смогла вытащить. После того как дождь прекратился, она долго копалась в завалах. Порой приходилось обращаться драконицей, чтобы откинуть особо тяжелый камень. Однако дом был загублен… Никакого шанса на восстановление. Небольшую часть вещей получилось спасти, но остальное разбилось и смялось. Едва ли не в рыданиях Дейдре так и просидела до самого обеда, очищая от грязи свой пояс с золотыми фигурками медведей, козлов и птиц.

После всех этих бед, свалившихся на нее, она вспомнила свой сон перед обвалом: в нем был обезумевший Генри, прилетевший в храм. Тогда Дейдре ощутила его и вышла вместе с шиверу навстречу, чтобы поприветствовать, но он с рычанием напал на них и начал чинить разрушения. Перепуганной Дейдре удалось улететь, пока всех шиверу сжигали заживо. «Не стал ли Уильям таким же?» — подумала Дейдре. После поступка Уильяма она и слушать его не желала, но, поразмыслив, поняла, что он прав: его проблема опять станет и ее проблемой. «И что теперь делать?» — думала она. Напевая под нос для успокоения, она собрала спасенные вещи в одну кучу, чтобы перебраться с ними в новый дом. Действительно, не будь опоры, девушка бы задохнулась под куда большим обвалом, размышляла Дейдре, разглядывая столб при свете дня. Может, все-таки убедиться, что ее страшные кошмары — это всего лишь кошмары? Она знала, что Уильям на каком-то острове неподалеку от большой воды, где сосны усеивают высокие и крутые берега.

Все собранное она уложила в уцелевший котел, ничуть не пострадавший, а сам котел — в распоротую рубаху, рукава которой завязала сверху узлом для удобства. Перекинувшись в драконицу, она схватила когтями узел и полетела в сторону, где жил Уильям. И все-таки, как бы она ни была уверена в том, что у столь противных личностей, как этот северянин, бед быть не может, потому что они сами создают беды другим, ее точил червь сомнения. В последнее время он слишком часто снился ей, как и Генри, перед тем как явиться в храм и сжечь его. По правде говоря, Дейдре очень боялась повторения ночи в Шуджире, поэтому решила удостовериться, что ей ничего не угрожает. А еще ее не отпускали слова о том, что ее мать была юстуусом, поэтому она собиралась узнать обо всем подробнее.

* * *

Отыскать Уильяма Дейдре оказалось просто. Слишком хорошо она чувствовала потоки магии и связанных с ней существ, поэтому уже скоро приземлилась на краю большого острова. Остров этот располагался подле входа в залив, делящий Север и Юг пополам. К кораблям он был неприветлив, имел высокие скалистые берега, такие, что и не причалишь. Омывали его злые течения, а обдували такие же злые ветра. Остров вечных штормов, не иначе. При сильном ветре — а он здесь редко бывал слабым — скалы выли так, будто пес оплакивает погибших, так что среди моряков остров прозвали Песьим.

Дейдре об этом не знала. Она разглядела исполинский остров, обжитый лишь козами. Козы гуляли по скалам, как по равнине, щипали остатки трав, причем их было так много, что они, казалось, покрывали остров подобно лесу. Море обхлестывало остров со всех сторон, а в черных тучах тонули вершины многовековых сосен, усеявших его. И никаких человеческих следов. Но девушка все равно спрятала свои пожитки между камней. На всякий случай… Свой звенящий пояс она поначалу хотела снять, но потом передумала. Не будет она бояться Уильяма! Так что каждый ее шаг отдавал звоном, и она гордо шла по горному лабиринту, взбираясь и спускаясь по камням, устилавшим путь к середине острова. Обдуваемая ветрами, отчего низ ее рубахи напоминал колокол, Дейдре приблизилась к пещере.

В сгущающихся сумерках она подошла к ней. Точно страшное войско, с востока наползали тучи, обещая затяжные ливни. Неприветливым был этот остров, и Дейдре боялась представить, как высоки тут бывают волны во время штормов. Ничего не было видно. С замершим сердцем Дейдре всматривалась в непроглядную тьму. Она точно знала, что Уильям там… Ее внутреннее чутье вело ее сквозь тьму даже точнее созвездий на небе, которыми пользуются моряки. Однако как плохо, что масляная лампа из ее дома разбилась при обвале — так бы она осветила путь. Помявшись, переборов нежелание встречаться с Уильямом, девушка двинулась в черноту, прощупывая все под собой, чтобы ненароком не упасть на мокрых камнях. Заметно похолодало, расщелина резко увела вниз. Дейдре передернула плечами и пошла дальше. В конце концов ей показалось, что тьма перед ней ожила. Дейдре прильнула к стене, но, вместо того чтобы произнести заранее подготовленную речь, растеряла последние навыки говорить и только смотрела, стараясь даже дышать как можно тише. Тьма действительно шевельнулась. Напоминающий котел большой глаз распахнулся, немного осветив тьму. И ничего. Обладатель глаза застыл, как змея перед броском, сжался весь — и перестал шевелиться. Тугой ком звериного безмолвия. Казалось, даже время перестало течь.

За расщелиной свирепо рассекал скалы ветер, но внутри даже воздух казался густым и вязким. Дейдре повторила сухими губами:

— Уильям… Ответь, это ты?..

— Кому быть еще? — раздалось громкое шипение. — Ты пришла проверить, Дейдре, не ш-штал ли я нашей общей проблемой? Да?

— Да, — призналась она.

— И что ты хочешь?

Дракон раскрутился в своей расщелине, по-змеиному шелестя по камням сухим брюхом. Не было в нем человека, даже бывшего, — складывалось впечатление, будто он родился в этой демонической шкуре. От этого Дейдре почувствовала себя скорее одной из коз, которыми он питался, нежели равной ему. Придвинувшись, дракон уставился на нее неподвижным глазом-фонарем.

— Так зачем ты приш-ш-шла?

Раз Уильям оказался в порядке, Дейдре попыталась узнать про мать:

— Помнишь, ты спрашивал про Генри… Просил рассказать о том, как все произошло, — начала Дейдре, понимая, что вся ее речь превратилась в бессвязное бормотание.

— И-и-и-и… Ш-ш-ш…

— Я могу рассказать тебе все остальное: обо мне, моей общине, о появлении драконов… И даже о том, каким был мир после Слияния. Небо тогда переливалось золотом, как наши обрядовые украшения. Из ночных пустошей, точно травы, вырастали горы… Из них духи возводили себе великолепнейшие дома. Я не думаю, что об этом знают, ведь человек доверился бумаге. А она портится и горит… — Девушка вскинула брови, придав себе уверенный вид. — Так что никто, кроме меня, о Слиянии не знает. Больше никто такого не предложит!

— Как щедро с твоей ш-штороны… А как же твое требование оставить тебя в покое в маленькой норке, Дейдре? Как твоя нора? Не обвалилась? — в змеином голосе звучала ирония.

— Нет! С ней все хорошо, — соврала Дейдре. К ее щекам прилила кровь.

— Так возвраш-шайся туда, Дейдре… Живи в своей норке, питайся козьим молоком, лепи посуду из глины, занимайся прядением, как настоящий человек. Зачем тебе мне что-то раш-ш-шказывать?

— А я делаю это не просто так! Взамен мне нужно знать все о моей матери.

— Ах вот оно ш-што…

Дракон пополз к ней. Глаза его светились от бурлящего внутри, как в печи, пламени.

Поддавшись порыву, Дейдре хотела отступить, но сдержалась. Демон навис над ней, поглядывая то левым глазом, то правым, отчего грива покачивалась из стороны в сторону.

— Расскажи мне все первым, а потом уже я. После всего того, что ты сделал, это будет справедливо! — Дейдре стала пряма и напориста.

— Мне не нужен твой раш-шказ…

— Как это? — опешила Дейдре.

— Улетай к себе…

Глаза дракона потухли, он развернулся и опять улегся в расщелину, закрыв ее собой, как пробка бутылку.

— Тебе не может быть неинтересно, что произошло. Этого нигде нет! — требовала она. — Ни на бумаге, ни в людской памяти!

Никакого ответа не последовало. Дейдре поверить не могла, что ее задумка не сработает, поэтому все в ней вскипело, и она сказала так громко, растеряв всякий страх, почти вскрикнула, что эхо прокатилось по всей расщелине:

— Мне надо знать! Ты вообще понимаешь, что такое мать? Тебе, может, на свою мать и было чихать, но для нас родители священны! Все время я думала, что это была она, Хеоллея, что ее шершавые руки гладили меня, что она пришла ко мне много лет спустя и улыбнулась! — голос дрогнул, и она продолжила втрое яростнее: — А теперь я должна довольствоваться тем, что ты мне сказал в том большом доме⁈ Оставаться в сомнениях? А может, ты обманул меня и матушка еще жива?

— Иной раз лучше оштаваться в неведении… Улетай…

— Так не делается!..

Дейдре еще много чего говорила, даже топала ногой. Но дракон был безразличен и глух к ее просьбам. Прикусив губу, Дейдре со злостью посмотрела на него и плюнула — правда, под ноги, — но дракон так и продолжил лежать неподвижно, с прикрытыми веками, размеренно дыша. Ни злобы, ни безумия в нем не было. Ничего в нем не было… Он точно слился с расщелиной, став ее частью, и только нечастый стук сердца выдавал в нем остатки жизни. Вернувшись в грот, Дейдре уже было взялась за свои пожитки, чтобы убраться с острова, раз Уильям не обезумел. Но история матери и то, откуда ее знал Уильям, не давали ей покоя. Она знала, что спала слишком долго и пропустила слишком много, хотя до этого ей казалось, что мать осталась такой же, сидела подле нее, спящей, и ничего не поменялось в ее жизни.

* * *

— Что мне предложить тебе, чтобы ты рассказал о матушке? — в отчаянии требовала Дейдре на следующий день. — Я не могу покинуть остров, не узнав о ее судьбе!

— Она не твоя мать. Я уже говорил тебе, — сказал дракон сквозь дремоту, но глаз не открыл.

— Тогда мне надо попробовать упокоить ее дух, запертый в теле, чтобы он отправился в Хорренх. Иначе он будет беспокойным и несчастным. Это мой дочерний долг. Я не могу иначе! Пойми же!

— Даже от джиннов проще ш-шкрыться, чем от тебя… Я не знаю, где Хеоллея… Да и не все нужно знать… Сохрани образ любящей матери в своей памяти и ж-живи с ним дальше.

— Если в тебе осталось что-то человеческое, помоги! Я готова рассказать все первой, а уж потом ты. И мы больше не увидимся! Даю слово!

Приоткрыв глаза, дракон посмотрел на нее сверху вниз. Глаза его зажглись во тьме пламенем, тут же погасли, но он не отрывал взгляда, отчего Дейдре смутилась, не зная, означает ли это согласие.

— Так ты согласен? — уточнила она с надеждой.

— Я сомневаюсь, что ты расскажешь что-то такое, что удивит меня. Но если потом оставишь меня в покое, я готов выслушать что угодно… Единственное, чего я желаю, так это покоя. Тишины…

Посчитав это за согласие на сделку, Дейдре торопливо присела на камень. Она вытянула ноги в сандалиях и принялась рассказывать о своей жизни, чтобы потом получить ответы уже на свои вопросы:

— Ну вот мы с тобой и договорились. Слушай! Мой отец Патруппин был вождем общины, но я почти не помню его, потому что он вскоре умер от старости. Я его единственная дочь. Матушка моя, Хеоллея, помогала моим братьям, которые уже имели свои семьи. Ну а я… Незадолго до того, как все случилось, Енрингред, младший из моих братьев, отправился с матушкой в отдаленную общину для женитьбы. В те дни духи и пришли на нашу землю… Я тогда была еще дитя. За одну ночь с небесами, с землей и деревьями, с травами и животными, даже с людьми что-то произошло. Воздух заискрился голубым, походя на воду, а небеса озолотились и затрепетали, как ленты на ветру. И даже земля… Нагребя ее наутро, я понюхала, и она пахла не землей или прошедшим дождем, а цветами. Наш шаман тогда воздел руки и расплакался, что духи благословили нас и урожай будет богатым, скотина — жирной, а женщины — плодовитыми. Матушка вернулась с Енрингредом через несколько недель. И она поведала, что когда они уезжали из другой общины, то увидели, как из небесной щели, уходящей глубоко в землю, появились светлые духи, демонэ, и разлетелись, как пух одуванчика. Матери, Енрингреду и его новой жене пришлось блуждать в густом золотом сиянии несколько дней. С того момента по ночам от матери исходило едва заметное золотистое сияние, а самой ей снились яркие сны. О них она рассказала лишь мне.

Несколько лет мы жили спокойно. Небеса странно переливались золотом, иногда появлялись странные путники, выглядящие точно не от мира сего. Шаман говорил, что это вернувшиеся из Хорренха духи. Мы встречали их, кормили. Иной раз они даже не умели есть и набивали рот так, что едва не задыхались, или ходили под себя, отчего их отмывали и переодевали, как детей. А потом они, как один, покидали нас… До нас доходили слухи, что не везде эти гости были добродушны и безобидны. Начали происходить странные, а порой и страшные события. Постоянно тряслась земля, птицы падали с неба мертвыми, горели леса и соседние общины. За неделю на месте, где едва виднелся зеленый холм, могла вырасти скала до облаков. Да и люди стали не такими, как раньше. Другими… Дочка моего брата Моллуда как-то разожгла костер, просто пожелав этого. Тетушка моя научилась перешептываться с птицами, а брат мог день и ночь охотиться, не прикрывая глаз. Собака моя ни с того ни с сего вдруг потеряла шерсть, но стала послушна, будто понимала, о чем я говорю, хотя и прожила она после того недолго. И пусть много чего необычного происходило вокруг, мы продолжали жить, чтя традиции. Шаман молился за нас предкам, мужчины охотились, занимались скотом и землей, женщины рожали детей, а меня, подросшую девочку, готовили к браку — я понравилась Маркду, сыну шамана. Через нас проезжали люди из соседних общин вроде Высокого леса, холмов Ульхирра, поселения Дунуй или общины Водяных Лошадей. И они рассказывали все более пугающие вещи: по окрестностям бродят безобразно-зловещие создания, пожирая людей, а порой общины пропадают полностью, потому что на них нападают другие люди.

По осени напали и на нас. Их звали прислужниками юстуусов. Юстуус — это дух, демонэ, вернувшийся в мир живых из Хорренха. Шаман уверял, что они могут быть нашими предками. Но точно ли это были они? Теперь я понимаю, что нет. Нельзя быть таким жестоким к собственным потомкам, даже если не все они чтили обычаи. Енрингред, мой любящий брат… Пользуясь покровом ночи, он пытался вывести свою жену с ребенком, матушку и меня за пределы поселения. Ничего не получилось… Его ребенка убили. Брат не дался прислужникам, погиб за нас в бою, а подле него осталась раненой и моя матушка. А меня с его женой… Всех нас, кто не убежал, согнали в кучу и повели за собой, оставив не похороненными трупы наших братьев, отцов, матерей, сестер и детей.

Дейдре часто задышала от воспоминаний, которые ожили перед ее глазами. Она едва не подскочила с камня, но сдержалась, не желая показывать свою впечатлительность. Дракон так и не шелохнулся. Придя в себя, Дейдре продолжила рассказ:

— Нас со связанными руками вели несколько дней и ночей по равнинам. Подошли мы к огромным горам, выросшим непонятно откуда на месте общины, куда мои матушка и брат отправлялись за женой. Этими горами был дом духов предков, прозванный ими же дворцом. Сейчас он обвален и обитаем лишь тенями, но раньше… «Эти золотые дворцы вырваны нашими божественными духами из глубин земли», — твердили наши захватчики с придыханием. Внутри гора сверкала златоносными рудами, переливалась в гранях драгоценных камений, и залетавший внутрь ветер вмиг теплел и делался летним. Там всегда горел ослепительно-яркий свет, а его источником были стены, расписанные нашими обрядовыми молитвами. Божественные духи… Так назвали их… Когда нас завели внутрь, наши окоченевшие из-за холода тела обогрелись. Всем на миг почудилось — беды закончились. В таких светлых и величественных залах мы обретем блаженство… Но потом мы вспоминали убитых, размозженные копытами тела, горящие соломенные крыши — и чувства наши смешивались… Благоговение перед теми, кому мы молились, переплеталось с темнейшим горем.

И все-таки Дейдре потеряла над собой контроль. Она недолго посидела в полном молчании в окутывающей тишине и темноте, где лишь едва были различимы очертания дракона. Тот, провалившись в дремоту, неожиданно пробудился и посмотрел на рассказчицу, точно требуя продолжения истории.

— Говорили, нам выпала честь уподобиться божественным духам. Духам нужны лишь юные и молодые, без увечий или недостатков, с красивыми, чистыми лицами… И нас, столько человек, сколько пальцев на ногах и руках, отобрали и оставили в большой теплой комнате. Нас накормили сладчайшими фруктами, вкуснейшим мясом, после чего дали отдохнуть. Нас обмыли. Переодели, повели по дворцу. Потолки там высились до неба, стены сочились солнцем. Нам довелось увидеть набитые до верха сундуки с алмазами, изумрудами и жемчугами, дивные украшения, мечи и кинжалы с разбухшими от яхонтов рукоятями.

— Так, значит, это горы Офурта… Я ползал там несколько десятилетий… Темные пещеры без жизни… — прошипел дракон, все-таки удивленный рассказом.

Дейдре обрадовалась, что ей удалось завладеть его вниманием.

— Да, это они! Но тогда они были другими! И там жило столько людей, прекрасных и стройных, сколько я никогда не видела. Вот столько… — девушка показала свои десять пальцев много раз, не умея считать. — У них были блестящие струящиеся одежды, золотые браслеты, серьги и обручи. В одних залах они пили брагу из нескончаемого рога и ели мясо кабанов, чьи кости оживали и становились новым кабаном. В других залах непрестанно танцевали и пели, а в третьих — сливались в страсти. Пока мы шли, эти люди подходили и угощали нас. Мы миновали зал за залом с открытыми ртами. Жена Енрингреда расплакалась от счастья, что нам уготовили такую прекрасную жизнь. Она уже позабыла к тому моменту о своих муже и ребенке, до того восхитилась.

— И я ее понимаю, — сказал дракон. — Это похоже на сказку, Дейдре. Уж не выдумала ли ты эти волшебные подробности?

— Думаешь, я рассказываю сказку? Я говорю все, как помню… Но если ты называешь это сказкой, пусть будет сказкой!

— Хорошо, продолш-шай, — прошипел дракон. — Невероятны были те времена. Куда же вас повели?

— В очень большой зал. Там, окруженную ярчайшим светом, мы увидели дивную птицу. Она была огромна, до самого потолка, очертания ее неясно подрагивали, как у облачка. Птица неторопливо обернулась к нам и… Я никогда не забуду эти глаза, тысячи глаз! Наши ноги подкосились. Перед нами был юстуус, божественный дух! В своем величии он пылал живым огнем, таким, к которому хочется протянуть руку. Он раскинул свои крылья от одного края зала до другого, воспарил ввысь без единого движения, не отворачивая глаз, которые не мигали, а напоминали странные костры, будто скопление солнц.

— Фойрес… Это он…

— Да, так его и звали прислужники. Божественный дух Фойрес.

— Получается, за вш-ше годы у него было одно имя, — дракон переложил шею поудобнее. — Он не менял их, лиш-шь пропал из летописей на несколько веков, чтобы потом вернуться. Но почему?

Дейдре пожала плечами: она не знала. Для нее этих веков не существовало, она провела их во снах.

— Продолжать? Прислужники рухнули на колени, а божественный дух подлетел к нам, — произнесла она, поправив подол рубахи. — Ни разу его крылья не дрогнули в движении. Он вспыхнул куда более ярким огнем. Мы ослепли, взмолились в осознании собственной ничтожности перед этим пламенным величием и всесилием, способным сотворить такие чудеса. — Дейдре вздохнула. — Но нам не причинили вреда… Сложив крылья, божественный дух слился с одним из прислужников. Глаза того стали как костер. Прислужник поднялся. С радушной улыбкой он погладил по волосам мою сестру, что расплакалась в порыве чувств. В душе у нас разлилось тепло. Жест божественного духа был добр. Мы же сами не поняли, как уснули. Проснулись уже в другом месте: светлом, но холодном, как зимний день, где стены дышали льдом. Мои пальцы окоченели. Я не могла ими пошевелить. Все мои близкие, как и я, лежали на каменных алтарях. Знал бы кто, сколько крови прольется на них… На нас надели балахоны, расшитые каменьями, такие же, какой был и на тебе, Уильям. В свете стен все это переливалось и мерцало. Придя немного в себя, я услышала голос… Неподалеку от меня стоял тот самый прислужник. На руках у него извивался небольшой крылатый змей. Фойрес прижимал его к себе, гладил, как любимое дитя, а тот испускал из ноздрей дым и шипел.

Дейдре пересела поудобнее и продолжила:

— Многого я не помню. Сколько прислужников там было… Или как долго я приходила в себя… Однако эту речь, обращенную к змею, запомню навсегда. «До чего же ты прекрасное создание… До чего сильно твое тело, безупречно по пропорциям, до чего зорки твои глаза, белоснежны и остры зубы, а сам ты чувствуешь дрожь и земли и неба. Тебе подвластен огонь, но ты не горишь в нем. Зато очищаешь все им, перед тем как поглотить добычу…» — так восклицал этот Фойрес. Змей оцарапал его, подрал ему балахон и вцепился зубами в ладонь, злобно изгрыз ее так, что полилась кровь. Но Фойрес продолжал гладить его: «Для величия тебе не хватает ни размера, ни разума, ни долгих лет. Твоя власть над огнем так скромна… Но ты послужишь мне, прекрасный аспид, дабы подарить свои достоинства тем, кто их лишен. И все же, сколько в тебе огня! Поразительно, как этот мир смог породить столь малое, но столь расположенное к величию создание еще до моего появления здесь. Не для того ли ты и был порожден им столь малым, чтобы дожить до Золотого века?»

— Я так и думал, ш-што Фойрес — истинный фанатик, — сказал дракон. — Лишь фанатик пытается породить то, чего нет в природе, сотворить из обычного нечто идеальное. Не знаю, что они задумали с драконами, но ничего хорошего не выйдет.

— Из-за него погибла вся моя община, — сказала Дейдре. — Но в его жестах было столько любви, милосердия… Поначалу я верила, что он действительно один из наших предков, который отобрал достойные души.

— Фанатики всегда краш-шочны, Дейдре. Они умеют вести за собой посредством горячих речей и эффектных жестов. И они же сжигают во имя своей любви всех, считая, что так будет лучше сожженному. Не верь речам. Не верь ж-жестам — смотри на поступки, — доселе пристально глядя на гостью, дракон отодвинулся от нее. — Продолжи рассказ уже, пташка… Мне нужен покой, чтобы дожечь в желудке пару-тройку козлов.

— Тебя только это и интересует?

Дейдре не понравилось, как ее назвали, но она стерпела.

— Что еще меня должно интерешовать? — вопросом на вопрос ответил дракон. — Ш-удьба мира? Шостояние дел в королевстве? Не испытывай мое терпение. Как проводили обряд?

— Помню смутно. Нас раздели. Положили нам на грудь таких же едва шевелящихся аспидов, — уже куда более поспешно, не вдаваясь в подробности, сказала девушка. — Много боли… И липкой, как пот, крови… Кровь затопила собой весь зал. Аспид на моем алтаре проснулся от боли, изрыгнул на мою грудь огонь. И так продолжалось долго… Я то видела все сверху, то сбоку, то чувствовала, что умираю, то возвращалась к жизни. А потом меня коснулось что-то ледяное, но неистово злое, как… Не знаю, как что… — Она нахмурилась. — Не было боли невыносимее, чем это прикосновение ко мне, точно меня окунули в речные воды зимой. Потом друг матушки объяснял мне, что то было касание души змея — животной души. И что это же стало причиной неудачи Фойреса, который желал нам разума, но не учел, что звериное возобладает над человеческим.

— Какими же были обряды со мной и Генри, если аспидов больше нет? И почему ты говоришь, что была юна, если сейчас ты — молодая женщина? Ты постарела после обряда или долгого сна?

— И после обряда, и после сна… Но постепенно… А обряд делали через меня… Не так болезненно… И ваши души были теплыми, как вода в речной заводи в жаркий день, — девушка едва зарделась румянцем, признавшись. — И мне тогда почти ничего не объяснили — просто сказали, что так надо и…

— Дош-штаточно. На сегодня хватит, — прошипел огромный змей, укладываясь поудобнее. — А теперь мне надо вышпаться… — Внутри его брюха вспыхнула искра.

— Но я не закончила! — Дейдре оглянулась назад, откуда из-за поворота сочился слабый свет.

— Приходи завтра…

И дракон спрятал голову под крыло, сразу уснув. Растерянная таким скорым завершением разговора Дейдре встала на ноги, которые сами повели ее прочь. Она вернулась к своим котелкам и занялась пряжей, спасенной из-под обвала. В смешанных чувствах раздражения и сомнений Дейдре провозилась сначала с пряжей, потом и с костром до поздней ночи, пока не уснула. Остров был неприветлив, и то и дело до нее доносились страшные завывания ветра, шум далекого прибоя и ворочание огромного тела в расщелине неподалеку.

* * *

— Ты упоминала об общ-щине Водяных Лошадей, — прошипел дракон, когда гостья вновь появилась в его темном ущелье.

— Да… — кивнула Дейдре. — А что?

— Расскажи-ка подробнее.

— Она была неподалеку от нас, у реки Торнбах. Они разводили коней и часто приезжали к нам для обмена шкур, копытного рога или конского волоса. Они гордые. Высокомерные. Смотрят с лошади вниз, точно правят всем миром. Мы недолюбливали их… — призналась Дейдре.

— Гм, понятно… — прошипел дракон.

В пещере воцарилось молчание. Дракон о чем-то размышлял, положив большую голову поверх крыла.

— А тебе доводилось видеть их женщин?

— Да, — подтвердила Дейдре.

— Каковы они?

— Такие же гордые и высокомерные. Или даже больше. Одна такая Водяная Лошадь едва не зарезала девушку из нашей общины, когда та застенчиво улыбнулась ее мужу. Я тогда была мала, но хорошо запомнила, как они поругались с моей матерью, как Водяная Лошадь смеялась над нами. У нее были немного раскосые глаза и волосы черные и густые, как грива. И лошадь у нее была черная, украшена бусинами. — Дейдре продолжила: — Их прогнали, не захотели торговать с ними, но до чего надменно они держались — двое против всей нашей общины!

— Как мне знакомы эти гордость, надменность и ревность… — Дракон уткнулся в холодную стену и прикрыл глаза. Он отрешился от всего, стал глух и нем.

Но Дейдре не обратила внимания на дракона, посчитав, что это очередная непонятная ей причуда.

— Давай я продолжу рассказ. После обряда мы пришли в себя в светлейшей комнате. Дивные блюда на подносах утолили наш голод. Но не всех из нас я увидела. Уже потом мы узнали, что остальные не пережили обряда. Нас одели в переливающиеся золотом одежды, мягкие как пух, но гладкие, точно поверхность озера. Долгое время я с родными жила в этом золотом дворце. «Вы уподобились духам… Вы достойны этого места», — улыбались прекрасные юноши и девы из залов. Они были духами — сами в этом признались. Они забавляли нас рассказами о своем Сумрачном Хорренхе, откуда появились. — Дейдре с печалью заметила: — Не было добрее и светлее существ, нежели эти… Друг матушки упоминал, что с ними, беспечными, первыми произошло что-то темное и ужасное, отчего дворец стал заброшен. Но потом… Это бедствие настигло их уже после того, как я покинула дворец. До этого же люди из моей общины пели и плясали с духами на столах. В общем, также веселились. Кажется, все они, кроме меня, отринули от себя скорбь по усопшим. Они позабыли о злом мире снаружи или по крайней мере сильно хотели его позабыть. Сам Фойрес порой смотрел на танцы и вел с нами беседы. Во дворце царило вечное лето. Время от времени к нам приходили гости, рассказывающие о пожарах и войнах снаружи. Не знаю, как долго мы пробыли во дворце, но с нами начало происходить нечто… Фойрес обрадовался тому, что он назвал… — Дейдре наморщила лоб от непонятного слова. — Метаморфозами… Наш голод усиливался, тела грубели, чернели и покрывались чешуей. Мы уподоблялись не духам, а аспидам! И похоже, это нравилось Фойресу. Но помимо внешних перемен, люди из общины менялись и внутри. В их глазах то и дело я видела блеск безумия, сначала слабый, а затем лихорадочный. Я ничего не понимала… Буквально недавно я считала этих людей своей большой семьей, но теперь они пугали меня неразборчивым бормотанием и злобными припадками. Менялись все, Уильям! У них отрастали когти, которые они пытались сгрызть, но у них не выходило. Сгорбившиеся люди рыскали по залам то угрюмыми, то озлобленными, порой доведенными самими собой до невыносимого, сводящего меня с ума хохота… — Дейдре поднялась со своего каменного сиденья и заходила туда-сюда. — Нет у меня цели очернить мою общину. В ней жили добрые, чтящие предков люди. Я выросла с этими юношами и девушками, но… Они сходили с ума, бросались друг на друга в ожесточении, душили и даже убивали ножами, которыми доселе резали еду на блюде. От такого духи или убегали в испуге, или, наоборот, подвигались ближе с интересом, отчего и их порой убивали в пылу. А в один из дней мой двоюродный брат первым перекинулся в дракона, после того как подрался с другим братом за кубок из золота.

— Почему ты говоришь, что тоже подверглась метаморфозе, если твое тело белое и не тронуто чешуей? — спросил дракон, ненадолго покинув свои думы.

— Эти метамор… метаморфозы происходят, когда я долго не обращаюсь в дракона, — объяснила девушка. — А после перекидывания в дракона и обратно они пропадают. Я же человек… — она сказала это с неуверенностью, почти шепнула. И тут же, желая доказать что-то самой себе, повторила уже громче: — Я человек! Поэтому меня не коснулись ни безумие, ни уродство!

— Что сделал Фойрес с обезумевшими драконами? — спросил дракон, пропустив ее гордое заявление мимо ушей.

— Ничего, — ответила Дейдре. — Приходил все реже и реже. К тому дню в моих соплеменниках мало что осталось человеческого. После моей мольбы местные духи утаили меня в укромном месте, потому что по залам, как у себя дома, бродили уже не люди, а чудовища: вечно голодные, забывшие, кем были, полные дикой злобы и похоти. Я боялась. Не показывалась им на глаза. Погодя большинство из них… Я не могу назвать их уже своими родственниками… Или даже людьми… Драконы вырвались из дворца в мир, перед этим убив всех, до кого дотянулись, превратив горы золота в оплавленную руду, полные веселья залы — в пустошь, где столы изломаны, еда сгнила, а духов больше нет. Духам уже не хотелось веселиться в окружении тупой злобы. Дворец ненадолго будто опустел. Магия не убирала последствия разрушения, а прислужников либо съели, либо они не показывались в залах из страха.

От воспоминаний прошлого на лице Дейдре отразилась печаль. Ей было жаль людей из общины.

— После того как дворец покинул последний дракон, я показалась в залах. Меня отвели к Фойресу, но тот лишь погладил по волосам и отпустил к пирующим. Все стало как прежде… Ведь беззаботные духи заскучали по веселью и пляскам. В залах заиграла волшебная музыка. Опять появились гости издалека — их усаживали за столы и сытно кормили, после чего показывали Фойресу. Вот только большинство из них я больше не видела. Но в любом случае, когда пришедшим гостем стала моя матушка, все поменялось. До этого я долго просила Фойреса отпустить меня в родную общину похоронить кости родных. Я всегда оставалась Дейдре, дочерью Патруппина и Хеоллеи. Залы духов были мне не по душе… Но меня не отпускали… Я уже подумывала о бегстве, хоть и боялась Фойреса, но в один из дней во дворец пришла матушка вместе со своим другом-юстуусом. Поначалу, когда она появилась в зале, поглядела на меня своими голубыми глазами, я сочла это за видение. Но она стояла передо мной. Улыбалась. Тогда я уже научилась определять, кто человек, а кто — юстуус в теле человека, поэтому поняла, что передо мной родная мать. Живая! Вскрикнув, я бросилась к ней и обняла. Для меня закончились все тяготы, когда она в ответ обняла меня, пусть и неуверенно. Будто не сразу вспомнила, кто я… — Дейдре отвернула лицо и смахнула слезу. — Мы покинули дворец, вернулись с матушкой в общину и похоронили кости родных как следует: напели душам путь в Хорренх, доложили им посуды, одежд и украшений в надежде, что душа не останется обездоленной. Повсюду за нами следовал юстуус. Позже матушка привела меня в храм. Они убедили меня заснуть, чтобы проснуться, когда земли придут в себя после разорения, землетрясения утихнут и наступит мир.

— А тебя не смутило, что твоя матушка повелась с юстуусом?

— Нет. Тогда нет… — Дейдре качнула головой. — Она не сочилась магией, как юстуусы. Я поняла, что она стала не совсем человеком, когда этот друг опаивал ее кровью, но разве это отменяет то, что она моя любимая мать?

Дракон тоже качнул головой.

— Я полагал, ты хотя бы отчасти понимала, что тебя положили в сундук, как вещь, чтобы достать, когда понадобишься. И ты дейш-штвительно понимала это. Однако продолжала слушаться во всем и Фойреса, и мать… Что это? Желание чувствовать себя человеком? Тоска по счастливому прошлому, когда ш-шемья была жива?

— Я выполнила уговор, — перебила его Дейдре. — Теперь ты расскажи, что произошло с моей матушкой? Где она была? Куда пропала?

Оставив ее без ответа, дракон раскрутился и пополз к выходу. Окаймляющая его шею и часть морды лохматая грива задела Дейдре, прижавшуюся к стене, чтобы не быть раздавленной. Дракон покинул расщелину, протиснувшись в ней и цепляясь крыловым когтем за стены. Его брюхо было остывшим, и он хотел подкинуть в него еды.

— Погоди! — крикнула вслед Дейдре. — Куда ты? Ты должен рассказать мне про мать!

— Не должен.

— Но я же открылась тебе! Ничего не утаила!

— Я не просил тебя. Ты сама пош-шла на это, — обернувшись, прошипел дракон. — Тебе ведь надо было кому-то излить душу? Я выслуш-шал, как и полагалось. Тебе стало легче?

Девушка взмахнула руками:

— Но так нечестно! Ты должен!

— Ещ-ще раз повторяю: ничего я не должен…

— В тебе не осталось ничего человеческого, раз так поступаешь!

Дракон расхохотался, хотя это походило больше на судорожные вдохи и выдохи. Не приспособлена была его демоническая глотка, изрыгающая страшный рев вперемешку с огнем, для такого действия, как смех.

— Потому ты и ведешь себя так, пташка? — поинтересовался он с иронией. — Считаешь, что демоны принесли в этот мир зло и пороки? А твой долг противиться демоническому в тебе, оставаясь человеком? Потому ты и не сошла с ума?

— Да! — прямо сказала Дейдре. Глаза ее пылали обидой. — Так и было! И Генри, в отличие от тебя, противился этому демоническому куда дольше, пусть и не справился.

— Потому и не справился. Хочеш-шшь, я открою тебе еще одну тайну, которую постиг? — хохотнул дракон. — Демоны, какими мы их знаем, есть плод этого мира. Алчность, ж-жлоба, кровожадность, хитрость… Вш-ше это демоны переняли от человека. Я даже больше ш-шкажу, Дейдре. Еш-шли взять историю нашего мира, то никто не принес больше бед человеку, нежели другой человек. Именно он развязывал войны, разрушал ш-шозданное другими, ненавидел другого за иноверие, за то, что кто-то богаче, красивее или счастливее. Ничего хуже, чем человек, никто никогда и не придумал.

— Не может такого быть… Ты сам не понимаешь, что говоришь!

— А ты напряги память, — вкрадчиво шепнул ей змей. — Неужели до того, как мир Хорр слился с твоим, никто не нападал на общину? Никто не крал? Не убивал? Не лгал? Да, вы пережили вш-шплешк магии, и приход демонов стал для вас штрашным бедствием. Но разве до этого у вас не было других бед, пусть и более мелких? Человек и человечность, Дейдре, между собой похожи, как ш-шлова, но человечность не всегда ходит рядом с человеком.

Дейдре оцепенела и теперь только нерешительно оглядывалась, будто не понимая сказанного ей.

— Боишься поверить, пташка… Но я прав… Теперь я точно знаю, что прав.

— Послушать тебя, так что демон, что человек — все одно! — не выдержала девушка, топнув ногой.

— Не всегда, но чаще так и еш-шть. — Дракон обполз ее по кругу, высясь, как гора. — Не пытайся познать все, Дейдре. Как только это произойдет и ты постигнешь, что случилось с твоей матерью и какая тебя ждет участь, тебе вмиг станут противны и твой пещерный дом, и твои жалкие попытки оштаться… Так кем оштаться?

Ему не ответили. Дейдре ринулась прочь от дракона. Она долго бродила по лабиринту скал, не замечая странной человеческой тени, скользящей следом, пока не очутилась у своего грота. Подвешенный к входу, играл с ветром атанкар — оберег от демонов. Поглядев на него, Дейдре вздрогнула и коснулась лица, будто желая удостовериться, что там нет чешуи. Пальцы ее дотронулись до уродливых шрамов. Стало так дурно, так тошно, что она разрыдалась и проплакала полночи.

* * *

В предрассветном сумраке по расщелине прокатилось эхо шагов. Сквозь сон дракон мотнул большой головой, посчитав, что Дейдре опять пришла требовать свое. Однако звона пояса не было слышно, а нога опускалась на камень уверенно и без промедления.

Тьму разогнал рассеянный желтый свет, и дракон окончательно проснулся.

Из-за поворота показался человек, над плечом которого повисла светлая точка. Как из треснувшего кувшина, из него сочилась и оседала на земле магия, отчего глазу, способному распознавать магию, сразу виднелось: в этом человеке джинн. Гребни на спине дракона поднялись и заострились. Его хвост в сдержанной ярости заплясал по дуге, так что, заметив хозяина острова и его настрой, гость поначалу замер. Потом подошел ближе, остановился на почтительном расстоянии, чтобы продемонстрировать, что намерен лишь поговорить.

— Не так просто отыскать тебя, — сказал гость, кивнув в холодном приветствии.

Из драконьей глотки донеслось только приглушенное рычание.

— Уильям, нам надо обсудить наши общие дела, — гость с ходу приступил к беседе, чем выдал себя.

Не стоило сомневаться, что перед драконом стоял не кто иной, как Гаар. Слишком много в нем было гордыни и самоуверенности даже для джинна.

Подняв свет повыше, Гаар оценивающе поглядел на пугающие демонические очертания: оскаленную пасть с острейшими зубами, на которые натекала слюна, черную гриву, притертую в боках от узости лаза, длинное змеиное тело в крупных пластинах и подрагивающий хвост. Так он и продолжал разглядывать с ледяным интересом, подобно ученому, перед которым впервые показался результат его исследований, когда раздалось куда более раздраженное рычание.

Гаар поспешно продолжил, чтобы не испытывать терпения хозяина острова:

— Мне известно, что ты сохранил и рассудок, и навыки речи, в отличие от Генри. Так что поговорим без задержек — у меня не так много времени. Спустя столетие или два мир сгорит дотла в первой и последней войне между нами — теми, кого вы называли и юстуусами, и велисиалами, и джиннами. Доселе мы не враждовали. Разногласия между нами устранялись посредством клятв перед Светлой Матерью. Но чем дольше мы живем здесь, тем больше походим… — лицо Гаара исказилось в гримасе презрения, — на людей… Вплоть до того, что один из нас нарек себя нашим королем и Богом. Никогда мы никого, кроме нашей Матери, не признавали. И не признаем! Поэтому Фойрес дожидается, пока Светлая Мать ослабнет до той степени, что не вмешается в расправу над нами, отказавшимися согласиться с правлением. Это будет война, но для человечества она станет Концом Света.

Гость прокашлялся в кулак. В пещере было сыро и холодно. Дракон не реагировал. Тогда гость опять продолжил:

— Подготовка идет полным ходом. Небо еще не горит, а горы не стираются до степей. Но это обязательно произойдет. Мы отчасти предвидели подобный исход, полагая, что дело в очередном Слиянии, а также в том, кто явится из других миров. Для того я и помог Фойресу возродить драконов, но с условием, что они будут разумны, а не как прочие родичи Дейдре. В давние годы драконы выжгли пол-Севера, нанеся такой ущерб, что у нас не оставалось другого выхода, кроме как уничтожить всех до единого. Всех, кроме Дейдре. — И Гаар объяснил: — Дейдре получилась другой, потому что ее мать, Хеоллея, происходила из племени шиверу. Но шиверу не осталось: большинство из них сожрали обруги, а те, кто уцелел, не приходились Хеоллее родней. К тому же больше не было и того сосредоточия Матери, чтобы помочь людям пережить обряд, при котором тело рвется на части и перестраивается. Я искал потомков Хеоллеи или ее дальних родственников и наделял их бессмертием, дабы бессмертная кровь не дала им умереть. У вас — Дейдре, Генри и тебя — близкая друг другу кровь, которая позволила вам сопротивляться озлоблению, и вы должны были помочь нам, если на прибывших из другого мира после Слияния не подействует магия.

— Или ш-тать сосудами для вас, если над человечеством нависнет угроза вымирания? — поинтересовался дракон, впервые подав голос.

— Или сосудами, — согласился Гаар, не поведя бровью. — Но все закончилось тем, что пророчества Фойреса оказались ложью. Не будет Слияния. Будет Великая война, или Конец Света! Вот что ждет всех. Фойрес использует нижнее Святилище. Остатки Матери там темны и зловещи, и даже наши души боятся спускаться туда, к самому Шву, где до сих пор бушует первородный вихрь. Стоит Светлой Матери ослабнуть, как начнется война и до неба взметнется столько пламени, порожденного Святилищем, что оно захлестнет волнами и Север и Юг. Негде будет спрятаться. Спасутся лишь те, кого захочет спасти Фойрес, получившие контроль над Святилищем. Долго у него получалось скрывать свои намерения благодаря Горрону, который интригами претворял их план в действие, — лицо Гаара подернулось.

— Горрону я вш-ше припомню, в швое время, — прошипел змей. — Но почему ты, говоря о Фойресе, не упоминаешь Ямеса?

— Ямес — это и есть Фойрес. Это его часть, причем не самая лучшая, которую он отделил от себя при покидании усыпальниц, чтобы следить за ними.

— Значит, вот откуда ш-штрасть Ямеса сжигать все?

Гаар лишь едва кивнул.

— И чего ты хочешь от меня? Чтобы я пошел против Фойреша?

— Если не сделаешь этого, то после пламени от Святилища остатки человечества погибнут уже в драконьем пламени, — сообщил Гаар. — Для того Фойрес и вернул драконов. Вся твоя жизнь была разрушена им: от пожара в храме до обманов и предательств со стороны родных и близких. Все твои уродства и неспособность жить в человеческом обществе от него, а я лишь помогал ему. Не в твоих силах остановить Большое пламя, но ты можешь не позволить Фойресу спалить все дотла.

Джинн добавил:

— От тебя и Дейдре не должно быть потомства. Если из двоих драконов останется лишь один, то и потомства не будет. Убей Дейдре. Так ты спасешь остатки мира!

— Почему ты сам не ш-шделаешь этого? — поинтересовался дракон. — Она на этом ош-штрове, собирается покинуть его. Иди, шделай что должно, гордый джинн…

— Думаешь, я бы пришел к тебе в таком случае⁈ — высокомерно ответил Гаар. — Ты не глуп, Уильям, и должен понимать, что меня держат клятвы Фойресу не трогать его детей. Я дал эти клятвы, когда забрал Дейдре. Но они действуют лишь до поры, пока Мать следит за этим. Убей Дейдре, а я обеспечу тебе со своей стороны неприкосновенность в войне. Ты переживешь Конец Света и увидишь итог войны, будучи долгоживущим демоном, что для людей приравнивается к бессмертию.

— Как ты милосерден, Гаар, что предлагаешь мне жить в этой демонической страшной шкуре столетиями.

— Если она тебя обременяет, я помогу тебе вернуть человеческий облик, — предложил джинн. — Чего ты хочешь еще? Скажи сразу, обсудим на месте.

Раскрутившись, дракон выполз из своего угла и приблизился к Гаару. Его когти едва слышно оцарапали стены расщелины, а в глазах заплясало злое пламя, сорвалось с кончика раздвоенного языка.

— Скажи-ка мне, джинн. Я правильно понимаю, ш-то против Фойреса и Ямеша будешь сражаться не только ты, но и другие джинны?

— Само собой.

— И много вас? Много ли джиннов на твоей стороне?

— Достаточно, но к нашему с тобой делу это отношения не имеет, — заметил джинн. — Они не тронут тебя по моему требованию.

— Отчего же не имеет? Ш-штаршие вервольфы и левиафаны — они принадлежат твоей штороне в войне?

Гаар промолчал.

— Ну же? Они принадлежат другим джиннам, ведь так? — вкрадчиво спросил змеиный голос.

— Да, они принадлежат нам, — нехотя согласился Гаар. — Химейес, Меликерт и прочие мои сторонники контролируют их.

— Почему же ты умолчал о них, хотя мне известно, что их все больше и больше. Из-за левиафанов морская торговля уже невозможна. А что будет, когда племя вервольфов ш-шпустится с гор? Сколько людей будет шожрано ими? И это только те существа, о ком я знаю. А сколько еще припрятано вами? Если я убью Дейдре, ты дашь мне клятву, что точно так же не дадут потомства и другие детища джиннов, ш-штобы шпасти ош-штатки мира?

— Исключено, — отказал Гаар. — Ты предлагаешь остаться нам без оружия, беззащитными перед Фойресом.

Дракон залязгал пастью. С нее обильно закапала слюна, которую джинн с недовольством отер со своего плеча.

— Так и знал. А как все благородно начиналось, — прошипел змей то ли злобно, то ли насмешливо. По его голосу тяжело было распознать. — Ты предлагал мне спасти человечество, стать мучеником, но ш-шам утаил за спиной множество других детищ, которые во время войны принесут столько же бед, если не больше. Гордый, выш-шокомерный, такой же самолюбивый джинн, как и все прочие… Плевать тебе на человечество, сукин сын! Ты хочешь только лишить Фойреса в войне его оружия, чтобы нанести удар своим. Ты ничем не лучше Фойреса!

— Следи за своим змеиным языком! — ответил джинн в сдержанной ярости. — Если не подчинишься, то так и будешь жить в этой шкуре, делающей тебя чудовищем в глазах всех прочих.

— А я и есть чудовище, — громкий шипящий голос прокатился по расщелине. — Я плод дерева ошибок и пороков. Так что не пугай меня обликом, который достоверно отражает мою душу.

— В таком случае недолго тебе ходить и таковым! Я убью тебя лично, но перед этим убью и все твое потомство. Мне не нужны сон, еда и оружие, чтобы добраться до вас, ты знаешь это… Так что даю тебе последний шанс…

Но он не успел договорить. Взревевший дракон бросился к нему, раскрыл огромную пасть и целиком заглотнул человеческое тело. Со вскриком оно проскользнуло вниз по глотке, которую обдало изнутри волной жара.

Потемнело. Магический светильник пропал. Однако чуть погодя расщелина вновь засветилась, джинн раскинулся и поднялся до самого верха, уперся головой в скалы. Все его тысячи глаз-звезд злобно вперились в дракона, который в слепой ярости изрыгал струями огонь, однако вреда духу не нанес. Так и глядел джинн, и его очертания дрожали, пока он не развернулся и не покинул узкую расщелину, а там и остров посреди моря.

Еще долго дракон рычал и кидался на стены от кипящего в нем желания убить джинна и наконец, придя в себя, уснул.

* * *

Когда в расщелине вновь послышались шаги и звон золотого пояса, дракону подумалось, что на этом пустом острове, где он искал покоя, стало слишком многолюдно. Шажочки, нерешительные и скорые, приблизились. Выйдя из-за поворота, Дейдре первым делом настороженно посмотрела на приоткрывшего глаз дракона, шагнула к нему, потом еще раз, точно убеждаясь, что все в порядке.

Стоило ему обратить на нее внимание, Дейдре опустила голову, чтобы скрыть свои шрамы в полутьме.

— Почему ты не покинула остров? — прошипел дракон, тряхнув гривой.

Дейдре в сомнениях ответила:

— Собиралась с рассветом, но услышала тебя… И по небу, над деревьями, проскользнул юстуус… Это же Гартромехор, друг матушки, заботившийся обо мне… Он летел от тебя? Чем он тебя разозлил?

— Лучше забудь о его появлении. Улетай с острова, как и планировала.

— Снова забыть. Лечь спать. Ничего не знать. Как я устала от этих тайн, замалчиваний, разговоров за спиной и загадок, — не выдержала Дейдре. — Мне стоило последовать за Гартромехором, а не идти к тебе!

— И добилась бы от него лишь очередной порции лжи, — дракон разглядывал ее очертания в вечной темноте ущелья. — Ты сама это хорошо понимаешь. А я тебе врать не намерен. Все же Филипп был прав, и тобой польж-жовались, как и мной. Но правды, Дейдре, тебе знать не стоит.

— Почему⁈ — вырвалось у той.

— К ней надо быть готовым. А ты еще так молода и наивна, что она тебя сломает.

— Молода? Да я старше тебя!

Дракон содрогнулся от смеха:

— Сколько же тебе столетий, птичка?

— Не знаю. — Дейдре топнула ногой, отчего пояс звякнул. — Много! Больше, чем тебе! Я жила задолго до тебя, еще во времена Слияния.

— Но сколько ты прожила из этих столетий? А сколько проспала? Достаточно ли лет, проведенных вне сновидений, чтобы ты считалась уже старой женщиной? Ведь истинный возраст определяется не годами, Дейдре, а прожитыми горестями и потерями близких и родных.

На лицо Дейдре легла тень упрямства. По привычке она поджала губы, точно ребенок, и приготовилась противиться дальше, но дракон остановил ее своим громовым голосом:

— Не бориш-шь со мной, птичка. Все равно не одолеешь. Тебе это не по зубам. Раз так просишь, я раш-шкажу и о твоей матери, и о Гааре, он же Гартромехор. Только потом не плачь, что лучше бы ты этого не знала и что не хочешь жить. Твоя мать, Хеоллея, взяла имя Мариэльд де Лилле Адан, и я жил при ней сыном… — дракон начал свою прерываемую непроизвольным шипением речь.

С распахнутыми глазами Дейдре слушала. Упрямство на ее лице сменилось недоверием, потом непониманием и уже в конце потрясением, когда речь зашла о том, что сделали с телом ее матери.

— Ее лишили возможности видеть, слышать и звать на помощь. Для замедления тока крови Филипп вырезал ее ш-шердце, которое превратилось в пыль. С руками и ногами то же самое, а к обрубкам пришили ткань, чтобы не получилось излечиться. Потом его люди отнешли и спрятали ее в самую отдаленную пещеру в горах, завалили камнями, ветками и снегом. Без сомнения, Мариэльд страдала. Должна была страдать. После того как Филиппа обманули с обменом Мариэльд на меня, он оставил ее там… — Дракон посмотрел на Дейдре, которая сделала шаг назад. Его голос напоминал змеиный, но в нем проскользнул оттенок человеческого сочувствия. — С самого начала Филипп догадывался, что ты ш-шостоишь в родстве с Мариэльд.

— Но откуда столько жестокости? — только и выдавила Дейдре, отворачиваясь. — Нельзя так поступать с человеком, даже бывшим… — Она расплакалась. — А Филипп разговаривал со мной по-отечески… Утешал… Я доверилась ему и рассказала о матери. Получается, все это время он просто слушал, зная все? Почему он так поступил?

— Филипп ввязался в войну против Мариэльд, чтобы ш-шпасти меня. Он относился ко мне как к сыну. К тому же Мариэльд кинула тень на его доброе имя.

— Но… И где? Где теперь искать ее тело или хотя бы то, что от него осталось?

— Нигде. Потому я и говорил тебе, чтобы ты лучше не узнавала правды. Подумай, Дейдре, хочешь ли ты продолжения уже про Гаара и его приход ко мне?

Дейдре навалилась телом на скалистую стену. Ее платье казалось черным от темноты, а не собранные в косу волосы небрежно разметались по плечам. Перед драконьим взглядом на миг мелькнул знакомый и любимый образ, и он болезненно дернулся.

Дейдре не замечала, как ее разглядывают со страшной печалью одиночества.

— Что ты мне расскажешь? Что и он оказался обманщиком? — Она протерла влажную щеку, глядя под ноги. — Я поняла это, когда к нам в храм прилетел Генри. Убил всех. А Гартромехор… то есть Гаар… Ах, да неважно, как его зовут! Он не помог мне, будто не хотел.

— Порыв Генри убить тебя может быть связан с приходом к нему Гаара, — заметил дракон, повернув голову к стене, чтобы отогнать образ Вериатель. — Мы не ж-жнаем, что он нашептал ему и что думал Генри, преследуя тебя повсюду. Уж не спасал ли он, по его мнению, мир от драконов?

— А к тебе Гаар пришел за тем же? Хочет, чтобы ты убил меня, да?

Дракон прошипел утвердительно.

— Гаар обещал, что будет заботиться обо мне. И матушка, то есть юстуус в ней, тоже обещал, что присмотрит за мной. И Фойрес обещал, что мое превращение сделает меня прекрасной и чистой. И Генри обещал, что никогда не причинит мне вреда…

— Не понравилась тебе правда, птичка, о чем я и говорил…

Дейдре отерла слезы и обернулась, подняла голову и шепнула:

— Ты много чего говорил, но единственный ничего не обещал, был прям и откровенен с самого начала. Мне казалось, что ты дурной человек, раз так поступил со мной. Однако как все поменялось в конце концов, что те, кому я доверяла, оказались предателями… Почему так? Чем я это заслужила? В чем провинилась перед предками?

И Дейдре побрела прочь. Перезвон ее пояса смолк. Вслушивающийся дракон устроил голову под крыло, и выглядело все так, будто он забылся сном, хотя на самом деле сон все не шел к нему, и он раздумывал о словах Гаара, о Дейдре и Вериатели, о которой так стремился забыть в последние годы, забившись в эту темную щель.

* * *

Когда Дейдре опять спустилась в расщелину, где уже знала, как ступать, чтобы не поскользнуться, внутри никого не оказалось. Ее это так поразило, что она не сразу попробовала сообразить, куда пропал дракон, — только глядела в опустевший темный угол.

Дракона она обнаружила на западном краю острова. Здесь всем правил ветер, взлохмачивая шерсть местных стад, поглаживая травы, дуя на бескрайнюю воду, завывая у берегов уже голосом куда более гулким. Здесь скалы вздымались высоко над морем, разбивающимся об их основание белой пеной. Здесь природа была во всем ее проявлении: первобытна, шумна, полна и нетронута, — и черный дракон казался ее детищем от мира демонов. Стоило Дейдре выйти из сравнительно тихой глубины острова, как ветер накинулся на нее. К огромному дракону Дейдре шла, хватаясь за подол рубахи, вмиг промокшей от насыщенного водой ветра, и ее косу сразу небрежно растрепало.

Дракона порой обдавало брызгами от высокой волны, но он лишь выдувал их из ноздрей и не шевелился. Прикрыв веки, он глядел на воду, как та бурлила и пенилась внизу. К Дейдре он лишь едва повернул голову, склонил ее и приоткрыл большой глаз.

— А ты все здесь, птичка, — прошипел он и тут же вернулся к созерцанию воды. — Зачем пришла сюда, где тебя ш-шмоет в море в твоем человеческом облике?

— Я подумала над тем, что ты рассказал, — почти прокричала сквозь ветер девушка.

— Ага, вот как… — теперь он целиком обратил на нее внимание, оторвался от моря. — Будешь ругать меня за то, что я рассказал тебе всю правду? Или, того больше, решишь найти Филиппа, чтобы отомштить за мать?

Глаза Дейдре были опухшими от долгих и горьких слез, но она призналась:

— Я не в обиде на Филиппа, потому что он не знал матушку такой, какой ее знала я. Она всегда была доброй, любила нас, заботилась даже о неродных детях, как о своих. И пусть это было ее тело, но ее поступками уже правила не ее душа, а юстуус. Поэтому я буду молиться за ее душу и тело, может, хотя бы так она найдет дорогу в Сумрачный Хорренх… — Дейдре поправила прядь. — Я постараюсь запомнить ее такой, какой она была со мной.

— Рад, что ты так решила. Ты неглупа, птичка. Пусть и наивна.

— Почему ты меня так называешь? Какая я тебе птичка? — произнесла она, поджав губы.

— А какой из тебя дракон? — поинтересовался дракон. — Ты не пользуешься данными тебе крыльями в полной мере, ютишься в своей норке и подставляешься опасностям. На этом острове раньше жили гарпии. Питались козами и тем, ш-што прибьет к берегу. Я сжег часть из них… Прочие убрались восвояси. Но что, если какая-нибудь дерзкая гарпия нападет на тебя? Что предпримешь?

— Ты беспокоишься обо мне, Уильям? — попыталась поддеть его Дейдре. — Разве ты не говорил, что тебе все равно? Так не трогай меня и мое обличье!

— Я прош-то заметил, что Гаару не штоит прилагать таких больших усилий, чтобы избавиться от тебя. Ты и ш-шама с этим прекрасно справишься и избавишь его от себя.

Дейдре сжала губы в одну линию, но не ответила на поддевку. Не ей было тягаться с драконом в остроте языка и ума. Она подошла ближе, постоянно поправляя волосы, чтобы они не разлетались слишком сильно, показывая шрамы на лице, или не лезли в глаза.

— Называй как хочешь! Но я пришла не ругаться, а сказать тебе, что… — Она замялась, потом продолжила уже громче: — Я прощаю тебя, Уильям, за твои обидные слова и поступки, потому что ты тоже не знал мою мать такой, какой ее знала я.

— Видимо, надо рассказать тебе больше правды, Дейдре, раз ты так просто ее приняла и решила жить дальше, как и до этого, ш-ш-ш-ш… — саркастически ответил дракон. — Но чего ты хочешь добиться этим прощением?

— Мне от тебя ничего не нужно, но так действительно проще жить, когда ты честен перед другими и в первую очередь перед собой, — заверила его девушка, не различив сарказма.

Пока они беседовали, солнце уже подкатилось к горизонту и окрасилось в ярко-оранжевый цвет. Опять налетел порыв ветра, и Дейдре, поправив волосы естественным движением, без намека на кокетство, изумилась тому, как играет пламя светила на море, как крепчает ветер и накатывает волнами, переливающимися огнем в угасающих лучах. Девушка тоже прониклась этим видом нетронутой, монументальной природы, отчего в ее душе поднялось необъяснимое и загадочное чувство. Природа обладает той единственной красотой, которая не приедается даже привередливому глазу, изыскивающему во всем недостатки, чтобы утомиться и назвать рассматриваемый предмет пустышкой. Нет, природа в этих краях, какая бы она ни была — зимняя, летняя или весенняя, — каждый раз поражала.

Поэтому Дейдре с драконом некоторое время разглядывали закат со скал.

— Одного я не понимаю, — произнесла Дейдре и присела, надвинув платье так, чтобы оно не задралось. — Люди не примут меня такой… Страшной… уродливой… К тому же не знающей их языка… Поэтому я поселилась в горах. — Она неосознанно дотронулась пальцами до шрамов. — Но почему ты прилетел сюда, в горы, если у тебя есть старый охотник, который считает тебя сыном?

— Почему ты называешь Филиппа охотником, Дейдре?

— А кто он еще? Ходил с луком, шел впереди нас и выглядывал все, слушал лес. Так ведут себя охотники общины, причем самые старые и опытные.

— Понятно. — Дракон переложил голову поудобнее, на другое крыло. — Филиппу осталось не так много лет. Он уже может быть мертв. Но Филипп не хотел, чтобы я позабыл себя, поэтому отправил меня искать решения. А я поступил согласно его просьбе, чтобы не лишать его надежды на то, что у меня получится.

— Но у тебя же получилось. — Дейдре поморщилась от налетевшего ветра. Солнце почти село в море, за далекие горы. — Почему ты не вернешься? Вдруг он еще жив? Он обрадуется тебе!

— А ты не догадываешься, птичка, в чем причина?

Не понимая, Дейдре вскинула взгляд на лежащего рядом дракона, который продолжал глядеть в воду, точно выискивая в ней что-то.

Некоторое время Дейдре думала, в чем же подвох и почему Уильям не может жить среди людей, язык и обряды которых знает, как вдруг ей в голову пришла страшная мысль.

— Ты не можешь обратиться в человека⁈ — воскликнула она, подскочив.

— Не могу с прошлой ош-шени, — подтвердил он.

— Как? — не поверила девушка. — Ты же заходил ко мне в дом! Хотя ты был так одет, с ног до головы, и двигался необычно… Получается, с тобой произошло то же, что и с Генри и с моими родичами?

— Можешь порадоваться, что твой оберег от злых демонов вш-ше-таки подействовал. Как он там назывался? Атанкар? — дракон скрыл за иронией свои печали. — Что каш-шается Генри… Глупец Генри сходил с ума, стремясь быть человеком, но таковым не являясь. В постоянных перекидываниях в человека, боряш-шь с демонической, драконьей, частью и не принимая ее, он боролся с самим собой. Потому и обезумел. Вш-ше дело в яростной борьбе, в противостоянии с собой же. Слишком долго я шел к этому пониманию, отчего единственным выходом стало полностью отказаться от обличья человека. Только я сделал это, как безумие отхлынуло от меня темной водой, оштавив часть воспоминаний. Правда, хм, я не знаю, какую часть мне оставили — бо́льшую или меньшую.

Он свесил голову со скалы, чтобы получше рассмотреть в сумерках бурлящую пенистую воду. Ненадолго он попытался вспомнить место, где родился, свою семью, да и вообще, как жил, когда был человеком, но у него не получилось. Единственное, что он помнил, — это одурманивающий запах хвои, горы и шумящие воды рек. Потому и пришелся ему по душе этот остров, где он поселился. А еще в его разуме вспыхивали обрывки прошлого, как он правил Ноэлем, как путешествовал по Югу, изучал яды и боролся с джиннами, но все это казалось ему чем-то бесконечно далеким, точно и не принадлежащим ему.

Солнце село за море, за горы вдали, что виднелись при хорошей погоде. Вмиг все вокруг потемнело. Тряхнув большой лохматой головой, дракон отполз от края скалы, и Дейдре, поднявшись следом, приблизилась к нему.

— Может, не все потеряно? — спросила она с сочувствием. — И ты когда-нибудь опять станешь человеком?

— Ты, похоже, птичка, не ш-шлушала, что я говорил про демонов и людей. Я такой, как есть… Демон… Чудовище… Я помню слова Фойреса, когда встретил его давным-давно. Тогда я не понял, но теперь их смысл мне приоткрылся. Все происходит так, как предвидел Фойрес.

Дейдре понуро опустила голову, пошла следом за драконом, который готовился к взлету.

— Скажи мне, — спросила наконец она. — Должна ли я покинуть твой остров именно сегодня?

— Зачем спраш-шиваешь? — прошипел дракон, обернувшись. — Чего ты хочеш-шь?

— До чего же ты любишь отвечать вопросом на вопрос… — пробормотала Дейдре в смятении. — Я пока не знаю, куда мне направиться. Южнее? Там эти злые огненные птицы. Севернее? Рубахи мои прохудились, надо дошить новые. Если позволишь остаться ненадолго, буду тебе благодарна.

Дракон склонил голову набок, разглядывая девушку со звенящим поясом. На остров почти осела ночь, и в темноте Дейдре перестала прятать лицо в своих длинных волосах. Дракон рассматривал ее прямой, горящий взор. Дейдре было много-много лет, но на самом деле душой она еще пылала, как солнце в зените. Ему вдруг ясно представилось, что точно так же, как он смотрит на Дейдре, возможно, некогда и Вериатель смотрела на юного рыбака перед собой. Не привлекли ли ее эти наивность и преисполненность верой в будущее?

Именно поэтому, подумав, демон ответил с нарочитым зевком:

— Раз тебе так нужно, прогонять не ш-штану. На этом оштрове еш-шть все, что тебе понадобится для пути. К тому же нигде, кроме как здесь, ты не увидишь одновременно и закаты во всей их красе, и море, и не почувствуешь такого густого запаха сосны, которая растет в центре острова. Так что оштавайся… А там, как потеплеет, полетишь, куда душа понесет…

Прошипев это, дракон оттолкнулся от скалы и отправился к себе в расщелину, где не так шумно и ветрено, как на этой скале, так и названной им — скалой Ветров.

Вслед ему смотрела девушка, которая не понимала, зачем поддалась порыву остаться. Впрочем, ей думалось, что с пришедшим теплом она действительно определится, в какую сторону отправится со своими скромными запасами вещей и посуды. А пока их нужно было привести в порядок, пополнить скарб.

* * *

Поздним летом

Васильки кланялись, усеивая поредевший из-за позднего лета небольшой луг в северо-западной части острова, где не так ветрено. По этому лугу шла Дейдре в сине-фиолетовом венке. То и дело порывы ветра пытались сорвать его, но девушка удерживала венок рукой, уже привыкнув к буйному нраву острова. Вот она поднялась по выступам, спустилась, миновала каменный лабиринт и выбралась к самой западной точке, устроилась подле темной скалы и, подобрав под себя ноги, залюбовалась на пламенеющий горизонт. Небо над ним горело красно-оранжевым, расстелившись над горами, выглядывающими из-за моря.

Скала шелохнулась. Тряхнув гривой, дракон потянулся и с интересом посмотрел на гостью и на ее венок.

— Ты опять шла пешком, потратив уйму времени? — его голос был насмешливым, но беззлобным.

— А у нас его так мало, что я не могу себе позволить пройтись? — только и ответила Дейдре вопросом на вопрос, научившись этому у дракона.

Так они и смотрели вдвоем, как солнце медленно опускается за горы. Вот оно сокрылось наполовину — и линия горизонта сузилась до небольшой ярко-красной черты, готовая поблекнуть и растаять, как иллюзия, оставив после себя лишь быстро сгущающиеся сумерки.

— Ты влюблена, Дейдре? — послышалось шипение.

— Что? Почему ты так решил? — девушка вздрогнула от неожиданности.

— В твоем венке васильки и поздние фиалки… Мне почему-то кажется, что это символы любви и чистоты там… где родился.

— Ах, совсем нет… — выдохнула Дейдре и спрятала венок в коленях, залившись краской. — У нас их вплетают для почтения памяти кого-либо. Я вспоминала о матушке. А васильки… Это же цветы, которые поцеловало небо… Да и вообще… Знаешь, я тут подумала…

— Звучит как угроза. Что же ты надумала?

Но она не отреагировала на шутливый тон.

— Уильям… — позвала она.

— Да? — он повернулся к девушке.

Между тем море внизу все так же неизменно билось о скалы, пытаясь захлестнуть их целиком. Кто знает? Может, когда-нибудь это и случится? Но пока дракон, отвернув от ледяной воды морду, глядел на девушку, на которую лились остатки солнца. Пальцы ее перебирали венок, заботливо поглаживая васильки, где каждый лепесток горел в закатных лучах.

— Уже лето… — шепнула Дейдре. — Мне давно пора покинуть остров, отправиться дальше…

— Если надумала, лети, птичка. Рубахи ты сшила новые, пош-шуду наделала, и даже фигурки на поясе у тебя появились новые, пусть и не золотые. К пути ты подготовилась.

Дейдре опустила глаза к венку, и ветер тут же застлал ей лицо ее же волосами. Она наконец-то нашла силы сказать то, что давно тревожило ее:

— Я не понимаю, Уильям… Поначалу я приходила к тебе, рассказывая обо всем том, что ты прозвал сказками, после чего уже ты прилетал ко мне, чтобы послушать их окончание. Я пела тебе, и тебе нравилось. Но только наступила весна, ты прекратил это делать… Точно отдалился. Почему так? Какую правду ты мне не открыл? Или этот подлец Гаар наговорил тебе что-то, о чем ты вспомнил по весне?

— Он не ш-шказал ничего, чего бы я не знал сам. Или о чем, по крайней мере, шмутно бы не догадывался. Это игра джиннов, или юстуусов, но ш-шуть этой игры в том, Дейдре, что, как бы я ни поступил, я неизбежно дарую победу одной ш-штороне, — прошипел дракон. — Посмотри на солнце, Дейдре… Мы с тобой живем на краю мира, и в один из дней этот закат может стать последним не только для нас, но и для всего остального. Какая роль отведена нам? Неужели ты не задумывалась об этом? Не уготовано ли нам сжечь его или стать сосудами для тех, кто сделает это? И пош-шле всего ты спрашиваешь меня, почему я так поступаю по отношению к тебе?

Дейдре молчала и разглядывала венок, прикусив губу.

— Не тешь себя иллюзиями, Дейдре, — продолжил дракон, и его глаза мерцали огнем заката. — Конец у нас с тобой будет всяко трагичным, поэтому лучше улететь тебе, птичка, подальше, чтобы потом было не так больно нам обоим.

— И лишиться счастья из-за далекого несчастья? Не любить только лишь из-за того, что любовь когда-нибудь закончится? — ужаснулась Дейдре.

— Ты не можешь любить меня… Во мне уже перегорело то, что зовется страстной и полной чувств любовью, какую ищут такие молодые, как ты, — прошипел с грустью дракон. — А в тебе это все пока есть. Для тебя любовь — ш-шолнце и жар, для меня — ничто. Для тебя жизнь — распускающийся после бури цветок, для меня — пепел, под которым ничего не вырастет. У тебя впереди будущее, которое воображается тебе бесконечно долгим, а потому обнадеживающим. У себя же я вижу за спиной прошлое, как короткий миг.

— Ты любил ту Вериатель, про которую упоминал, да? — спросила Дейдре, посмотрев на него. — И она погибла?

— То не любовь, а проклятие. Мы были сплетены душами оттого, что…

— Но разве любовь — это как раз не сплетение двух неполных душ, желающих стать одной? — перебила Дейдре в порыве чувств. — Жить лишь воспоминаниями о любви, о прошлом, о том, какие ошибки сделаны, — вот настоящее проклятие! Остается только броситься в море со скалы, чтобы все прекратить!

— Ты рассуждаешь не разумом, а ш-шердцем, — заметил дракон, хотя по нему пробежала дрожь, и он даже мотнул головой, отгоняя прочь желания. Не оттого ли так долго Вериатель скорее не любила его, а пользовались им, что боялась желать счастья для них обоих?

— Но разве это плохо — хотеть счастья и любви? — Дейдре будто прочла его мысли. — Тогда почему ты не отказал мне в моей просьбе остаться ненадолго? Почему ни слова не сказал, когда вышел срок? Разве мы оба не хотим одного и того же?

— Ты не понимаешь, чего я хочу… А когда поймешь, будет пож-ждно… Я не человек, Дейдре, и любви, какую воспевают в сказках, ты от меня не дождешься. Ты получишь лишь проклятие, которое сделает тебе больнее, чем любая рана.

— Да и пусть! — вскрикнула она. — Тогда и я перестану быть человеком!

Неожиданно Дейдре сорвала с себя платье, сорвала пояс, на котором звенели звоном золотые фигурки, сорвала колечки, распустила косу и, нагая, в решимости швырнула ворох одежды и украшений со скалы.

Некоторое время дракон вглядывался в то, как одежду подхватил ветер, закружил и унес в воду, а очередная высокая волна подхватила — и поглотила. Будто и не было. Будто природа не терпит ничего человеческого здесь. Из драконьей глотки донеслось приглушенное рычание, но Дейдре, ослепленная любовью, приблизилась к дракону и обняла его шею руками.

— Не нужен мне дом, если в нем никого, кроме меня! Одежд мне не надо и украшений. Откажусь от имени, как отказался ты! Зачем оно мне, если мы откроем друг другу души? Лучше так, любовь к жизни через любовь к кому-то, чем… — Дейдре осеклась оттого, что почувствовала, как ее открытую душу в одно мгновение, точно змея, давно изготовившаяся для броска, оплела невыносимо ледяная голодная душа. На нее будто дыхнуло холодом снежных пещер. Она так и стояла, дрожа, пока душа ее не оттаяла. В воздухе появилась искра, быстро погасла. В ней виднелся знак грядущего Конца Света, потому что Дейдре поняла, о чем толковал ей Уильям, но чего она не хотела слышать в своем исступленном желании любить и быть любимой. Будь у нее шанс, передумала бы она? Полетела бы прочь с острова как можно быстрее? Но за все приходится платить, и уж тем более за любовь, связывающую крепкими проклятыми узами, обрывание которых грозит смертью обоим несчастным, рискнувшим пожелать счастья. Так и будут Дейдре и Уильям измерять время, проведенное друг с другом, восходами и закатами, дождями и зноем, радостями и печалями, пока не настанет день последнего заката в их жизни.