Спустя два года, осень,

Брасо-Дэнто

Переодевшись, Уильям сразу спустился в кабинет. Сидящий за столом Филипп был всецело занят корреспонденцией, так что, отодвинув гардину, Уильям ждал и наблюдал, как прислуга хозяйничает во дворе: выносит ведра с грязной водой после мытья замка, выбивает пыльные ковры и чистит конюшни в преддверии зимы.

— Что со слугами? — спросил Уилл. — Копошатся, как муравьи в муравейнике.

— Я приказал вчера высечь двоих, — ответил граф, не поднимая головы. — Напомнил им, что они слуги, а не амбарные крысы, которые только на то и годны, что растаскивать хозяйские припасы. — Затем добавил с ворчанием: — Совсем обленился род людской…

Видимо, письмо, которое писал Филипп, предназначалось кому-то важному, потому что он сразу вернулся к бумаге. Уильям отодвинулся от окна, вгляделся и различил имя императора.

Так получилось, что, пока хозяин этих земель пропадал на Юге, присланный столицей наместник натворил дел. Мало того что он сделал проезд через Солраг беспошлинным для столичных купцов, а банкирам уменьшил налог, так еще и заменил всех слуг и чиновников. Прибыв в свой замок, Филипп вышвырнул наместника вон. Своих людей и вампиров он вернул, беспошлинный проезд и льготы для столицы отменил. Этим он показал: старый хозяин не уступит королевской длани. Позже ему пришлось справляться уже с последствиями собственной слабости, когда перед Сирриаром он отпустил бразды правления и все медленно разваливалось, как дом без хозяйской руки. Надо понимать, что ни наместнику, ни столичным торговцам такая бурная деятельность не понравилась. Они уже вкусили сладость ситуации, поэтому на протяжении двух лет граф вел ожесточенную переписку то с императором, требующим вернуть все в отношении налогов, то с Горроном, который просил не препираться.

Письма, однако, Уильям прочитать не успел — бумагу скрутили. Старый Филипп уже плавил сургуч, чтобы проставить свою гербовую печать и отправить послание прямиком к императору, причем как можно быстрее, чтобы тот прочел жесткий ответ.

— Это же письмо императору Кристиану? — спросил Уилл.

— Ему самому, подлецу, — подтвердил граф.

Уильям глубоко вдохнул.

— Послушай меня, Филипп. Графство Солраг больше не аванпост Дальнего Севера, а лишь одна из центральных провинций Глеофской империи. К тому же император с тебя много не спрашивает и почти не трогает, придерживаясь договоренностей. И все равно ты содержишь постоянные войска, из замка делаешь казармы, а сам препираешься с императором по всяким пустякам.

— Противнику нельзя доверять, — покачал головой Филипп. — Сегодня он не трогает, а завтра, усыпив бдительность, нападает.

— Но ты же понимаешь, что джинны получили свое. На кой черт им нападать? — Уильям глядел, как граф плавит сургуч. В кабинете разлился резкий запах. — Прекращай жить в ожидании войны. Пора привыкнуть, что на дворе мир.

— Еще раз говорю: мира не бывает. Есть лишь передышка от войны, не более.

— А я говорю тебе, — не унимался Уильям, — что долгое время прожил в большом дворце! Следовательно, и опыта в интригах у меня поболее. Я участвовал в собраниях консулата, определял дальнейшую жизнь вампиров в Элейгии, проводил все значимые обряды и даже был вхож в покои самой королевы.

— То, что ты воин другого клинка, я уже понял.

Но Уилл не отвлекся на ироничную поддевку.

— Ты привык все обрубать на корню, — убеждал он. — Раньше это работало. Но теперь твои земли — часть империи. Никуда не денешься. Под императора не прогибайся, но прекращай конфликтовать с ним по каждому поводу.

— Опыта поболее, значит? — Филипп поднял глаза, перестав плавить сургуч над свечкой.

— Безусловно, — кивнул якобы серьезно Уилл и поддался улыбке. — Надеюсь, ты не оскорбил Ямеса? Вдруг назвал его тупоголовым ослом? По лицу же вижу, что высказался сполна! Дай почитать, что написал, а то, может, выгляну завтра из окна, а в меня летит «Птица Фойреса» из требушета.

— Дошутишься у меня! — И граф пригрозил пальцем. — Я правил этими землями, когда твои деды еще не родились! И ты смеешь указывать, как мне поступать? Потомок Гиффарда… — бурчал он по-стариковски и поскорее вылил сургуч на бумагу, поставил печать перстнем, чтобы с текстом не ознакомились. Там действительно имелось достаточно брани. — Думаешь, Гиффард не поучал меня? Дескать, надо быть более деликатным. Надо бы ввести еще пару чинов. Камердинера, например. И платье я ношу не по моде, позолоты мало, кружев, видите ли, нет. Может, мне и лицо белить перед сражениями? Или каблуки надевать?

— Не сомневаюсь, что победа все равно будет за тобой, — хохотнул Уилл.

— Да, противники умрут. От хохота. — Стараясь из последних сил выглядеть серьезным, Филипп продолжил: — Походил он по дворцу, значит, наслушался всяких философов, плясунов и прихвостней и теперь поучает меня?

— Учу. Чего б не учить? — Уильям знатно развеселился.

— Ну-ну… Любят дворцовые усложнять жизнь не только себе, но и другим… — Филипп не выдержал и также издал короткий смешок. Но при взгляде на письмо лицо его опять сделалось требовательным, и он заявил: — Я джинну помыкать собой не позволю! Давай к делам! Я посылал тебя на тракт Далмона. Ты выяснил, кто убивал путников?

— Местные разбойники.

— Много их было?

— Семеро. Мы как на их след вышли, я в сумерках слетал за ними самостоятельно.

— Тебе уже проще перекидываться в дракона и обратно?

— Как сказать… Проще-то проще, но я начинаю чувствовать, где Дейдре, чего мне не надо… — Не желая развивать тему, Уильям продолжил: — С шайкой проблем больше не возникнет. По зареву пожара местные обнаружили их лагерь, а я засобирался с гвардией назад.

— Если это были разбойники, то куда же делись высшие оборотни? Я на них думал, кхм. Давно должны были спуститься с гор со своим вечно голодным племенем и начать все выжирать. Где же они?

— Скорее всего, об этом тоже позаботились джинны. Раз уж они получили свое, зачем им разорять собственные земли? Правильно? Как разобрались с безумным драконом посредством фениксов, так и на оборотней нашли управу. Так что живи спокойно, Филипп… Война закончилась… В твоих землях процветание и благой мир. Насколько долго, не знаю, потому что насчет вечного мира ты прав: его не бывает.

И действительно, спустя два года, кажется, все в Солраге вернулось к процветанию, за исключением того, что графство теперь входило в империю Глеоф, а не в королевство Крелиос. Все так же проезжали по трактам купцы, поля колосились от золотой пшеницы, реки разливались по весне и даже мост через Мертвую Рулкию порой смывало.

В итоге жизнь все равно брала свое. В центре империи лишенные войн жители Солрага вспомнили, что ими правит знаменитый Белый Ворон, а не некий засевший в замке безучастный ко всему лорд. В тавернах запели песни и баллады о его подвигах и битвах. Стоит заметить, к этому отчасти приложил руку Уильям, щедро одаряя менестрелей, чтобы те надрывали глотки дни и ночи напролет. Ему так хотелось. Как сын заботится о старом отце, Уильям заботился о Филиппе — дарил беззаботную старость и избавлял от ощущения грядущего конца. Слишком хорошо он видел, какой след произошедшее оставило на графе. Прежней энергичности и настойчивости больше не было, и Филипп стал тише, мягче и будто бы смиреннее. Вечерами он делился воспоминаниями о своей давно умершей семье: о жене, сыне и внуках. Вспоминал с любовью и Йеву. Имени Леонарда он, однако, не называл, по понятным причинам, и Уильям разделял это нежелание.

Часть обязанностей по разъезду по Солрагу Филлип переложил на Уильяма, а сам чаще или отдыхал в покоях, или в полутемном кабинете, оставив за собой право переговоров с императором и посылая ему гневные письма по старой привычке отстаивать свое.

А еще, помимо вышеперечисленного, Уильям понял одну вещь за долгие годы. Можно сколько угодно жить в предчувствии беды или смерти — величайшей и последней беды, — но, когда она наступит, это все равно будет неожиданностью. Пусть и графство, и сам граф доживут свой срок, не зная про предательства того, кто был их покровителем, — Горрона де Донталя. Пусть что и довлеет над этими землями, так только большой урожай, тяжесть ветвей в садах и скука оттого, что нечем занять себя.

Так Уильям и думал обо всем сразу и ни о чем одновременно, когда заметил, что Филипп принялся за второе письмо.

— Кому ты пишешь? Галлению? — удивился Уильям, разглядев обращение вверху бумаги. Речь шла о преемнике, выбранном ранее герцогом.

— Почему бы и нет? — пожал плечами Филипп. — Я мельком увиделся с ним на том пире перед приездом императора. Он внушает уважение. Вампир толковый, словами не раскидывается попусту. Он сейчас в Глеофии, куда его определил Горрон, но двор ему надоел.

— И давно ты ведешь переписку с ним? — спросил Уильям. Видимо, старик скрывал это до поры до времени.

— С Граговки. Приглашу его сюда.

— Даже так… — Уильям улыбнулся против воли.

— Его в Глеофии не приставляют к делу. Там достаточно военачальников, хотя и неумелых, зато цепко схватившихся за свое место и убирающих Галления подальше. Ему с ними в лизоблюдстве не тягаться. Пусть погостит у нас недолго, давно надо было пригласить его.

— Ну да, столько времени уже прошло с того пира, — задумчиво произнес Уилл. — Раз мы с тобой бунты усмирили, порядки навели в графстве. Да и жатва подошла к концу. Пожалуй, наведаюсь в Малые и Большие Варды, пока тракты проходимы.

Граф только и спросил:

— Сколько тебе дать людей?

— Никого не надо.

— Что значит «никого»? — Филипп недовольно посмотрел.

— Лошадь возьму. Этого достаточно.

— Возьми людей. Погулял уже один умелец без сопровождения. Знаем, чем все это закончилось!

Уилл отмахнулся.

— Не отмахивайся мне! Возьми людей! — голос графа стал требовательным, хотя под ним скрывалось беспокойство.

— Меньше всего мне там нужны закованные в металл вояки. Я туда еду не затем, чтобы на меня все смотрели… А кому захочется напасть, тот сам пожалеет об этой затее…

— Кинжал в бок — и ты мертв! И не успеешь обратиться! Делай как велено! Не с твоей внешностью сейчас разгуливать по городам!

Опять махнув рукой, Уилл отправился в город. К вечеру, когда он вернулся, их спор продолжился. Филипп был непреклонен, но и у его друга хватало упертости, поэтому они препирались так до самой ночи, пока не пришлось признать, что даже если гвардейцы и отправятся, то от них улетят. Все было бесполезно. Уильям пообещал, что быстро вернется обратно. Когда он уехал поутру, Филипп все-таки отправил следом за ним небольшой отряд, десятерых, чтобы они двигались неторопливо к Вардам и, если что, помогли в пути.

* * *

С тех пор как Уильям покинул Большие Варды в качестве Юлиана де Лилле Адана, миновало восемьдесят лет. К месту своего рождения он приближался с осознанием, что его не вспомнят. Впрочем, и сам он начинал помнить куда меньше. Сколько имен и лиц прошлого он потерял? Сколько позабыл отцовских нравоучений или теплых слов, сказанных матерью? Были ли у него друзья? Кто любил его в поселении? Воспоминания утекали из него не бурной грохочущей рекой, которую издалека распознают по шуму, а тихим и едва журчащим ручейком. Врытый у ворот камень Ямеса почти пропал. Его глаза с нахмуренными бровями медленно уходили под землю, и настанет день, когда от него не останется и следа. Этому камню много-много лет. Поговаривают, его приволокли сюда при строительстве храма, вырезали на нем божественный лик как защиту от демонов и долго молились ему, пока не переместили свой религиозный пыл на новый камень в самом поселении.

А где же сам храм? Его Уилл помнил слишком хорошо, хотя и был бы рад позабыть. Спустившись с лошади, он забродил по пустырю среди пожухлых трав. Пришлось постараться, чтобы обнаружить развалины стен. Точно так же их поглощала в себя земля, поэтому путник ходил туда-сюда и разбирался, где был зал для подношений и молитв, где пристройка, откуда он некогда забрал книги.

И только потом, восстановив детали страшного пожара, он вошел в ворота. Воздух был еще теплым. Затухающее за горой солнце, готовое вот-вот пропасть, грело остатками лета. По широкой улице Уильям попал на площадь. Сразу заметил, что дом, подаренный его брату, обветшал, а постоялого двора и вовсе нет. Вместо него подбоченились друг к другу два добротных дома. Другой постоялый двор, пониже, красовался яркой вывеской на противоположной стороне площади. Туда путник и повел лошадь под уздцы. Вглядываясь в лица играющей ребятни, он ловил себя на мысли, что пытается узнать их, точно и не прошло столько лет. На него же глядели со спокойным любопытством, как на простого путника, коих в такое время достаточно. Все вокруг было каким-то другим: здания, жители, их одежда, их говор, — и Уилл раздумывал, дело ли в том, что он многое позабыл, или так сильно все поменялось.

Из постоялого двора уже бежал навстречу слуга.

— Коня вашего принять, уважаемый? — приблизился он к прилично одетому путнику, поклонился.

— Прими, позаботься о нем как должно, дай хороший денник. Это солрагский конь, понимаешь? — спрашивал его Уилл. — Ему надо выказывать почтение не меньше, чем высокородному господину.

— Все понял! — кивнул слуга. — Конь и правда диво!

Позже, оставив вещи в комнате, Уильям уже интересовался у тавернщика, который давал распоряжения по блюдам для богатого гостя:

— Подскажи-ка, а куда делся прошлый постоялый двор?

— Какой такой прошлый? — вытянул лицо тавернщик. — Всю жизнь у нас один был… наш! — Он на всякий случай ткнул в потолок, показывая.

— На другой стороне площади был большой постоялый двор, который принадлежал купцу… Имени его уже и не вспомню… У купца было несколько сыновей и дочь Лина… — Ему даже в голову не пришло, что он мог некогда любить эту дочь купца. — Слышал о такой семье? — Он поглядел на тавернщика.

Тот лишь мотнул головой.

— Не припомню такого… А давно это было? — наморщив лоб, спросил тавернщик.

— Почти восемь десятков лет назад.

— Ого! Ничего себе, — всплеснул руками мужчина. — Да это ж, поди, целый век!

— Так и есть. Моя прабабка некогда жила здесь, вот и интересуюсь. Подготовь кушанья, я голоден с дороги. Заплачу хорошо. А еще отыщи мне стариков, которые помнят былые времена, хочу поспрашивать у них насчет постоялого двора.

Уильям уже пошел наружу, чтобы размять ноги после долгой езды верхом и поглядеть на вернувшихся с поля и из леса людей, как озадаченный тавернщик его остановил.

— Подождите! — Он чесал лоб. — Вот я сейчас конюха позову, он вам ответит. Он много знает о наших Вардах. Эй, Брендон! Поди сюда! — И выглянул на задний двор, где слуга, взявший ранее коня, теперь возился с ним и обтирал соломой. — Брендон! — позвал он громким голосом.

Вскоре Брендон стоял перед гостем и оттирал руки тряпкой в попытке убрать лошадиный запах. Был он высоким даже по местным меркам. Поначалу Уильям не обратил на него никакого внимания, как господа обычно не обращают внимания на грязную прислугу, глядя сквозь, но теперь присмотрелся: юное лицо конюха показалось знакомым.

— Расскажи ему, Брендон, какой постоялый двор тут был раньше? — сказал тавернщик.

— Где? — похлопал глазами юноша.

— Вон там, через площадь. Если смотреть сквозь позорный столб, — Уильям указал направление рукой в перчатке.

— А-а-а… — протянул юноша. — Был вроде один постоялый двор много лет назад… Во владении богатого купца Осгода. Как помер, сердцем был слаб, так и перебралось все его семейство в Офуртгос. Зажиточная семья была… А сыновья открыли свои лавки в Офуртгосе.

Уильям принял ответ.

— А кто сейчас живет в том доме? — Он с порога показал на одно из соседних зданий, старенькое, но большое. В этом здании некогда поселился его брат.

— Так… Это… — Конюх замялся. — Мы же и живем…

— И давно? — спросил Уильям.

— Со времен отца моего деда…

Еще раз посмотрев на юношу перед собой: замызганного, простодушного, но темноволосого и белолицего, — Уильям догадался, что перед ним, скорее всего, стоит его дальний родственник. Получается, потомки его брата до сих пор обитают в доме, купленном на выигранный у сэра Рэя кошелек?

От столь пристального взгляда Брендон покраснел. И мысли у него не появилось, что этот богатый зрелый незнакомец, разодетый в шарфы, перчатки, высокие сапоги и закрытую одежду, отчего одно его лицо было обращено к миру, повязан с ним кровными узами. Да и глаза у незнакомца были пронизывающими, как ледяные иглы, — не посмотришь в такие долго. Именно поэтому слуга снова поклонился, во второй или уже третий раз, лишь бы избежать дальнейшего разговора.

«Значит, передо мной мой дальний племянник», — заключил Уилл.

— Расскажи-ка о своем прадеде.

— Да чего рассказывать о Балине… — Юноша переступил с ноги на ногу. — Понемногу тем был, потом этим. Всю жизнь тут прожил, как есть. Любил выпить, отчего его бабка ругала. Ее, кажись, Нанеттой звали… — Заметив интерес у незнакомца, который оживился при этом имени, он разъяснил: — Крепкая была бабка. Померла, когда я вовсю бегал уже. Столько у нас в Вардах никто никогда не жил. Вынянчила четвертых внуков и семерых правнуков. Кто-то из них разъехался, вон жили в Малых Ясеньках, раньше приезжали, пока не померли. Остальные тут. А их дети и внуки соседи нам… Четверо, поди, у нее внуков было… — Он загибал пальцы, не умея считать.

— Нанетта, значит… — сказал Уилл скорее сам себе.

— Да, ее так звали.

— А как жизнь свою закончил ее сын, отец твоего прадеда? — спросил Уильям о своем брате.

Юноша лишь пожал плечами:

— А как его звали вообще?

— Маликом звали.

— Ладно, а твой прадед?

— Помер в эту жатву. Жарко было очень.

— В эту жатву? — переспросил Уильям.

— Ага… Ночь душная была. Вот и нашли его утром на лавке, не проснувшегося. — Брендон грустно вздохнул. Деда он любил, от него и узнал столько о поселении и его истории. Брендон вообще любил побольше всего узнавать о мире вокруг себя.

«Немного не дожил до моего приезда», — подумал Уильям. Впрочем, никаких чувств по этому поводу он не испытывал. Старика Балина — имя постоянно ускользало от него, как рыба в реке, — он смутно помнил еще младенцем, пускающим слюни у него на руках. Даже успей они повидаться, говорить им было бы не о чем. Последними нитями, связывающими его с Вардами, были брат и матушка, да и тех он уже почти позабыл. Главное, что они прожили долгую жизнь: не в достатке, но и не в нищете. Тень от поступков Уильяма, видимо, не упала на них, чему он и обрадовался.

— А был ли у твоего прапрадеда брат? — вдруг спросил Уилл у конюха, который уже порывался вернуться в денник.

— Кажется, был… Там темная история… — наморщил лоб юноша. — Мало об этом брате говорили. Мол, причастен он как-то к тому, что демоны злые давно нагрянули в деревню. Запугали, дескать, народ… Привел он их. В общем, о нем не вспоминают. Да и не надо. Чего зло дергать лишний раз, уважаемый господин. Правда же?

— И то правда, — подтвердил Уилл. — Держи-ка, юноша, монеты. — И он с покровительственной улыбкой передал ему один из своих кошельков. — Не таращи глаза. Считай, что порадовал меня своими рассказами. Отнеси домой. Этих серебряных монет хватит и тебе, и твоим родителям, и твоим детям, и, надеюсь, вы не потратите их впустую.

От счастья и неверия юный слуга едва не сполз по стене. Он прижал тяжеленный кошелек к груди, пробормотал какие-то нелепые слова благодарности и растерянно побрел прочь, оглядываясь. Мало ли, вдруг передумают?

Ему вслед смотрел раздувшийся от зависти тавернщик, свербил взглядом.

— Эй, тавернщик! Ты лучше стол мне накрой! — одернул его Уильям. — Хорошо послужишь, может, и тебя вознагражу. Ну, чего встал?

Еще никогда тавернщик, мужчина в теле, так быстро не бегал. Ругал служанок и жену на кухне, сам выносил поднос за подносом с мясом, медом, яблоками и грушами и поражался тому, как ненасытен его гость. В его брюхе еда пропадала, будто в бездонной пропасти.

— Еще чего-нибудь вам, господин? — любезно спрашивал тавернщик. — Может, вам женской ласки хочется? Наша служанка Евросия очень красива и чиста, не замужем.

— Лучше подлей вина… — Уильям поглощал блюдо за блюдом.

— Может, я прикажу погреть вам кровать? Ночи уже холодные, промозглые…

— Хорошо, — согласился Уильям. — Только чтобы греющая кровать девица дольше положенного не задерживалась. Я предпочитаю спать в одиночестве.

Тавернщик спустя час обслуживания покрылся испариной с непривычки столько раз сгибать спину.

— А изволите ли, — спрашивал он льстивым голосом, — дать вам в услужение шустрого мальчишку? Вы только слово! Или скажите, куда едете, высокородный господин? Может, я советом подсоблю?

— Тебя не касается, — отказал гость. — Передай мои благодарности хозяйке на кухне. Было вкусно. Завтра вознагражу сполна, если сейчас не будешь надоедать и скакать вокруг, точно сам готов погреть мне постель. — Уилл понимающе ухмыльнулся, когда тавернщика буквально сдуло от его стола.

Уже поздней ночью, плотно поужинав, он отдыхал в своей комнате. Открыв ставни, рассматривал площадь, наблюдал заинтересованно за окнами окаймляющих ее домов, откуда лился свет лучин и очагов.

На самом деле, поселение не очень-то и поменялось за почти сто лет. Поменялись лишь люди, однако и те существуют одними и теми же заботами, проблемами и мечтами, что и прошлые поколения. Им бы есть посытнее, кровать потеплее, жену подобрее и покрасивее, детей крепких, чтобы помогали. Уильям вовсю глядел на Большие Варды и пытался запомнить их. Все его близкие и родные уже сгнили в погребальных корзинах с самими корзинами, но их образы поднимались им, обретали плоть и силу, и он старательно отыскивал этот ускользающий ручей, выуживал из него камешек за камешком. Он не знал, сколько пройдет времени, когда он забудет и это…

Постояв немного у окна, чувствуя пустоту в душе оттого, что рядом нет Вериатели, Уилл принялся раздеваться: жаркие перчатки, потом удушающий шарф, плотные рубахи и обмотки, скрывающие тело. В конце концов, сняв все до нижней рубахи, он улегся в постель. Его руки и ноги уже были уродливо черны от прорывающихся пластин, которые, захватив их, ползли по шее и скоро собирались добраться до лица. Так он и уснул, вспоминая черты Вериатели и ее демонический взгляд. Для него это было, пожалуй, самым ценным воспоминанием, которое он больше всего боялся потерять.

* * *

Малые Вардцы встретили тишиной. Правда, тишина эта прерывалась пением птиц, шумом протекающего поблизости ручья и потиранием веток кустов друг об друга. Все здесь было во владении природы. Она поселилась среди развалин домов, порушила стены и теперь ползла иссохшими лозами по останкам, оплетая их, чтобы скрыть под пологом блеклых листьев. Остывающее в преддверии осени солнце поднялось над горами.

Спрыгнув с лошади, Уильям повел ее за собой. Неожиданно та испуганно забила копытом: из-под развалин одного дома, принадлежащего некогда дровосеку, выскочила стайка чертят. Вихляя своими тощими задами, они со стрекотом ринулись к соснам, где и растворились среди темной хвои.

Костей нигде не лежало. Некоторые здания выглядели свежее прочих. Видимо, Малые Вардцы пытались заселить заново несколько семей, которые навели порядок, но что-то им помешало, отчего поселение вновь опустело. Твердым шагом Уильям прошел через крохотную площадь, завернул за угол, пока не увидел обломки своего дома. Отсюда и началось то, что вскоре закончится. Покосившиеся стены, сгнившие балки — все было таким же. Однако, к удивлению, вместо насыпи камней над Гиффардом стоял настоящий камень Ямеса с выдолбленной на нем надписью, кто здесь похоронен. А рядом располагалась лавка. Поблекшие ленты, видимо когда-то украшавшие камень своей пестротой, вились выцветшими змеями. Кто-то постарался над могилой. Уж не Йева ли, подумал Уильям? А ведь больше некому. Видимо, графиня иногда навещала это место, поэтому облагородила. Может, она была благодарна Гиффарду за то, что он своим примером показал, как выбирать судьбу самостоятельно, вне зависимости от данных обещаний и обязательств?

Уильям присел на небольшую лавку, затем снял перчатку и погладил растрескавшуюся за долгие годы доску чешуйчатой рукой. Точно так же сидела некогда и Йева. Солнце светило ему в лицо. Он едва прищурил веки, поглядывая на захоронение, потом сплел пальцы под подбородком. Так путник и просидел некоторое время. Какие-то речи, обращенные к Гиффарду, рождались в его мыслях, но не находилось причин, чтобы произнести их вслух. Тут же следом рождались другие, и их постигала та же участь. В итоге Уильям решил, что все уже сказано. Лучшее, что он может сделать на могиле того, кто передал ему бессмертие, — промолчать. И в этой долгой тишине, разбавленной попискиванием любопытных чертей, ему казалось, что он понимает Гиффарда как никогда. «Вот таков естественный ход вещей. Жизнь, а затем смерть…» — только и шепнул он одними губами. И продолжил сидеть, глядя в никуда. Он знал, что пришел к этому месту в единственный и последний раз.

В конце концов, поднявшись, он обломал лозу с камня, навел вокруг порядок и развесил ленты. На прощание он приложил ладонь к камню, отдал честь костям. Перчатку он сразу надел, чтобы скрыть уродливую руку и огрубевшие ногти, почти когти. Отвязав лошадь, он взобрался на нее. Путь его лежал не назад в Большие Варды, а в другую сторону, туда, где тропинка терялась за соснами, чтобы завести в самую гущу. Да и не было там уже тропы… Заросла она, стерлась, и лишь звери пересекали ее порой, не ощущая присутствия человека, однако Уильям мог бы пройти по ней с закрытыми глазами.

* * *

Когда Уильям вышел на ту самую полянку, солнце уже поднялось высоко. Прохладный ветер то налетал, шумел рогозом, то срывал с деревьев подсохшие листья и улетал с ними прочь. Оставив лошадь с краю бора привязанной, Уильям в легком беспокойстве зашагал к воде.

Старой ивы уже не было. Даже пня от нее не осталось.

Порывом сильного ветра всколыхнулись черные как смоль волосы, и Уильям развязал намотанный на шею шарф, отчего стали видны пластины, ползущие от затылка к плечам.

Перед ним лежало озерцо, плоское, как блюдо. После жаркого лета оно обмельчало и заросло ряской. В отличие от Малых Вардцев, настоящая осень уже коснулась этого места своим осушающим перстом, и все, что видел Уильям, было безжизненным. И брошенным… Точно об озере уже не заботились. Дойдя до неподвижной воды, Уилл уставился на нее. Так он и глядел, неподвижно и долго, пока не уронил голову и не обхватил ее. Слезы закапали на каменистый берег. Вериатель… Уж лучше бы это произошло с ним… Но не захотела она расставания, побоялась опять остаться одна после стольких лет. Что может быть хуже душевного одиночества? Нечем заполнить ту дыру, зияющую чернотой и пожирающую, как демоническая тварь, все радости и светлые моменты.

— Мафейя… — в голосе была боль. — Мафейя! Мафейя! Выйди ко мне, прошу!

И опять запустелая тишина. К нему никто так и не вышел, хотя он простоял больше часа, задеревенев, колыхаясь под порывами ветра, как окружавшие его ивы. Ветер окреп, набежали тучи. Все накопленное за эти годы одиночество вмиг заполонило Уилла, и, чувствуя пустоту и разъедающую его тоску, он развернулся и побрел нетвердым шагом к бору.

Тут до него донесся всплеск. Уильям весь задрожал. Все в нем отозвалось вспыхнувшей любовью и воспоминаниями. Он обернулся. Но то лишь плеснула рыба у берега. Уильям поглядел, как, ударив хвостом о воду пару раз, она пропала. Сердце его сжалось, и он с бледным лицом зашагал к лошади.

* * *

Спустя три года

После больших городов вроде Элегиара Уильям воспринимал небольшой Брасо-Дэнто с пренебрежением, словно аристократ, заглянувший после сверкающего дворца в сарай. Со временем позолота и блеск драгоценностей, белизна мрамора потеряли для Уильяма прелесть, и он поменял свое мнение. Город Брасо-Дэнто — из серого камня, со строгими квадратными формами, без изысков — предстал перед ним в другом свете. Как и тогда, много лет назад, вросшая в гору твердыня вновь поразила его своей величественностью, потому что величие зачастую не про размер, а про внутреннее чувство, поднимающееся в душе. Все здесь было на своем месте. Каждому свое дело. Никаких заигрываний с роскошью. Под стать месту таким же величественным казался и его владыка.

Больше пяти лет Уильям пробыл при Филиппе фон де Тастемара. Как и раньше, до суда, он помогал в правлении. Разве что тогда его впереди ждала целая жизнь, длинная и счастливая, а сейчас он оборачивался и глядел изнуренно назад — все осталось там, за спиной. Тело его уродовалось, скрючивалось, и от прошлого Уильяма только и остались, что синие глаза на белом лице, которое, как проплешинами, облеплено чешуей. Длинные волосы частично выпали, и на черепе висели отдельные пряди. Пальцы изломались. Сами ногти огрубели, почернели, чем напоминали когти. Ходить Уильям мог, мог даже ездить на лошади, хоть и с трудом, однако каждому открывалась неестественность его движений.

В один из дней, когда он стоял у окна, сгорбившись, позади него раздался голос. Однако Уилл смотрел скорее не во двор, а в себя, поэтому не ответил.

— Уильям… — еще раз окликнул его Филипп.

— Да? — он пришел в себя.

Старый Филипп находился за своим любимым столом. Одет он был в свое зеленое котарди, седые его волосы обхватывала лента, а сам он хмуро читал письмо от Галления, с которым последнее время все чаще и по-дружески переписывался. Отложив бумагу, он поднялся из кресла и приблизился. На лице его читалась озадаченность:

— Галлений написал. Месяц назад всю южную королевскую семью, в том числе и самого Элгориана, жестоко убили. Королеву Каргону, по его словам, изнасиловали, придушили и вывесили нагой из окна башни. Спасся только сын Элгориана — младший Саддак. Он бежал через залив к императору Глеофа. Там Галлений с ним познакомился и узнал, что Саддак просит вернуть ему трон.

— А каков этот Саддак, не писали? — ответил отстраненно, точно издалека, Уилл. — Должно быть, самый добродетельный и верующий из всех сыновей?

— Ты думаешь, это Фойрес? Или Фойрес сейчас в новом короле Юга?

— Скорее всего, джинну хочется династию священных королей, молящихся лишь ему. Он в Саддаке. Больше негде, — отозвался Уилл. — И резня, кстати, устроена им, чтобы избавиться от бесчисленных отпрысков в очереди на трон. Неспроста же выжил самый набожный сын… Заметь… Или просто Каргона, довольно умная женщина, поняла суть своего супруга и не захотела с этим мириться? Но все равно джинны берут свое… Любые изменения они впишут в план. У них есть для этого все рычаги влияния.

Все произошедшее для простых людей было лишь цепочкой идущих друг за другом непреднамеренных событий. Но для тех, кто прознал про джиннов, как, например, Уилл, эта цепочка раскладывалась на продуманные эпизоды, выверенные вплоть до каждого действия участников истории.

Даже если происходила случайность, то ее подстраивали под какой-то большой план, довлеющий над всем миром.

— А к чему вообще Галлений написал вам об этом? Сообщает о войне? Или ему дали возможность блеснуть на поле боя? — поразмыслив, уточнил Уильям.

— Местные военачальники ему не позволят. Трясутся за свои места. Если император все-таки развяжет войну в помощь Саддаку, то скоро ко мне прибудет гонец от него. Меня обяжут предоставить конницу. И я предложу Галлению встать в ее главе. Он талантлив и опытен, заткнет за пояс всех местных военачальников, — с одобрением произнес Филипп и добавил, раскрыв свой замысел: — А мне не придется ехать в Глеофию и общаться с этим императорским кабаном.

— Хм, правда ли, что император так отъелся, что напоминает одетую в шелка пузатую бочку? До меня доходили слухи, будто его как-то выкатывали из зала, где он и уснул во время пира от вина и еды, обрыгавшись между делом.

В презрении граф качнул головой:

— Не собираюсь в том убеждаться! Я повязан с императором договором, который подписал много лет назад у Балготта, но под знамена императора меня не затащат. Ладно, со своими проблемами я разберусь сам… В крайнем случае попрошу Горрона, он не откажет. Сейчас же давай поговорим, Уильям.

— Я тебя слушаю, Филипп.

— С каждым днем в тебе все меньше тебя. Недолог тот час, когда ты перестанешь быть Уильямом, но станешь как Генри или дорвурдская бестия.

— Это произойдет нескоро, — голос Уилла звучал эхом. — Пока я в ясном рассудке и даже припадков или видений не происходит.

— Пока да… Но в итоге это случится, — сказал граф.

— В таком случае я доверюсь тебе. Ты покончишь со всем, чтобы не пострадали ни замок, ни город, — Уильям устало вздохнул.

— Да что с тобой? Я не об этом! Плевать на замок! Камень всегда можно поставить заново. Ты что, не понимаешь? Тебе не место в человеческих жилищах, в стесняющих тебя стенах. Тебе нужно отыскать Дейдре, пока ты не забыл сам себя. Ты упоминал, что чувствуешь, где она. Найди ее! Поговори с ней искренне.

— Не собираюсь! — отрезал Уилл.

— У тебя нет выбора! — напирал граф.

— Есть! И я его сделал! Дейдре мне ничем не поможет.

— И уж тем более не помогу тебе я! Ты думаешь, я жажду стать твоим палачом? Не для того я вытаскивал тебя с Юга, чтобы потом глядеть в твои опустевшие глаза и окунать руки в твою кровь! Достаточно с меня всего… Перед тем как сойти с ума, Генри где-то долго бродил и только потом принялся искать Дейдре, которая осталась человечной спустя века. Тебе нужно сделать то же самое, пока не поздно!

— Это я от тебя слышу? От тебя? — Впрочем, Уильям умолк, не в состоянии поверить.

Граф склонил седую голову и на удивление смиренно произнес:

— Это будет самым правильным решением в сложившейся ситуации, Уилл.

— Передо мной точно грозный и непоколебимый Белый Ворон? Упрямец, об лоб которого раскалываются камни? Тот, кто объявил войну самим джиннам, не побоявшись? — поразился Уильям. — И теперь он собирается завершить план джиннов, таким образом став их соратником⁈

— Я воевал, чтобы отстоять свое, — продолжал кротким голосом граф. — Вся наша жизнь, Уильям, — это череда войн с короткими передышками, но никогда я не развязывал войны без цели, ради утоления жажды крови или тщеславия. От этого меня предостерегали еще отцы. Даже выстели я землю трупами, я ничем тебе не помогу. Генри был добросердечным, но изначально слабым. Сродни плохо выкованному клинку с трещиной, который сломался в самом начале боя. Ты сильнее. Ты не сломаешься. Но тебе нужна помощь.

— Ничего не получится, Филипп! — качал головой Уильям. — Если ты так настойчиво меня выгоняешь, я исполню твою волю, но потом вернусь ни с чем.

— Возвращаться будет некуда.

От этих слов Уильям в потрясении оторопел. Он бросил быстрый взгляд на стол, где лежали письма от Галления. И все понял. Все эти годы Филипп то приглашал Галления к себе, разъезжал с ним по графству и показывал свои земли и конюшни, то отправлял его в потасовки с какими-нибудь местными разбойничьими шайками, проверяя в бою, постоянно переписывался, когда гость возвращался в Глеофию. Значит, неспроста. В Галлении он видел не только родственную душу, но и преемника.

— Я не прогоняю тебя, а отпускаю, Уилл, — произнес старый граф. — Для меня скоро все закончится, потому что нет возврата после того, что я делал. Но для тебя, Уильям, все не закончено, пусть ты и считаешь иначе.

— Отпускаешь⁈ Филипп! — не выдержал Уильям. Потом резко умолк и продолжил потускневшим голосом: — Филипп… Чего угодно я от тебя ожидал услышать, но не такого… Черт, да что с этим миром происходит?.. Ты взял с меня клятву жить дальше, а сам…

Уронив голову, он уставился на недавно отшитые и еще поскрипывающие перчатки, в которых пальцы казались длиннее человеческих. Там, за окном, кипел жизнью город Брасо-Дэнто, а во дворе о чем-то препиралась прислуга, но Уильям не обращал на это внимания, пока наконец не положил руку на плечо рядом стоящего друга. Тот ответил тем же. Наступило время прощаться.

* * *

Всякая необычная история, как плохая, так и хорошая, начинается прежде всего с необычной встречи. Однако заканчивается она всегда расставанием с теми, кто стал близок, причем это расставание часто преисполнено печалью и пониманием, что жизненным путям больше не суждено пересечься.

Когда Уильям с Филиппом покидали Брасо-Дэнто и проезжали городские ворота, Уильям ненадолго приостановил коня.

Он поднял глаза к полукруглой арке, на которой рука каменотеса, сохраняя выверенность и чистоту линий, выбила ворона. Камень был светло-серый, и, казалось, распахнувший крылья ворон, которому до́лжно быть иссиня-черным, на самом деле белого цвета. Губы Уильяма сложились в улыбку. Почему он раньше не замечал этих символов?

Филипп терпеливо дождался, пока его друг мысленно попрощается с городом, — и они продолжили путь с небольшим сопровождением.

Так они и ехали между полей, где уже горела золотом пшеница, мимо дремлющих мельниц, и тени ползли за ними следом и удлинялись.

Солнце заходило за горизонт.

Оставив сопровождение у развилки, Филипп и Уилл свернули на небольшую проселочную дорогу, которая вилась сквозь осиновую рощу к деревне. Стволы заслонили их от любопытных глаз. То и дело в густой траве вспыхивали светлячки, так что притороченный к седлу фонарь не пригодился.

Впереди была небольшая поляна. Только Уильям спешился и собрался скинуть с себя длинный плащ, что скрывал уродства, как его одернул Филипп. Чуть погодя заскрипели несмазанные колеса. Спустя пару минут с той же стороны, откуда пришли путники, показались крестьяне, чью телегу тянула костлявая кобылка. Они явно спешили в деревню. Заметив силуэты богато одетых господ, а затем, прищурившись, и герб ворона, они в почтении попадали на колени.

— Еще кто остался на поле? — строго спросил граф.

Крестьяне замотали головами.

— Мы ж последние… — пролепетали они. — Домой, к женам и ужину идем, господа…

— Тогда прочь отсюда! Скажи своим, чтобы никто в рощу до утра не заходил. А то повешу!

Устрашенные крестьяне залупили лошадь по тощему крупу лозиной, и она, обреченно уронив морду, потащила за собой скрипящую, точно гарпия, телегу.

Филипп и Уилл стояли молча, пока снова не остались наедине. Они поглядели на тропу, за поворотом которой пропали крестьяне. Охриплые голоса вдалеке стихли.

— А этим все равно, что происходит с миром и какие войны разгорятся за горами, — заметил Уилл задумчиво.

— Простой народ всегда живет простыми чаяниями, — ответил Филипп. — Мы закончим свою жизнь, мир обратится в пепел, рощи этой не станет, а они все будут продолжать понукать тощую кобылу, чтобы поспеть быстрее к ужину. Простолюдины… Что с них спрашивать…

— А потом я слышу от тебя, что ты не склонен к философии…

— Это не философия, а простое понимание жизни, — не согласился граф. — Плащ не понадобится? — спросил он, принимая верхнее одеяние и скатывая его в валик.

— Нет, с ним перекидываться нельзя. Нужно, чтобы одежда прилегала как можно плотнее.

— А с плащом что будет?

— Не пробовал… Интуитивно отторгается… Я всегда прятал его под ветвями. Любая одежда — пожалуйста, да и то почему-то пока не получается делать ее новой. Такая же потасканная выходит… А вот с плащами и широкополыми шляпами никак.

В роще застыла тишина. Все тонуло в ночи.

Разматывая шаперон, отчего обнажилась уродливая голова, лишь частично укрытая волосами, Уильям поглядел на стоящего рядом графа и признался:

— Знаешь, Филипп, в один момент мне показалось, что я набрался опыта и разобрался в тебе. Ты представлялся мне грубым, как простой тесак, воякой. Делаешь что должно. Не думаешь, о чем не следует. Все в твоей жизни однообразно, подчинено правилам и заветам предков. И после всего… Ни с кем я так не ошибался, как с тобой… Не знаю, где только в тебе сокрыто это странное понимание, как поступать порой вопреки всему. Нет этого понимания ни в заучивающих мудрые асы паломниках, ни в поэтах, воспевающих героев и мудрых правителей, ни в самих правителях, вокруг которых с детства вьются толпы наставников, ни даже в философах. Разве что кроме одного, с которым я дружил. Но и он был большим исключением из всех прочих якобы философов, которые премудростью, может, и владели, но пользоваться ею не умели. Так откуда в тебе взялась мудрость, если ты этому не учился?

— Ты пытаешься увидеть то, чего нет, — улыбнулся граф.

Они подошли друг к другу, крепко обнялись.

— Прошу тебя напоследок, Филипп. Не упрямься сильно с императором, не разрушай это хрупкое перемирие. Тогда и графство будет процветать, и мир обещан.

— Позаботься лучше о себе, — ответил Филипп, зная, что еще не раз испытает терпение джиннов. — Найди Дейдре!

— Она мне будет не рада, но ничего не поделать, — сказал Уильям.

Густая ночь уже была над Солрагом.

— Достаточно ли темно, чтобы меня не увидели твои крестьяне? — Уильям вгляделся в облака над головой.

— Достаточно, — кивнул граф. — Прощай.

Еще раз обнявшись, в последний раз Уильям зашагал к середине поляны, прочь от старого графа, который держал за узду двух лошадей. Обернувшись снова, Уильям постарался запомнить сухощавую фигуру, зная, что больше не увидит. Потом облик его потерял четкость, как отражение в старом зеркале, свернулся в ком, почернел и развернулся большим телом, отчего земля под ним осела. Хлопнули крылья с такой силой, что деревья разошлись волной, потеряли часть листвы, затрещали ветвями и натужно заскрипели стволами. В испуге лошади заржали и забились, но Филипп удержал их крепкой рукой. Оттолкнувшись от земли, иссиня-черный дракон поднялся над рощей, отчего под его крыльями деревья вновь постелились, подобно степным травам под могучим равнинным ветром. С каким облегчением вздохнула земля, когда ее покинула такая громада. В конце концов огромный демон с разметанной гривой слился с ночью, подходя ей по цвету; пышные облака сошлись, скрыв его.

Еще долго Филипп вглядывался в небо. Спустя время хлопки отдалились в сторону восточных гор. Ветер, порожденный крыльями, стих. Деревья с поредевшими кронами вновь стали неподвижны, как им полагается. Все смолкло. Граф Тастемара повел лошадей за собой из рощи и вернулся к поджидающей его гвардии.

* * *

Поутру Базил, управитель замка, обходил этажи, проверял работу слуг. Дряхлый, а оттого согнутый, с трудом передвигающий ногами, он очень походил на своего деда Него, разве что характером был спокойнее и добрее, чем порой пользовалась прислуга, чтобы поменьше и полегче работать.

Связка ключей в его руках громыхала на весь замок, так что слуги, давно уже к этому звуку приученные, делали вид, что вовсю трудятся, когда он шел неподалеку.

К тому моменту, когда Базил шаркал ногами, путаясь в мантии, переодевшийся после поездки граф покинул покои и спускался по лестнице. Навстречу ему поднимался, тяжело дыша, управитель.

— Базил… — вспомнив кое о чем, граф обернулся на лестнице.

Управитель не услышал.

— Базил! — голос графа стал громче.

— А? Что такое, господин⁈ — старик обернулся и вытащил тощую шею из плеч, где она постоянно пряталась. — Чего прикажете?

— Ключи от запертых покоев у тебя?

— Кхм, это вы про какие покои? Про «те»?

— Да. Моей супруги и моего сына, — подтвердил граф.

Дряхлый управитель приблизил связку с ключами к облюбованным морщинами глазам, принялся перекидывать ключи по железному кругу, выискивая нужные.

— Да вот они, господин… Всегда при мне, хоть и заржавели слегка…

— Займись сегодня запертыми покоями. Замени сгнившую мебель, выброси одежды и постельное. В общем, приведи все в порядок, чтобы можно было принимать гостей.

Граф Тастемара уже прошел было мимо по лестнице, как ему вслед спросили испуганным голосом, дрожащим от готовых излиться слез:

— Господин… — Базил расплакался, как дитя. — Мне прибрать перед вашим отъездом в Йефасу? Вы передадите дар, да? Мы останемся без вас? Как же та-а-к…

— Передам, но не так скоро, как ты думаешь, — успокоил его граф. — Просто подготовь комнаты. Негоже им простаивать.

Столь же быстро слезы высохли, и Базил с надеждой уточнил:

— Так вы пока с нами?

— Пока да. На твои годы хватит… — улыбнулся граф.

— А где уважаемый Уильям фон де Аверин, который уехал с вами вчера вечером? — Старик похлопал глазами, огляделся на лестнице, точно Уильям должен стоять рядом.

— Он отправился в долгий путь. К слову, прибери и его комнату. Будь добр.

Граф спустился по лестнице, пропал за поворотом.

Управитель Базил Натифуллус присел на стертую веками ступеньку, положил связку ключей и опять разрыдался, вытирая рукавом лицо. Разрыдался он уже от облегчения, став слишком чувствительным на склоне лет.

— Базил! — донесся повелительный голос снизу. — Прекращай вести себя как малое дитя! Приступай к обязанностям! И не давай послаблений слугам!

Базил еще некоторое время рыдал, позволив себе такую слабость, затем высушил морщинистое лицо тем же рукавом и поднялся. Шаркающей походкой он побрел наверх, чтобы отпереть двери, которые так долго стояли запертыми, что не поддавались. Пришлось позвать слуг. Базил провозился до самого вечера, и слуги только и делали, что выносили старую мебель, которой граф пользовался несколько веков назад, когда еще были живы его жена, сын и внуки. Всю комнату вычистили и вымыли от толстого слоя пыли. Лишь единожды граф поднялся, чтобы осмотреть опустевшие комнаты со спокойствием во взгляде.