Спустя три месяца

В тот день у Молчаливого замка скопилось множество телег. С них по очереди откидывали полотнища, чтобы достать мебель. От замка и к замку тянулись вереницы шкафов, сундуков, кресел, кроватей и прочего. Выносили все старое, чопорное и помнящее прошлых хозяев. Заносили внутрь резную изящную мебель, яркую, как заморская птица, чтобы создать впечатление, будто тут живет одинокий холостяк, любящий женщин и вино.

— Значит, это не слухи, — заметил Филипп, разглядывая повозки.

— А вы что думали? Что Горрон де Донталь не приложит свою руку и к убранству замка?

— Надо у него все и разузнать… Поторопимся…

Озадаченный Филипп тронул бока коня пятками, и тот, фыркнув, пошел к распахнутым воротам. Зеленела молодой листвой роща. Старик скинул капюшон. Волосы у него только начали отрастать, а кожа едва розовела и нездорово блестела на солнце. Сам он был худым и костлявым, подобно мертвецу. Только недавно он смог самостоятельно сидеть в седле, а до того его вез Уильям.

В весеннем саду возились слуги, засеивая полностью голый и выкорчеванный сад. Вывернутые деревья лежали корнями вверх, и с них сыпались комья земли.

Встретил прибывших незнакомый слуга.

— Вы к кому? — вышел он навстречу. — Гонец чьей воли вы? — Он не увидел на гостях дорогих украшений.

— Своей, — ответил Филипп.

— Вы к герцогу Донталю? — продолжал слуга, стараясь не глядеть на розовую кожу гостя.

— Он опять герцог?

— Конечно. Герцог Йефасский, советник самого короля Кристиана! Очень скоро Его Величество почтит нас своим визитом!

— Даже так? — вскинул брови Филипп. — Не терпится поговорить с ним. Доложи ему, что прибыл его родственник, граф Тастемара, да побыстрее. И проводи нас к нему без задержек.

Вскоре их провели через сад, который готовили к приезду короля. Каждый из слуг работал кто во что горазд, необыкновенно воодушевленный. Причем, как подсказал Филипп своему спутнику, слуги-то поголовно люди.

Затем гости прошли по высоким коридорам, по которым расхаживала пышно одетая старшая прислуга. Тоже человеческая. Шаги больше не отдавались эхом, а тонули во всеобщем гаме. Нынешний замок больше никогда не будет зваться Молчаливым. Назовется он теперь просто Йефасским, и в нем с шумом будут выплясывать на пирах так, что от топота ног трястись будет вся округа. Из хозяйственных комнат выбежала стайка хохочущих служанок, несущих светлое постельное белье, чтобы застелить кровати. Со стороны оборудованных под кухни залов доносились запахи жарящейся птицы. Из двери по пути следования Уилла и Филиппа выносили старые затхлые ковры, чтобы выбить их на улице. Следом за коврами и слугами показался и прижимающий накрахмаленный платок к носу Горрон, который до этого, видимо, чихнул пару раз. А за ним, точно хвост за павлином, потянулась свита из молодых вампиров, которые стелились за герцогом, едва не припадая к туфлям губами.

— А что, если заставить охотников настрелять цапель? Его Величество их очень любит! — предложил один, в ярко-красных шароварах. — Я бы даже сказал, что он их любит больше других блюд.

— Отдаю это на ваше попечение, виконт, — кивнул с улыбкой Горрон.

Виконт радостно кивнул и продолжил:

— А что с винами?

— Какие вина предпочитает наш король? Южное ли «Огненное»? Или «Шажжо»?

— Вы знаток в винах, герцог! — польстил виконт, поклонившись. — Как раз от них король и в восторге. А еще он не терпит сквозняков, мерзнет. Так, может, подготовить больше одеял и побеспокоиться о том, чтобы ему было тепло?

— Все знаете, виконт, — по губам Горрона пробежала обаятельная улыбка. — Вкладываю это в ваши руки. Вы справитесь, как никто другой.

Похоже, человеческая торопливость осадила этот замок, заполонила его весельем, предвкушением пиров и желанием показать себя. И если Уильям был к этому привычен, то Филиппа, как старика, чудные перемены настораживали. Горрон разоделся, будто самый настоящий глеофский аристократ: обшитые золотыми нитями узкие шаровары, высокие сапоги из телячьей кожи, такой же расшитый золотом желтый табард. Он надел маску изящного и изнеженного герцога, и, кажется, эта маска была ему по душе. Он сверкал белизной клыков, улыбался, и от него изливался сладкий запах розы.

К нему подбежал слуга, показал на гостей, и, увидев пропавших вампиров, герцог воскликнул:

— Ах, это вы… Как я рад!

— Неужели вы мне рады? — спросил Уильям, скрестив руки на груди.

— Я рад тому, что мы с вами теперь говорим, Уильям, на равных. Сколько воды утекло с последней наши встречи, правда? — произнес бодро герцог. Потом он посмотрел на обожженное и скуластое лицо родственника и пошутил: — Друг мой, что с тобой? Тебе не понравилось горячее южное солнце?

Он шагнул к Филиппу и заключил его в объятия, после чего заново уткнулся в свой надушенный платок в стремлении избавиться от запахов дороги и лошадей.

— Вас нужно переодеть! В лучшее! — сказал он с чувством. — Но для начала, раз у тебя, Филипп, стоит в глазах вопрос, предлагаю уединиться. Я расскажу вам все, что случилось с момента вашего исчезновения. Ведь всем хочется узнать, почему сюда едет сам король Кристиан, а я готовлюсь принять его со своей пышностью? И почему замок полон людей? И где прочие старейшины? Вы выслушаете меня, оба, и поймете, почему так. Пойдемте! А вы, почтенные… — обратился он к свите. — Я надеюсь на ваше участие. И не забудьте про вина!

* * *

Наконец Горрон вместе с одним слугой довел гостей до пещер. Те же стертые столетиями ступени. Тот же коридор, ведущий в темный зал под замком, где проходили всевозможные собрания и суды. Каменные двери с именами погибших в Кровавой войне старейшин были распахнуты настежь, выпуская тьму, которая уже не внушала священного трепета.

Поставив масляный светильник на пол, слуга убрался прочь. Граф с герцогом привычно присели на скамью, на свои места, в то время как Уильям только оперся о стол, но остался стоять.

— Зачем в пещеры? — спросил граф, оглядывая запустелый зал.

— Только тут осталась тишина. Я порой пользуюсь ей, чтобы поразмышлять над прошлым, настоящим и будущим. Место склоняет к этому, согласись, — признался участливо герцог.

— Расскажите же, как так вышло, что клан распался, клятва была разорвана, но замок продолжает стоять, а вы вновь герцог, да к тому же советник самого короля? — перешел к делу Филипп.

— Мне пришлось пойти на многое, чтобы спасти клан, — печально улыбнулся Горрон.

Гости молчали в ожидании объяснений.

— Соглашусь, выглядит подозрительным, что я принес вассальную клятву джиннам, с которыми мы вели ожесточенную войну. Но этому есть объяснение! Понимаете, в нас изначально не видели настоящих врагов… Мы неопасны для джиннов, поскольку более всего из всех высших демонов приближены к человеку. — Горрон переставил светильник на стол. — Но почему они ввязались в войну против нас? Похоже, их, конкретно Гаара, интересовало лишь наше умение переживать любые раны и исцеляться. — И он потянул носом воздух. — Уильям, вы уже все знаете сами, потому что больше не пахнете ни человеком, ни вампиром. И хоть держите губы сомкнутыми, думаю, острых клыков там не отыскать. Кто вы теперь?

— Продолжайте. Не отвлекайтесь, — сухо отозвался Уилл.

Горрон улыбнулся. Его улыбка была отеческой. Герцогу ясно виделось, что за долгие годы рыбачок сильно поменялся. Он сказал:

— Если быть точным, то с нами воевал лишь Гаар, а остальные джинны просто помогали ему. Назовем их уже джиннами, а не изжившими себя велисиалами. Времена меняются. Так вот… Контролировать Север и Юг легче с двух сторон, поэтому я предполагал, что Морнелий — джинн, как и Кристиан. Чтобы подтвердить догадку, я отправился к нему. Пообщавшись, выяснил, что вы, Уильям, во дворце и вас держат в качестве запасного варианта. Большего мне не объяснили. Я помог бы вам в ту ночь. Но… — Герцог вздохнул. — Я давал вам выбор, Уильям. Прими вы мою руку, я бы добрался с вами к Филиппу и спрятал. Получись у них с Генри, вас оставили бы в покое. Однако вы отказались… Сами… Мне поведали, что стало с вашей возлюбленной демоницей. Мне жаль… От всего сердца жаль…

Он склонил голову в знак сочувствия:

— Но разве я не предупреждал вас? Впрочем, что тут скажешь. Вы уже вкусили последствий. После того как обстановка обострилась и Филипп укрыл Мариэльд от взора Гаара, мне пришлось сделать вид, что я готов предать. А я никогда не предавал клан! — Горрон страдальчески улыбнулся, точно мученик. — Я вымолил у Гаара клятву для нашего спасения. Тебя, Филипп, не тронули, хотя собирались… Что было бы, не сделай я этого? Все мы прекрасно понимаем, что и тебя, и твою дочь, и весь клан убили бы. Ведь Гаар мстителен… При своей холодности от тоже живет страстями, как бы ни пытался демонстрировать обратное. Однако одержанная мной победа была не победой, а просто отсрочкой от погибели: клятву дали, точно бросили, без деталей и уточнений. Вопрос нескольких десятилетий, когда нас бы стерли с лица Сангомара. А кто убережет от мстительного джинна? — продолжал герцог. — Правильно, только другой джинн! Понимая, что у них нет предводителя, что не все относятся к нам с предубеждением, я переговорил с несколькими из них. Конкретно с Ямесом и Фойресом, которые, похоже, приходятся друг другу братьями или… двумя половинами одного целого. Они поведали, как произошло Слияние, как их Мать рассеялась повсюду. Этот мир не единожды переживал Слияния! Они готовятся к следующему витку! Ямесу не хватает сторонников, которых не сведет в могилу болезнь или старость, — пришлось примкнуть к нему в обмен на покровительство и защиту всего нашего клана.

— Зачем ему покровительствовать нам, если это настроит Гаара против него? — только и спросил граф, который доселе хранил хмурое молчание, давая герцогу возможность объясниться.

— Потому что они видят в нас сторонников при следующем Слиянии, а вот Гаар — нет, — пояснил герцог. — Я скрывал эти договоренности. Они бы не нашли поддержки в клане. Летэ слишком стар. Пайтрис слишком безразлична. Теорат слишком мелочен. Марко слишком неуступчив. Амелотта слишком обижена. Барден слишком недоверчив. А твои чувства к джиннам я понимаю и принимаю.

Филипп покачал головой:

— Мои чувства не имеют никакого значения. Раз вам удалось уберечь наш клан, то это стоило того. Надо полагать, что вас как нового главу избрали на всеобщем собрании?

— Какое собрание? О чем ты? — Горрон не смог сдержать улыбки. — Летэ мертв. Пайтрис мертва. Никому нет дела до клана! В тот же день, когда мы перебили и захватили в плен южан, Барден предложил мне заняться кланом. Причем даже не предложил. Скорее, пригрозил… Он помогает, но, скажем так, в пределах своего грозного характера, и норовит уехать. В твоем Солраге, а также в землях Теората Черного и Амелотты де Моренн уже мои наместники. Так, о ком я еще не упомянул? Марко пока здесь, и он не против моей кандидатуры. Ольстер во всем согласен с Барденом, но порывается передать дар кому попало, лишь бы передать его. Остальные… Ну, остальные ничего не возразили. Считай, единогласным молчанием одобрили… — И он развел руками.

— А клятвы на крови вы уже принесли? — граф забеспокоился, что все пропустил.

— Нет, Филипп! Клятвы не спасают от предательств! Такие, как Теорат, всегда найдут способ, сколько правил ни выдумывай. Если я направлю клан по старой дороге, то она опять приведет нас к обрыву, так что жить как прежде не получится.

Нельзя сказать, что Филиппа это обрадовало. Он не представлял, как теперь быть вне клановых законов, как договариваться со смертными людьми, которые доселе казались ему птенцами, выпадающими из гнезда и разбивающимися, так и не научившись летать. Разве можно жить, полагаясь на отношения с ними, а не на вампирский свод правил? Разве можно отказаться от тысячелетних обрядов и клятв на крови? Однако пусть сердцем он был не согласен, но ясным умом понимал, что Горрон де Донталь поступает правильно.

Выслушав, как Горрон прибрал к рукам золото пленников, часть которого не успел вывезти Теорат, получил выкупы и не только расплатился по клановым долгам, но и изрядно пополнил казну, старый Филипп поблагодарил его. Он поднялся из-за стола. На его лице читалась беспокойная усталость. И дело даже не в том, что он не до конца оправился после сожжения драконом, а в том, что утомился скорее душой, так что покинул пещеры Филипп в первую очередь, чтобы побыть наедине с собой и подумать над переменами в клане и мире.

* * *

Уильям и Горрон дождались, когда слуга проводит Филиппа из зала и пройдет немного времени. В глазах молчаливого Уильяма явно читалось желание поговорить, поэтому, будучи вампиром деликатным, герцог сидел и глядел на стены вокруг себя, чтобы убедиться, что их точно не услышат. Позже он поднял глаза на гостя, который развязно облокотился о стол рядом, и спросил:

— Что такое, Уильям? Вы хотите поговорить о чем-то?

— Знаете, — сказал Уильям, — все в вашем рассказе красиво, господин Донталь. Такого, как вы, благородного правителя, искреннего и доброго друга, не найти во всем мире. Я согласен с тем, что поступил глупо, не приняв вашу руку помощи во дворце Элегиара. Я — кузнец своих несчастий. Но ведь даже прими ее, я бы все равно погиб от вашей же руки.

— О чем вы? Не понимаю, — ответил герцог. — Почему вы должны были погибнуть от моей руки?

— Понимаете… Все вы понимаете… По вашим словам, вы стали сторонником Ямеса и Фойреса совсем недавно, но у меня складывается впечатление, что это длилось еще с давних времен… Как так получилось, что именно в вашем герцогстве Донт был один из входов в усыпальницу джиннов, где меня переродили обрядом? Веками вы не покидали этих земель. Правили ими. А в определенный момент отодвинулись от трона, отчего ваше личное королевство сразу попало к Ямесу. Помимо этого, вашими же усилиями Филипп вышел на тропу вражды с Мариэльд де Лилле Адан и получал от вас сведения, как поступать дальше. Сами же вы оставались в стороне, с чистыми руками, пока Филипп выполнял за вас всю грязную работу. К тому же Ямес не только не убил его, но и подсказал насчет сущности Мариэльд. Вы действовали с Ямесом, а точнее Фойресом, сообща, не так ли?

Уильям увидел, как герцог попытался воспротивиться, но не позволил ему:

— Подождите. Это еще не все. Все эти годы вы носите на безымянном пальце кольцо — символ родства с семейством Тастемара. Но ведь это непростое кольцо. Во время отравления на пиру вы скинули его. Оно разбилось. Теорат оказался неглуп и показал его магам. Те подтвердили, что его зачаровали. А если мы проверим ваше новое кольцо, — он бросил взор на похожее кольцо на пальце герцога, — не окажется ли оно таким же, а? Не прячьте руку, я стал чувствовать магию куда тоньше, поменявшись. С этим кольцом вы позвали на помощь, — Уилл склонился поближе к Горрону, нависая над ним. — Джиннов никто не застал, но это не значит, что их не было в замке. Однако вернемся к предательству Теората. Вы воспользовались им, причем так умело, что клан теперь полностью в руках Ямеса и Фойреса. К тому же не скрепляли родства кровью, чтобы принимать и исключать членов клана по своему усмотрению. Как удобно будет передавать преданным сторонникам Ямеса и Фойреса бессмертие, чтобы они исполняли чужую волю веками! Единственное, чего я не понимаю, зачем вы убрали Мариэльд де Лилле Адан и, судя по всему, Гаара? Чтобы поделить власть между собой? Или они помешали вам?

— Иногда совпадения просто совпадения, — Горрон улыбнулся.

— А иногда это результат умелых интриг, особенно когда интриганам тысячи лет и они знают в этом толк…

Горрон покачал головой:

— Уильям… Уильям… Все это следствие вашего пребывания во дворце… После такого интриги придумываются даже там, где их нет, а искренность принимается за актерскую игру. Я всегда был милостив с вами, вы важны Филиппу! Я был одним из ваших друзей. И ладно, если бы вы принесли доказательства. Так вы оговариваете меня одними лишь догадками, без подтверждения… Тем более я показывал свою память и нашему Филиппу, и Летэ, и они получше вас разобрались во всем.

— Обряд памяти не работает в отношении вас. Вы сами как-то упомянули об этом.

— Поясните-ка.

Улыбка герцога стала натянутой, как нить, грозящая порваться.

— После суда надо мной вы предлагали мне вкусить вашей памяти ради прощения Филиппа. Вы понимали, я откажусь. Просто вы любите надевать маску спасителя. Но тогда вы ненароком подсказали мне, что из памяти можно вылавливать только нужные воспоминания. Было такое? А ведь если освоить это умение, особенно когда в распоряжении сотни лет, то можно даже при Гейонеше показывать лишь то, что пожелаешь. Поэтому, когда я прибыл в замок с предателями, первым делом попробовал вашей крови. И, даже будучи мнемоником, я ничего не увидел, а то, что увидел, было столь наигранно, столь демонстративно, будто выступление самолюбивого лицедея на сцене. Даже для Мариэльд и Гаара вы исполняли свою роль, скрывая союз с Ямесом и Фойресом. Причем исполняли прекрасно, так что Гаар ни о чем не догадался.

— Вы рассказываете какие-то сказки, которые ничем нельзя подтвердить, — пожал плечами герцог.

— А сказку про таких, как я, тоже нельзя подтвердить⁈ — вспылил Уильям, подался резко вперед и ударил кулаком по столу. Глаза его запылали огнем и злобой.

Впрочем, сколь быстро он разгорелся, так быстро и остыл. Вспышки чувств стали при его нынешнем состоянии обычным делом, и он старался их контролировать, хотя они порой и прорывались, будто лава из вулкана. Его очертания всколыхнулись на миг, не дольше, обнажив нечто угольно-черное.

— Ты знал, что со мной сделали! — резко произнес Уилл. — Потому и пригласил нас в подземелье, где я не смогу обратиться! Ведь насколько я в своем уме, неизвестно, да⁈ Должно быть, ты надеялся, что я никогда больше не встречусь с Филиппом, а то и вовсе забуду о нем, как несчастный Генри почти забыл о своем прошлом!

— Почему же ты не рассказал Филиппу о своих догадках? — спросил герцог, чья учтивость также пропала.

Его собеседник отошел от стола и хмуро взглянул из-под бровей.

— Сделай я это, Филипп будет окончательно сокрушен тем, что ближайший его родственник, его любимый брат, которому он доверял даже тогда, когда верить никому нельзя, был предателем с самого начала, что этот же брат загадал желание джиннам и теперь прислуживает им. Ему придется противиться Ямесу и тебе, хотя меньше всего он хотел бы этого! У него не получится отказаться от участия в последней, самой кровопролитной войне против тебя и джиннов. Север расколется на части. Дальний Север пойдет за легендарным Тастемара, Белым Вороном, благодаря которому, собственно, ты и держал эти земли в узде. В последней войне примут участие старейшины, у которых еще есть честь: Барден Тихий, Ольстер Орхейс, Марко, Винефред, Сигберт и другие. И без шансов они падут в ней.

— Какая у тебя развитая фантазия, Уильям, — ответил Горрон, и губы его растянулись в уже куда более расслабленной улыбке. — Я никогда не загадывал желания джиннам. Но я согласен с тем, что не стоит тебе делиться с Филиппом такими невероятными и ничем подтвержденными догадками. — Он добавил участливо: — Брат устал и измучен… Больше всего я хочу, чтобы остаток жизни он провел в покое и конца этого мира не застал.

— Я сказал тебе это не ради твоего одобрения, — ответил Уильям твердым голосом. — А затем, чтобы ты знал. После смерти Филиппа, даже позабыв все, лица родных и друзей, твоего лица, Горрон, я никогда не забуду. Никогда! И последним, кого ты увидишь в своей слишком долгой жизни, буду я.

Высказавшись, Уилл взял светильник и оставил герцога в темноте. Он не боялся поворачиваться к нему спиной — его не посмеют тронуть.

— Так вы останетесь на пир, который я хочу устроить вечером? — вдогонку крикнул тот, чем подтвердил теорию о неприкосновенности.

— А как же король-джинн? — кинул через плечо Уилл.

— Он прибудет лишь послезавтра, поэтому вы избежите неудобных встреч с ним. Сначала я окажу почести вам как нашему спасителю и моему брату, которого почитаю.

— Раз вы пригласили, господин Донталь… — Уильям обернулся в последний раз, растянул губы в гадкой улыбке.

В ответ Горрон тоже улыбнулся, обаятельно, как привык, хотя краешек губ его и подернулся. Уже когда в пещерах воцарилась тишина, он некоторое время сидел за монолитным столом один, часто постукивая пальцами по камню. На лице его читалось явное беспокойство за себя. Уильяму он сделать ничего не мог как порождению Фойреса. Так что решил, что позже обязательно что-нибудь придумает. Отряхнув шаровары, он поднялся следом и опять стал по очереди примерять свои золоченые маски, каких у него скопились множество за добрые полторы тысячи лет.

* * *

В этот раз в том же зале, где недавно текла реками кровь, было поразительно шумно и ярко. Свет разливался повсюду: на столах бронзовыми канделябрами, в виде железных корзин с углями, в ажурных светильниках и даже в глазах герцога, сидящего во главе стола. О былой мрачности напоминали разве что черные с красной окантовкой гобелены под потолком, откуда их пока не сняли, хотя и они, если бы могли, наверное, выбелились.

Поверх столов разлетался веселый естественный смех. С грохотом отодвигались кресла и лавки. Постоянно падали ножи, которые затем поднимали и в спешке вытирали, чтобы попробовать очередное блюдо. А блюд было много. То жаренный с брусникой поросенок, то множество дичи, выложенной на золоченых подносах в виде горы и политой чесночными, виноградными и рыбными соусами. Для сладкоежек подготовили груши и яблоки в меду. Пили все в основном вина. То и дело звенели женские голоса, в которых чувствовалось желание увлечь и влюбить в себя. И для многих красавиц целью был Горрон де Донталь, благодетельный, одетый в украшенные золотой тесьмой пурпурные одежды.

Горрон оглядывал зал с острозубой улыбкой. Рядом с ним восседала и тоже складывала в улыбку свои чувственные губы прекрасная, цветущая, как вечная роза, Асска фон де Форанцисс. Кем она была для нового хозяина замка? Любовницей? Несомненно. Женой? Вряд ли бы ей позволили таковой стать даже при ее требованиях. Помощницей? Вполне может быть. В любом случае она удивительно ловко приспособилась к изменениям и, похоже, по погибшей родне сильно не горевала. Она всегда была такой: пустой внутри и оттого принимающей любое содержание окружающей ее жизни за родное.

За столом Горрона сидели несколько старейшин. В отличие от Асски и герцога, они чувствовали себя так, словно им эти перемены не по душе, если она еще осталась у них. Барден Тихий своей волосатой лапой сжимал кубок и зыркал на кровь в нем. Потом он зыркал на сидящих по бокам от него Уилла и Филиппа, пока неподалеку не поставили еще один подсвечник.

— На кой черт, — вдруг грохнул кубком ярл, — тут столько света, Горрон⁈ Даже больше, чем на том чертовом пиру! Чтобы все лучше видели твою самодовольную морду?

— Ладно тебе… — посмеялся герцог.

— Чего «ладно»? Темнее сделай! Вот уедем, там и будешь сиять своей физиономией! Понял⁈ Потом распустишь свой павлиний хвост!

Вытянув лицо, Горрон все же подозвал слуг. Несколько свечей на столе потушили. И все равно в зале осталось слишком много света. Да уж, доселе в этом замке подобного не случалось. Но с недавних пор он, зовущийся теперь просто Йефасским, распахнул свои двери и похвалялся шикарными пирами, подобающими королевским особам. Времена меняются, и перемены настигают даже такие ледяные, темные, пахнущие сыростью склепы, как этот, пусть самим мертвецам это не по нраву, а свет с шумом раздражают их. Как никогда ранее, замок напоминал обычный человеческий, хотя кубки некоторых гостей были наполнены вовсе не вином. Вампиры уже прочно обосновались на Срединном Севере, не скрывая своей сущности и позволяя себе открытые улыбки.

Ярл Барден, в своем котарди, сквозь которое рвалось брюхо, успокоился, когда к нему прислушались, и теперь сидел и разглядывал Уильяма. Тот посмотрел в ответ, потом вернулся к трапезе. Перед ним на столе стояла целая цапля, запеченная с яблоками, и он руками рвал ее на куски и отправлял в рот, запивая кровью и вином. Порой ярл опускал глаза и к ней. Брови его сводились в одну линию, и он будто размышлял: что же такое произошло в этом мире, что в замке даже бывшие вампиры теперь едят по-человечески?

Время от времени он зыркал и на слишком молчаливого Филиппа, у которого новая кожа отливала розовинкой в свете огней.

— Так кто тебя так обжег? — буркнул ярл.

— Пустынные жители на костре, — ответил Филипп.

— Недурно, мать его, тебя подпалили! — согласился Барден. — Я всегда говорил, что на Юг не надо нам соваться! Своих проблем хватает. Те же чертовы оборотни… Все жду, когда вылезут.

— А что с ними? — спросил вампир Марко, на котором висели, как на ветке, новая рубаха и шаровары, выданные ему в замке. — Пока не спустились с гор?

— Ни у меня, ни у Филиппа так и не показались. Черт разберет, куда они делись.

Он шумно выдохнул и махнул ручищей. Доконало его ожидание. Чуть погодя ярл все-таки опять добрался до Уильяма, невозмутимо жующего рядом с ним.

— Давай хотя бы ты расскажи, почему Филипп выглядит так, будто из него пытались в сыродутной печи крицу выплавить, а? Уж слишком сильно обгорел, причем со всех сторон. Вижу же, недоговаривает. А я терпеть не могу этого!

— Что вы хотите знать? С головы или пят засовывали Филиппа в костер? Был ли вертел? Или как долго продержали в огне? — поднял брови Уилл, отодвигая пустое блюдо. Его руки потянулись к следующему.

— Хамишь, малец, — рыкнул Барден.

— Малец у вас в штанах, — ответил Уилл. — Допытываетесь до правды за столом, но не рискуете пойти и узнать, куда делись оборотни. Только распинаетесь перед всеми о них.

Барден умолк. Прекратили беседу и соседи. Тишина затянулась. Потом, хохотнув в свою рыже-седую бороду, Барден хлопнул в порыве чувств Уилла по спине так, что того едва не переломило пополам.

— А я говорил, храбрости у тебя не отнять! — воскликнул Барден. — Оборотни… Сучьи отродья! Да я бы пошел, Уильям, и узнал, где они. Но сдохнуть от их когтей не хочется. — И он поглядел на Филиппа. — Да не томи. Ведь что-то случилось между захватом вас сраными южанами и схождением с трапа в Глеофии? И не южане тебя подпалили!

Его друг лишь качнул головой:

— От кого скрываешь? От меня, твоего старого друга⁈

Филипп и Уильям лишь переглянулись, но не ответили, решив сокрыть их общую тайну.

— Будем делать вид, что ничего не замечаем, что мы дубоумы, — с обидой пробурчал Барден и выпил крови. — А Теорат — подлец. Ты же слышал, что он до сих пор не пойман?

— Он что, не погиб в пустынях? — нахмурился старый граф.

— Как только ты пропал, Горрон отправил соглядатаев туда, куда должен был открыть портал маг. Они искали тебя. Не нашли. Зато нашли Теората в одном из южных городов, где он дожидался, пока у Шауни, которого он приволок, вырастет голова.

— Почему его упустили?

— Мне откуда знать? Уж мы бы с ним поговорили. Я б ему голову сам оторвал вот этими руками! — Барден поднял руки, которыми деревья бы ворочать. — Продавать своих соратников, как скотину, за монету на рынке… Надо его отыскать! Как и этого Арушита с дерьмовым цветом кожи!

— Не надо… — подал голос герцог.

— Надо! — пробасил ярл. — Если бы не наш рыбак, сдохли бы мы уже все. Я такого прощать не собираюсь!

— Надо сосредоточиться на том, Барден, чтобы выстроить новые союзы, которые и будут оберегать нас, а не бегать и карать старые. Теорат остался без сторонников. Без репутации. Без чести. И без золота, потому что, насколько я выяснил, южный король прибрал его к своим рукам и часть вернул Фаршитху, который и без нас обязательно найдет Теората, чтобы расплатиться с ним уже иначе. Арушита пусть никто и не видел с тех пор, но без Теората он ничего не сделает.

— Вот сам и займись этим, а не языком трепли! — обозлился Барден. — Ни черта не понятно в этой сраной жизни, что делать теперь. Раньше понятнее было. Те — враги, эти — друзья. Знай, гни свою линию! Мы так тысячелетия жили! А теперь вон как перемешалось, что свои же предают, а чужие — спасают! К чему это все? — Потом он посмотрел с уважением на Уильяма и опять с пренебрежением на Горрона.

— К переменам в мире, — ответил герцог.

Ярл Барден лишь исподлобья взглянул на него. Он всегда недолюбливал Горрона, и его воцарение ему не нравилось, пусть он и понимал, что герцог, пожалуй, единственный, кто не позволит клану развалиться до конца, отчего сам и предложил ему заняться этим. Однако, не желая видеть это улыбчиво-слащавое лицо, точно намазанное медом, над которым вот-вот закружат мухи, он обратил взор к бывшему рыбаку:

— А ты, Уильям… Чем займешься?

— Меня любезно к себе пригласил Филипп. Поживу у него, помогу с управлением землями.

— Насколько долго?

Уильям пожал плечами.

— И тут недоговариваешь. Почему выглядишь старше и ничем не пахнешь? Вообще ничем!

— Сам что будешь делать? — Филипп вмешался и перевел разговор на другую тему.

— Сговорились? Ну ладно. Пойду залюблюсь с южанами! Ведь так хочется! — И ярл недовольно зыркнул на притихших околоюжных господ. — Да глаза б мои их не видели! Вернусь к себе в горы со своими топорщиками. Порядки там наведу. Да и что мне еще здесь делать, когда Горрон всем заправляет? Мне главное, чтобы в мои горы не лезли, понимаешь? Оборотней хватает! Но их пока нет! Да и не позволю волосатому демонью бродить по моим поселениям! — Он грохнул кулаком по столу, осклабился клыками.

К ним присоединился рыжеволосый Ольстер Орхейс, ближайший родич ярла. Он подсел к пирующим за стол, но к кубку перед ним не притронулся. Поглядел только подозрительно на кровь, всколыхнул ее постукиванием пальца, нахмурился, как бы раздумывая, есть ли там яд.

— Пейте без опаски, — подсказал Уилл. — Яда нет.

— Ты проверил? — поинтересовался Ольстер.

— Нет, я больше не могу. Просто из этого кувшина наливали вашему ярлу. Яд бы уже подействовал, — сказал Уильям, в которого въелась привычка отслеживать, кто и откуда пил.

Ольстер хмыкнул в бороду:

— Благодарю. И за это, и за то, что спас нас. Я, конечно, собирался со всем покончить, но не таким позорным образом. Оно, знаешь ли, помереть хочется, но с достойным преемником. Ну и чтобы физиономия в момент передачи была подобающе благородной, кхм. Я тут чего подумал-то… — Он поскреб подбородок. — Пока ты тут, Уильям, надо показать доверенным вампирам эту… Как ее там… Веномансию.

— Вот еще, — мотнул головой Барден, неприязненно относившийся ко всему неизведанному. — Забудь об этой чепухе! Со мной на Север поедешь, там такого дерьма нет!

— Этому учиться не день и не год, а больше десятка лет, — улыбнулся Уильям. — Это Арушит самонадеянно считал, что чуть понюхал отравы из моих рук и стал мастером. Но если вам нужна лишь защита от таких ядов, как зиалмон и ксимен, чтобы пить кровь без страха, так я помогу. Вопрос месяца-двух. Правда, всегда нужно помнить: в любой момент могут обнаружить другой яд, к которому невосприимчивости уже не будет.

— То есть невосприимчивость только к определенным ядам? — Ольстер в этом совершенно не разбирался.

Ему кивнули.

— И правда дерьмо! — Ольстер махнул рукой. — Зачем мне тогда эта веномансия?

— Лучше отправляйтесь с ярлом на Дальний Север, — посоветовал Уилл, — куда, я вам гарантирую, веномансеры не доберутся еще долго. Наука, точно теплолюбивый цветок, не терпит необитаемых холодных мест, ее следует сдабривать золотом и подставлять под свет королевского покровительства.

— Дело говорит Уильям. Со мной поедешь! Не вышло со столькими преемниками, забудь о передаче дара! — рыкнул одобрительно седобородый ярл.

— Да что ж такое… — только и развел руками Ольстер.

Примирившись с тем, что жизнь не отпускает его из своих слабых, но многовековых объятий, он напился крови до опьянения и принялся танцевать. Вся башня содрогалась от грохота его ног и раскатистого смеха. Старый Филипп смотрел на него с пониманием того, что долго еще походит по этому свету развеселый Ольстер Орхейс, несмотря на все свои усилия получить обратное.

— Ты назвал ксимен и зиалмон, но не упомянул некую белую розу, хотя Гаар при обмене принес отравленные ею тела, — спросил вдруг Филипп, вспомнив. — А что такое белая роза?

— О белой розе не знает никто, кроме меня и Гаара, — объяснил Уильям. — Ее первооткрывателем был Вицеллий, мой учитель, чьи воспоминания присвоил Гаар, но, судя по всему, состав никому не передал. А я разгадал его, но унесу с собой в забвение. И знаете что? Нужно быть прежде всего не веномансером, а философом, чтобы разгадать состав, ведь ответ кроется в причине двойственности нашего мира, населенного демонами и людьми. Думается мне, рано или поздно какой-нибудь философ в ходе размышления задаст себе всего лишь один правильный вопрос о нашем мире. А там последует еще один вопрос. И еще один. Тогда его идеи разовьются, веномансеры применят их в своей сфере — и белая роза раскроет свой бутон. Но пока этого не произойдет, потому что от последних требуют лишь запоминать составы и вынюхивать яд. Поэтому Вицеллий и высмеивал их всех, лишенных широты мысли… — Чуть погодя Уильям добавил уже скорее себе: — Как жаль, что я не успел пообщаться с Вицеллием достаточно. Слишком поздно обнаружил, что он был одним из умнейших вампиров своего времени, а я его слушал только по поводу ремесла. И не больше.

Филиппа объяснение вполне устроило, да и не тянуло его к философии и веномансии, так что вскоре он говорил уже с Барденом о защите пограничных поселений от набегов филонеллонцев.

Уильям обозревал шумный зал. Вампиры и люди пировали бок о бок. Действительно, раздумывал он, они ладят, несмотря на то что их целью должна быть вражда. Ведь даже белая роза, опаснейший яд, состоит, как оказалось, из одного-единственного ингредиента — выкидыша от союза демона и человека. Не дано порождениям двух миров, Хорра и Сангомара, иметь потомство, если только речь не идет о некоторых видах демонов, склонных к оборотничеству, вроде мимиков и кельпи. Однако порой это происходит. В таком случае дитя погибает еще в утробе, будто природа пытается поскорее исправить свою оплошность. После соответствующей обработки его плоть, которую продают на черных рынках, становится ядовита оттого, что отторгаема всеми. Потому такой яд одинаково убивает и людей, и демонов.

— Выпьем-ка за нашего Уильяма! — по залу прокатился голос Ольстера. — Вот он, сидит за столом. И только благодаря ему мы тоже до сих пор можем пировать и любоваться закатами и рассветами!

Он опрокинул в себя кровь из кубка, жадно проглотил. К нему присоединились прочие в зале. Вот все кубки — золотые и серебряные — были подняты к потолку, и часть рубиновых напитков расплескалась на столы. Один лишь Горрон вскинул свой слегка — так, чтобы не отставать от празднества, но не более.

Пригубив крови, Уильям одобрил тост кивком головы. Еще долго он участвовал в пиршестве, словно и не угрожал ранее хозяину этого замка. В свою очередь, тот тоже делал вид, что все замечательно. Они оба, и Уильям, и Горрон, были умелыми интриганами, мастерами улыбок, комплиментов и бесед ни о чем, так что за весь пир никто не догадался, что спустя много лет они встретятся, чтобы один в ярости убил другого, проглотив живьем и отомстив за всех тех бессмертных, кто плясал на этом пире, в том числе за Бардена с Ольстером. В остальном пир был роскошный. Не уступал королевскому. Его участники обсуждали, как император Кристиан захватил весь Север, не трогая бессмертных вампиров. Остался лишь прибрежный Альбаос, куда уже идут войска. А еще поджоги городов вдоль гор прекратились. Уильям и Филипп не стали рассказывать, что в этих поджогах виноват, скорее всего, дракон. До сих пор история с Шуджиром была до того неясной и мутной, что никто не знал, что за существо напало на город, почему его убили фениксы и как оно вообще выглядело, ведь остались от него лишь белеющие под солнцем кости и чешуйчатые пластины. Да и те растащили как трофеи. Да и вообще, в легендах Юга драконов не было и в помине. Лишь северяне еще помнили о них и передавали знания детям в виде сказок и небылиц.

А еще этот пир станет для Уильяма последним, и дело даже не в том, что он пообещал Горрону воздать за все, а в том, что он начинал забывать. Что забывать? В том и дело, что он не знал. Когда они переплыли залив, он неожиданно для себя обнаружил, что не сразу припомнил имя собственной матери, а позже и некоторые другие имена поселян. Его тогда взяла оторопь, и он догадался: с ним происходит то же, что некогда, похоже, с Генри.

До самого утра Уильям успел переговорить и с пьяным Ольстером, который жаловался, что его пятого преемника убили, причем жаловался так обыденно, точно уже решил, что поживет все-таки еще — уж до того любопытны перемены в мире. Говорил и с ярлом Барденом, который рычал, как медведь в берлоге, но преемника Гиффарда принял и за спасение был искренне благодарен. Уильям приглядывался, как лицо Филиппа смягчилось после тягот, выпавших на их долю во время путешествия. Филипп фон де Тастемара пил понемногу и рассказывал соседям по столу о диком нраве южан и о верблюдах, о том, какие крошечные ноги у южан. Время от времени он погружался в раздумья: видимо, переживал за то, как теперь им быть. Все в этом вечере было беззаботным, однако умелый глаз различал разницу между говорливыми молодыми старейшинами и древними. Они были точно два мира, единые лишь благодаря длинному дубовому столу. Эти два мира сейчас одновременно и соприкасались, и точно нарочно разделялись. Молодые боялись смотреть на старых, а если и делали это, то встречали лишь отчужденные лица. На них самих взирали безразлично, как на пыль, что скоро рассыплется, — таково было отношение старейших, выживших после предательства. «Эти старики уже до того устали от всего, что им ничего не хочется, — думал Уильям. — Плевать они хотели на новых старейшин и на новый мир. Его уже для них не существует, как не существует подрастающих чужих детей для стариков, вспоминающих свои детство и молодость друг с другом и живущих за счет этих воспоминаний. Что для них спасение? Лишь отсрочка от смерти, которая позволит им умереть достойно. Как говорил Ольстер, благородно. Думаю, я вернул им долг за то, что они проголосовали за мою жизнь на суде. Я вернул свой долг им всем. В конечном счете джинны все равно победили, но пусть старейшины как можно дольше считают, что это не так».

Уже ближе к рассвету, когда тьма неотвратимо таяла, Уильям почувствовал: его глаза смыкаются. На него навалилась неприятная слабость, к которой он так и не привык до конца. Попрощавшись, он покинул зал, и стоило этому случиться, как Ольстер и Барден накинулись с расспросами на захмелевшего Филиппа.

В покоях, которые отвели гостю и откуда открывался вид на засаженный заново парк, было студено. Отослав слуг, Уильям в сумраке рассвета зевал и неторопливо, засыпая на ходу, переодевался. Когда он стаскивал с себя верхнюю рубашку через голову и поднял руки, рукав нижней опустился — и стало заметно черное пятно на локте, резко контрастирующее с белой кожей. Уилл замер, потом быстро разделся до конца и вгляделся. На руке пробивались сквозь кожу чешуйчатые пластины: гладкие и черные.

«Значит, одной памятью дело не ограничится. Не было ли так и с Генри?» — мелькнула у Уильяма мысль. Уронив голову, он опустился на постель и поддался думам. Что, если у Генри пустое демоническое сознание взяло верх не сразу? Где он пропадал все эти годы? Не искал ли исцеления? Затем Уилл поднес руки к лицу, прищурившись, но они пока казались нормальными. После схода с трапа в порту, когда ему стало дурно и они с Филиппом нашли уединенное место, все и началось. Тогда он в первый раз пережил обращение, долго не мог сбросить личину, как змея старую шкуру, и они потеряли почти неделю, пока он пытался вернуться к человеческому облику. После этого Уилл и начал все постепенно забывать. В полутьме он разглядывал всего себя, наплевав на сон. Пока ничего. Только на локтях прорвалась чешуя. Может, на этом все и закончится? Но что-то ему подсказывало, что нет. Слишком хорошо он теперь ощущал дрожание магии, отчего сразу понял: кольцо-то у Горрона де Донталя зачарованное. Так Уильям и простоял некоторое время, поглядывая то на резко зачесавшиеся руки, то за окно, пока мысли о том, как все повернулось, не обожгли его злобой, потом затухли, точно уголь, едва вспыхивая. После того как мысли уступили место холодящей пустоте, он прилег в ледяную постель, укрылся и уснул.