Спустя несколько лет

Перед менестрелем стояли блюда: несколько перепелов, свежие груши и яблоки из осеннего сада, мед позднего лета и кубок с хорошим вином. Взявшись за кубок, менестрель пригубил напиток, не сводя почтительного взгляда с седовласого графа.

В кресле на пьедестале сидел Филипп и подпирал кулаком заросшую щетиной щеку. На лице его застыло задумчивое выражение, и менестрелю оставалось лишь догадываться, какое у хозяина замка настроение и понравилась ли ему только что пропетая баллада.

— Ты ешь с моего стола, а сам кормишь меня выдумками? — наконец спросил граф. — Откуда там взяться дракону?

— Клянусь Ямесом, пою о том, что видел своими глазами! — заверил менестрель. — Наш корабль бросило на скалы. В тот момент, когда нас на волне поднесло так близко, что мы различали даже глубину трещин в камне, мы и поняли — на скале сидит нечто огромное.

— Много людей это видело? Зачем вы вообще плавали за пределы залива?

— Да все… Все видели дракона. Понимаете ли… Наше плавание оплачивал… — Гость надкусил яблоко. — Кхм… один богатый придворный при короле Кристиане. Вы слышали о том, что грядет? Предсказания о Конце Света?

Старый граф склонил голову:

— Раньше эти слухи распространялись лишь среди паломников, но теперь они нашли отклик и у знати. То один, то другой, воспринимающий их всерьез, пошлет корабль исследователей, наймет и матросов, и капитана, и записывающее все сопровождение вроде меня. Вдруг есть еще земля, о которой мы не знаем и где можно спрятаться от Конца Света?

И менестрель неуклюже рассмеялся, показывая, что он в эти слухи не верит.

— Но второй корабль разбился в том шторме, так что мы не рискнули плыть дальше, — закончил он. — Вокруг тех островов, особенно вокруг Песьего, Малого и Большого, такие течения, так крутит, что успех затеи маловероятен. К тому же… Думается мне, пора называть те острова Драконьими… Если, конечно, глаза меня не подвели… — Менестрель помолился, вспомнив ту ночь.

— Ты уже сказал, что другие также видели дракона, — Филипп внимательно посмотрел на побледневшее лицо гостя.

— Я не о драконе, точнее, не о большом. А о других, во тьме… Впрочем, мне, видимо, показалось…

Граф подался вперед и потребовал:

— Ну-ка расскажи!

Менестрель и правда был не уверен, поэтому для надежности выпил еще вина.

— Был шторм. Ветер выл, точно пес по мертвым… Нас в это время сильно швыряло из стороны в сторону, поэтому видели только то, что под носом. Или что молния высветит. И… — Увидев строгий взгляд графа, он торопливо сказал: — Они сидели на скалах неподалеку, на выступе, куда не доставала пенистая высокая волна. Это были дети… Двое… Они глядели на нас. Без одежды! Совсем голые! И они хохотали. Сквозь вой бури я слышал перезвон их смеха, будто им наша трагедия что представление, которым они забавлялись, как зрители, пока мы были лицедеями, — замялся менестрель. — Нас тогда понесло к большому дракону на скале… Извините, я не уверен, что действительно это было так…

Менестрель опять помолился, отер пот. В зале было жарко, осень походила на лето.

— И что было дальше? — спросил граф: — Говори, что видел!

— Ну, когда большой дракон пролетел над нами в сторону острова… Я помню эту страшную огромную морду, эти два огненных глаза размером с жаровни! Буря тогда ревела, будто поддерживая этого демона! Я посмотрел в то место, где дети… Их не было там. Скала опустела… Но мне почудилось, будто вспорхнули в небо две крылатых мелких тени. Граговская ночь!

— Ты никому не рассказывал об этих детях?

— Рассказывал, само собой, — признался менестрель, доев яблоко. — В Глеофии. Как же мне не рассказать все тому придворному, что платил мне? К сожалению, он не намерен отправлять следующую экспедицию. Да и кто в здравом уме поплывет мимо Драконьего острова? Так что, ваше сиятельство, я сейчас свободен. И если вы хотите послушать еще историю-другую, то я к вашим услугам.

Заметив, как хозяин замка призадумался, менестрель посчитал правильным поскорее доесть перепелов и допить хорошее вино. Он и не догадывался, что его длинный язык сослужил ему службу — не выложи он все в деталях придворному, не покинул бы Брасо-Дэнто — или даже этого стола — целым и невредимым.

В зал, где граф Тастемара беседовал с менестрелем, вбежал молодой управитель, уже не Базил.

— Ваше сиятельство! К вам прибыл граф Ройс Хромоногий из Офуртских земель!

Филипп приподнял голову, доселе опущенную.

— Даже так? — удивился он. — А какова причина прибытия? Где его гонец?

— Он прибыл без гонца.

— Хорошо. Раз без гонца, то веди его сразу сюда, без предоставления покоев и переодевания. А нашего музыкального гостя, наоборот, проводи до двери и дай с десяток даренов в дорогу.

Давясь вином, чтобы допить до дна, менестрель еще попытался напроситься на приют, но под взглядом графа сразу поник и потащился слегка пьяной походкой за управителем.

Зал опустел. Недолго седой граф походил по залу, тем самым выдавая внутреннее волнение, пока не вернулся к креслу и не уселся в него.

— Ох, дочь моя… — шепнул он, прикрыв лицо рукой. — Зачем ты передала свой дар такому топорному простолюдину, как этот? В нем ни почтения, ни ума. Вероятно, выведал каким-то образом, что в конце осени тут будет править другой Тастемара, потому и прибыл предъявить права на что-нибудь, на что изначально прав не имеет, но считает своим из-за жадности и недостатка ума.

* * *

Ройс, сын Йевы фон де Артерус, должен был войти в зал тяжелой, точно молот в кузнице, походкой, ведь он был крепок и широкоплеч, как лесоруб. Но появился из коридора ссутуленным, вяло таща за собой ногу. За это его и прозвали Хромоногим. Судя по всему, хромота его останется с ним на всю бессмертную жизнь.

Как бы то ни было, Ройс Хромоногий — в отороченном мехом плаще, пыльном от долгой дороги, — по-вурдалачьи поглядел на хозяина замка. Вместо полноценного приветствия он лишь едва поклонился.

— Зачем явился? — спросил граф.

— Прибыл гонец, — сказал Ройс.

— Куда? Какой гонец?

— Ко мне, гонец от императора Кристиана… — Похоже, Ройс вообще был не любитель и не умелец говорить больше пары-тройки слов.

Ройс умолк и сделался хмур. Он не знал, как говорить и что говорить в таких залах. Тут же он точно позабыл, зачем явился, и вскинул голову, с уважением рассмотрев, какой высоты потолки в зале. Его, привыкшего к крохотному замку и лесам, поражал такой простор. Филипп от этого хоть и поморщился, но виду не подал, лишь выждал и, только когда прошла примерно минута, а Ройс так и продолжал пялиться вокруг, как деревенщина, заметил с пренебрежением:

— Разве моя дочь не должна была воспитать тебя, Ройс из Офуртгоса?

Наконец гость сосредоточил взгляд на графе и буркнул:

— Моя мать хорошо меня воспитала.

— Я и вижу… — ухмыльнулся граф. — Ждать я не намерен. Говори, зачем явился? Император потребовал от тебя клятву?

— Да, — только и сказал Ройс.

Затем он потоптался на месте и, кажется, смутился:

— Но я приехал, чтобы… Ну… — Говорить речи длиннее приказов седлать коня Ройс действительно не умел. — Император Ямес… точнее Кристиан… Он прислал письмо. И в нем всякое писали. Что вы, э-э-э, будете передавать дар следующему вампиру, военачальнику империи Глеоф. И что мне надо явиться в Глеофию… — На его лбу появились складки от излишней сосредоточенности. — И принести вассальную клятву императору как первому сюзерену.

В зале повисло напряжение.

— Но бумажки императора мне что подтереться… — вдруг закончил Ройс.

— Что? — не понял граф.

— Я приношу вам клятву верности!

И, уже смущаясь, точно мальчишка, большой Ройс с трудом опустился на колени и склонил голову. Какое-то время он простоял покорно на коленях, а потом воздел взгляд к Филиппу.

— Чего ты хочешь добиться таким образом? — опять спросил граф куда жестче.

— Что непонятного? — буркнул басовито Ройс. — Мои предки, Хемарт, Хемарт Второй и Саббас фон де Артерус, преклоняли перед вашим родом колени… Вы всегда были сюзеренами, мы — вассалами. Мать рассказывала мне о добром многовековом союзе. А я чту мать. Когда ко мне явился гонец… Я лизать джинну, этой толстой свинье, сапоги не намерен! А вы… Если вас смещают силой, я выступлю за вас! Короче, я все сказал!

Филипп был искренне удивлен.

— Так что, принимаете клятву? — переспросил Ройс.

— Сколько у тебя воинов? Какой сейчас доход по тальям и проездным?

— С тысячу пехоты наберется. Конных с двести. Доход… С пятьсот золотых.

— Всего-то? Для такого графства, как твое, слишком мало.

Впрочем, это было много больше, нежели выходило некогда у Йевы.

— Если надо, вооружу даже стариков! Талью повышу!

— Надо не стариков вооружать, а готовиться к этому заранее! И следить за сборщиками налогов и казначеями. Говоришь, мать тебя многому научила? — сам Филипп вздохнул при этом. — Так произнеси полную клятву, как полагается.

Ройс поморщил лоб, вспоминая уроки из детства. Обучение его всегда тяготило, потому что он был дитя лесов, глуши и темных синеватых елей, под которыми дремали его вурдалаки, чьими глазами он видел. Ступи какое войско в его леса — и не станет этого войска. Но вот налаживать хозяйство Ройс Хромоногий терпеть не мог до зубовного скрипа. И даже бессмертие, коим наделила его мудрая любимая мать, не дало ему того, чего у него не имелось изначально.

— Я, Ройс фон де Артерус, потомок Йевы фон де Артерус…

— Фон де Тастемара, — исправил Филипп.

Ройс зажевал губу, но смирился.

— Йевы фон де Тастемара, потомка Райгара Хейм Вайра, потомка Саббаса…

— Ты пропустил Мараули, — граф был непреклонен.

Итак, клятву все-таки произнесли, пусть и с запинками и со злостью из-за этих запинок. Ройс был груб, прост, но, что удивительно, он действительно чтил традиции. И, в конце концов согласившись переночевать в замке — ему не терпелось уехать в тот же день и вернуться к своим лесам, — Ройс обошел весь замок вместе с хозяином. Он поковылял вниз, в подземные тюрьмы, поражаясь их размеру, потом вверх, где были другие тюрьмы, построенные еще первым графом, который, видимо, рассчитывал, что войны будут затяжными и плодотворными на пленников. Обошел он и кухню, где стояли огромные печи, на которых можно было изжарить целого кабана, и бани, и первый этаж, где жила прислуга, и второй, где находились кабинет и высокопоставленная прислуга: управитель, казначей, их семьи. На третьем этаже, зная от матери про закрытые навеки двери, он не обнаружил их следа. Все покои, кроме хозяйских, были подготовлены под приезд нового графа.

— А что с даром? — спросил после обхода Ройс. — Вас принудили передать его военачальнику Глеофа?

— Нет, — граф вел его по лестнице вниз. — Я передаю добровольно, так что по весне появись здесь вновь, чтобы принести клятву и Галлению, как полагается.

— Хм, хм, как скажете… — только и ответил Ройс и кивнул большой головой.

Следующим днем Ройс фон де Артерус, которому неуютны были раскинувшиеся на запад и восток поля, а милее сдавленная долина, его вотчина, покинул замок. Глядя, как он взобрался верхом и выехал за пределы замкового двора, как тяжело опустилась за ним и его сопровождением всего из двух вампиров решетка, Филипп покачал сам себе головой оттого, как сильно Ройс напомнил ему немногословностью Райгара Хейм Вайра и вместе с тем Саббаса фон де Артеруса, но уже нелюдимостью и преданностью. Почему он так долго не соглашался с тем, что потомки одного дара похожи друг на друга не просто так?

А потом Филипп подумал об Уильяме. Как бы Уильям ни противился плану джиннов, но не получится у души, долгое время сплетенной с другой душой и потом разорванной с ней, терпеть пустоту. Его с Дейдре союз был предопределен союзом с Вериателью. Раз кораблям позволили уплыть, Уильям не потерял ясности рассудка. Однако осталась ли при нем его память, задавался вопросом Филипп? Или это уже не Уильям? Размышляя, что произойдет с этим миром через пятьдесят, сто, а может, и двести лет, он пошел к себе в покои для отдыха. То, что грядут перемены, он понимал, но это его уже не касается. Ему хотелось покоя, который среди людей зовется смертью.

* * *

Спустя много лет

В этот жаркий удушливый день у дворца собралась вся знать. Толкаясь, смахивая пот со лба, все тянули шеи и приподнимались, чтобы рассмотреть легендарного южного короля, прибывшего к новому императору Глеофа. А посмотреть было на что. Сухой, как пустыня, скромно одетый, он походил скорее на паломника, нежели на величайшего и богатейшего человека в мире. Его и правда можно было счесть за простого путешественника с его опаляющим взором. На губах старца лежала добрая улыбка, придающая глубоким морщинам мягкость, но его глаза горели огнем — таким, что все придворные, стоило кому-то встретиться с ним взглядом, в почтительном страхе опускали головы. У каждого, кто видел эти глаза, появлялось чувство: они заглядывают в самую душу, видят ее насквозь со всеми пороками.

Старец прошел к распахнутым дворцовым воротам сквозь толпу, но перед ними развернулся и обратился ко всем:

— Почему опускаете глаза, люди и демоны? Вы встречаете меня учтиво, но мое присутствие вас страшит. Чего вы боитесь? Того, о чем все говорят? Поселившихся на острове драконов? Конца Света? — его голос был старым, но теплым и ласковым.

Он улыбнулся:

— Так не бойтесь этого, дети мои… — он обвел всех взглядом. — В нашем мире обитает очень много демонов, изначально чистых, но обросших пороками, которых они за собой не признаю́т. Гордыня. Гнев. Алчность. Безразличие. Они отдались этим порокам и вредят миру, прибирают невинные души к своим рукам и пожирают их, как волк — овцу. И потворствуют они тем, кто также лишен чистоты помыслов, чтобы посредством их возвышать себя и приносить в мир еще больше тьмы, — вдруг он посмотрел на придворного в толпе и спросил его, обращаясь вместе с тем ко всем сразу: — Так чем же закончится такой порядок вещей? Приведет ли он к всеобщему благу? Конечно же нет. Никогда не будет всеобщего блага при таком порядке вещей, и когда этот старый мир, точно одряхлевшая Анка, решит переродиться через Слияние, то он перенесет часть недугов и застарелых болезней в новый мир. Захотите ли вы вкушать мир, что похож на испорченное и червивое яблоко? Захотите ли вы власти темных демонов и их приспешников?

Придворный, с гордой осанкой и высокомерием в глазах, пристально смотрел, но не отвечал. Они со старцем обменялись взглядами — непокорный и горделивый против мудрого и пламенного, — и придворный, в котором притаился Гаар, в один момент вдруг заскрежетал зубами, отодвинулся в гущу толпы и пропал из виду.

— О нет, люди и демоны, вы не хотите этого! — даже не проводив его взглядом, старик простер к толпе руки в широком жесте. — И Фойрес не хочет этого, потому что желает всем блага. Фойрес желает чистоты и света! Так нечего бояться тем, кто несет в сердце истинную веру в Ямеса или Фойреса, что есть один Бог. Нечего бояться и тем, кто если и превосходит всех остальных, так не золотом и чином, а благочестием и хорошим нравом. Прекрасен тот человек, кто, сталкиваясь со злом, подчиняет его и не позволяет взять верх. Для таких Конец — есть начало Золотого века. Ни ложной веры, ни лживых пророков — не будет этого в Золотом веке. Только Единый и Светлый Бог. И драконы, как символ торжества разума и порядка!

Притихшая толпа внимательно слушала его, проникшись речами.

— Так чего страшиться вам? Победы над несправедливостью и темными демонами, не склонившими голову перед Светом и Богом? Очищения от грязи Священным Пламенем? Процветания и благоденствия для всего мира?

Из глубин дворцовых залов к южному королю вышел северный: молодой и веселый. Его сопровождали статный граф Тастемара, военачальник Глеофа, и герцог Донталь. Пока старец произносил свою пылкую проповедь, в которой невиданным образом сплетались человеколюбие, смирение и беспощадность, и толпа затаила дыхание, Галлений, наоборот, все больше и больше хмурился от услышанного, находя в нем противоречия.

— Так готовьтесь и готовьте своих детей к веку, где не будет скверны и порочных созданий, — закончил старец. — Только чистотой и светом мы добьемся того, что мир переживет очередное Слияние и восстанет из пеплоса Золотым веком! Именем Фойреса! Фойреса Пророчащего и Чистого!

И, склонив голову в почтении, он ступил во дворец, оставив придворных в раздумьях и с ощущением божественной наполненности, точно они прикоснулись к чему-то вне их понимания. Следом за двумя королями, старым и юным, последовал Горрон де Донталь, на губах которого блуждала загадочная улыбка, никем не разгаданная. Похоже, Горрон опять играл с самой судьбой, будучи непоколебимо уверенным в том, что в очередной раз пройдет через пламя живым и невредимым. Через время в залы дворца вернулся и Галлений, явно ощущающий, что всех ждут большие перемены и мир вскоре столкнется с огнем и демонами, которые до этого жили лишь в сказках.