Пробравшись мимо ощетинившихся кустов, Филипп спустился с пригорка. Ноги скользили. Так же они скользили и много лет назад, когда сошел сель, а он мчался на биение сердца. И действительно, размеренный шум дождя донес до него одиночный стук. Филипп мотнул головой сам себе. Перед ним проносились картины былого. Снова стук, точно судорожный вдох того, кто тонет, погружаясь в толщу вод. Замедлившись, вампир прислушался, различил лишь тишину и пошел дальше. «Мы переносим прошлые образы на новые лица», — вспоминал он собственные слова, обращенные к сэру Рэю. Тогда он тоже верил, пока не обнаружил: ему все показалось. Надежда обманывает чаще всего прочего.

Чувствуя, как прибивает к земле ливень, он остановил свой шаг, потом ринулся назад — это затишье без стука сердца пугало его.

Филипп вернулся в пещеру в кромешной тьме, освещаемой лишь вспышками молний. Его обволок душный запах. Внутри царило зловещее безмолвие. Подойдя к камням, закрывающим труп, он еще постоял перед ними, чувствуя, что дышать вблизи почти невозможно. Посмотрел на руки — какие-то чужие руки — и принялся откидывать на пол камни с глухим стуком, и крупные, и мелкие, пока не увидел закутанного в одеяло мертвеца.

Мертвец не шевелился. А Филиппу опять почудился одинокий, с трудом вырвавшийся из груди стук. Он потащил мертвеца наземь с этой каменной «полки». Когда молния вспыхнула резкой, прорвавшей тьму пещеры, волной света, Филиппу открылось белое лицо, без намека на жизнь. Некоторое время он вглядывался в застывшие, но не испорченные разложением черты, думая, что ему мерещится. Однако мертвец был все равно мертв, как ему и полагалось. Не понимая, Филипп положил его на колени, коснулся свободной рукой своего лба и уронил голову, пытаясь обуять это темное безумие. «Я безумен… Безумен… Опять этот сель…» — думал он, помышляя, уж не разбить ли себе голову о стены, чтобы ничего не слышать. Увидь граф себя со стороны, сразу бы сообразил — лишился рассудка! То пугающее, давящее безумие легло на его неподвижное лицо, такое же неподвижное, как у мертвеца. Он продолжал держать тело, когда опять этот стук… Опять! А потом, пытаясь вернуть себе глас разума, с силой оторвав взгляд от этого лица, в котором он видел сразу нескольких своих убитых сыновей, Филипп приподнялся. Из-за этого приподнялся и мертвец. Изо рта вдруг заструилась густая черная кровь, причем толчками. Черная кровь лилась и лилась, пока Филипп уставился на это широко раскрытыми глазами. Он перевернул тело на живот для ускорения процесса. Уже разлилась озером кровь, источавшая этот запах, а сам мертвец судорожно вдохнул, как тот, кто все-таки вынырнул из объятий страшной реки смерти и без сил рухнул на берег. Сердце учащенно заколотилось. Наблюдая, как бессмертная кровь, которая сгнила, не затронув тела, покинула его, Филипп перевернул Уильяма, чьи веки задвигались, и отчаянно прижал к себе. А снаружи продолжал лить дождь, сокрывший громкие рыдания от всего мира.

* * *

Согретый костром Уильям лежал на циновке. Он так и не очнулся. Если бы не едва слышное дыхание и то опускающаяся, то поднимающаяся грудь, можно было бы счесть, что он так и не ожил, но Филипп хлопотал над ним. Он раздел больного целиком, омыл от черной гнилой крови. К ветвям, наломанным еще несколько дней назад, он докинул в огонь и мелкие шишки с куста, чтобы обдымить все и избавиться от гнилостного запаха. После Филипп склонился и осмотрел Уилла. Чернота, которая расползлась змеями по телу, начала бледнеть, хотя еще отчетливо виднелась. Ребра его торчали изломанными палками, а лицо казалось слишком рельефным из-за худобы, отчего глаза укрылись в тенях. И выглядеть Уильям стал старше, будто эти три дня смерти состарили его на десяток лет.

С наступлением утра черные вены почти пропали, а кожа едва порозовела, лишившись пугающей белизны. Казалось, жизнь постепенно вдыхает в Уильяма краски, но делает это слишком медленно.

После рассвета, ближе к полудню, многодневный дождь неожиданно закончился. В пещеру просочился слабый свет, и Филипп ненадолго выбрался наружу, чтобы собрать еще дерева для костра. Красные горы переливались мириадами лежащих на скалах капель. Воздух был сыр. Пахло мокрым камнем. Ближе к вечеру, когда темнота вновь сгустилась, но уже тихая, разбавленная лишь треском костра, оживший мертвец все так же продолжал спать.

* * *

На протяжении нескольких дней опекая больного, как наседка цыплят, Филипп поддерживал костер, видя, как Уильяму приятно тепло. Четырежды он резал свою ладонь, чтобы напоить кровью.

А позже он убедился, что остатки черноты целиком исчезли, и решил: Уильям скоро очнется. Однако вместо этого у Уилла воспалился изнутри рот. После прощупывания красных кровоточащих десен у Филиппа в руках остался клык, который вышел из своего лона, словно из пышной земли выдернули неприжившийся росток. Он с подозрением рассмотрел клык, затем обнаружил, что следом за ним уже лезет обычный зуб. Сам он провел языком по своим клыкам, ощущая жажду. Из-за исцеления множества ран жажда пришла раньше времени. За пару дней беспробудного сна у Уилла выпали еще один клык и задние заостренные зубы. Остальные пока держались. Разглядывая непробуждающегося Уильяма, Филипп все более понимал, что крови с его разрезанной ладони недостаточно: губы больного так же сухи. Тогда, стоило с неба пролиться недолгому дождю, он вернулся с набранной в ладони водой, напоил ею. Воду тот выпил не подавившись. А к исходу третьего дня, когда небо уже голубело над горами, лицо больного осунулось.

Взяв саблю и кинжал, Филипп покинул пещеру, предварительно подкатив к входу несколько камней, чтобы скрыть его. Уже посреди ночи он вернулся. Его плечо было разодрано до крови, бок пропорот, но туше на его спине это явно не помогло. Вампир пробрался в сухую пещеру. На пол упал огромный мохнатый демон, напоминающий мордой помесь кота и собаки — его имени Филипп не знал. Мех отливал красным под красную местность, а длинный хвост, как и уши, заканчивались пушистой кисточкой. Клыки у демона были длиной с мужской палец, белоснежные, острые, и когти так же смертоносны. На них осталась кровь того, кто принялся разделывать хищника, которому, когда он еще был жив, показалось, что под скалой идет слабая добыча, хотя та добыча прекрасно слышала каждый шаг хищника и поджидала, притворяясь беспечной. Вскоре шкура сушилась на сделанной наспех из ветвей сушилке. Мясо жарилось на вертеле. Редкий жир капал в костер, отчего огонь шипел голосом погибшего кота. Сам Филипп, понимая, что, вероятно, у него не будет возможности выйти к людям, сосал из сырого мяса кровь и облизывал пальцы.

Как только граф расправился с тушей, он вышел под ночной дождь, стянул рубаху и омыл раны от когтей. Не думал он, что демон будет так быстр, но и демон не предполагал, что добыча окажется бессмертным хищником.

Перед Филиппом раскинулись красно-бурые горы, почти черные от дождя. Вспоминая байки о Юге, Филипп позволил себе слабую улыбку и направился к ближайшей реке, где обнаружил глину. С куском он вернулся к костру, где его старые длинные пальцы слепили чашу. Он принялся обжигать ее в костре.

* * *

Очередной дождь прекратился к утру, и Филипп вышел наружу. Видя чистое, без единого облака небо, он разложил костер снаружи. Пока граф возился с огнем, до него донеслись шлепки босых ног. Из пещеры Уильям вышел завернутый в льняник, щурясь от еще яркого осеннего солнца. Лицо его выражало непонимание. Он оглянулся, и недоумение сменилось хмуростью. Затем он заметил Филиппа и направился к нему, спускаясь с пригорка еще слабыми ногами.

— Садись, — Филипп указал на камень.

Уильям послушно присел.

Ему дали в одну руку глиняную миску с набранной в нее дождевой водой, а в другую вертел с кусочками мяса.

— Что это… — шепнул хрипло Уилл. Руки его тряслись от тяжести чаши и вертела.

— Ты забыл за долгие десятилетия, как выглядит еда? — вскинул брови Филипп. — Так пора вспоминать. Ешь!

Но больной не откликался.

— Я давал тебе кровь, — объяснил Филипп. — Ее хватает лишь для того, чтобы утолить жажду, но не голод.

— Какого черта здесь происходит?..

— Все позже! Сначала попробуй, сможешь ли есть. Ты слишком слаб для дороги к порту.

Еще некоторое время Уильям глядел на вертел, сделанный из прута, и принюхивался. Пока не коснулся пальцами своих растущих зубов. Острых клыков больше нет. Тогда он едва надкусил мясо, проглотил, но его моментально стошнило наземь.

— Еще раз, — настоял Филипп.

По своей многолетней привычке брюхо отторгало любую твердую пищу, пока все-таки не приняло ее, без позывов к рвоте.

С хмурым видом Уилл неторопливо принялся есть.

— Мы все знаем, что, со слов джиннов, у них не получилось с Генри, — предположил Филипп. — Ему уготовили смерть через несколько десятилетий. Скорее всего, тебя настигло то же, что и его, но ты ожил, хотя дар в тебе погиб.

— Как долго я был мертв? — только и спросил Уилл.

— Три дня, — ответили ему.

— Что же это… Почему, когда жизнь для меня стала тем открытием, от которого хочется избавиться, я вдруг не смог ничего сделать… — произнес Уилл тусклым голосом. — И почему надо мной так поглумились?

После трапезы он поднялся. Его покачивало. Будто не желая видеть что-либо вокруг, он вернулся в пещеру. Там он присел на камень и обхватил голову в раздумьях, пока его бедра укрывало одеяло. Затем он посмотрел на место своего захоронения, понимая, что Филипп был около него даже после смерти на протяжении нескольких дней. Его это, кажется, только опечалило. В Уильяме не чувствовалось ни подъема духа, ни толики радости оттого, что смерть взяла его в свои объятия, чтобы тут же отпустить. Жизнь так и не вдохнула в него до конца краски, и он ходил тусклый, блеклый, как картина, которую долго хранили в подземелье.

В состоянии апатии он прилег на циновку и, укрывшись одеялом, уснул, перед этим немного рассмотрев сохнущую на расставленных ветках шкуру.

Проснулся он уже посреди ночи. Присев и укутав свое нагое тело одеялом, чувствуя, как силы возвращаются к нему, он побрел к свету снаружи. Все за пределами огня, у которого сидел Филипп, а также сама пещера, откуда вышел Уилл, сокрылось в темноте, почти непроницаемой взору, так что Уильям понял: зрение у него теперь человеческое, а не вампирское.

Он присел, посмотрел на шкуру, которую перетащили поближе к входу.

— Вы хотите сказать, я ел сираниса? — спросил он.

— Ага, вот, значит, как его называют… — ответил Филипп. — Ни разу не слышал о таком демоне.

— Сиранис очень редкий. Причем настолько, что когда его пожелал заиметь один из членов королевской семьи — некий Фитиль, — то его не добыли даже за сотню золотых сеттов. А ведь желающих было предостаточно. Впрочем, пропало их в этих горах тоже немало… Говорят, он имитирует любые звуки, вплоть до женского сладкоголосого пения, дабы заманить и напасть так, как ни один хищник не способен. Вы обнаружили его след? Или он пытался завлечь вас женским пением?

— Нет, это было лошадиное ржание, — улыбнулся Филипп. — Но уж его-то я отличу. Наслушался за долгие годы. Чтобы не бегать за сиранисом или как там ты его назвал, я подставился, а он прыгнул. Не так уж он и быстр, хотя голос действительно похож. — Он поправил рубаху и заключил: — На этом Юге даже дикие демоны не умеют вести себя прилично в отношении других демонов.

— Почему-то я так и думал — в россказнях любят всё приукрашивать… — голос Уилла звучал отстраненно. Думал он точно не о сиранисе.

Филипп отечески похлопал его по плечу.

— Поспи еще. Тебе надо набраться сил, — сказал он. — Скоро шкура окончательно просохнет, и, раз она такая дорогая, продадим ее на тракте, расплатимся за лошадей и проезд через залив. Нам пора домой, Уилл.

Ближе к полудню, выспавшись и наевшись, Уильям оделся и обулся. Ему вернули его пустынный кинжал, и Уилл с интересом рассмотрел его, вспомнив слова Халлика. Он последовал за Филиппом, который взвалил свернутую шкуру и тюк на свои плечи. Они покинули пещеру, ставшую для обоих как воплощением страшнейших кошмаров, так и освобождением от них. Солнце стояло высоко. Вскоре они уже двигались по тракту — на север. У Уильяма больше не было бессмертной неутомимости, так что им пришлось сделать пару привалов. Отвыкший от человеческих слабостей, он теперь вспоминал, как это: уставать, хотеть есть и спать.

* * *

Вечером, пока Филипп отправился поискать что-нибудь съедобного на ужин, Уильям занимался костром — все для него терялось во тьме, выгнавшей его из своих объятий. Он напрягал глаза в попытке хоть что-нибудь различить. Скоро пламя вовсю сыпало искрами, а он расстелил циновку и почувствовал страшную усталость.

Уже когда Уильям задремал, ему вдруг показалось — приступ. Почти такие же ощущения, накатывающие волной, однако вместо боли прямо перед ним, у пламени, появился силуэт девушки в темном балахоне. Силуэт был размыт. Вот взгляды их встретились, и Уильям подскочил, простер руки, чтобы обнять Вериатель, которая ему что-то шептала. Но образ пропал. У костра было пусто. И снова обрушились воспоминания. Уилл присел обратно, обхватил голову руками, глядя в никуда: «Вериатель… Я надеялся, что в этой смерти встречу тебя, но ничего, кроме пустоты, я не нашел. Лучше бы тогда погиб я, нежели ты. Лучше бы я…»

Затем он поднялся, дошел как во сне до своей сумы и достал оттуда замотанные в ткань три синеватые упругие ягоды размером с горошину. Он нашел их по пути. Вернувшись к огню, он рассмотрел и покрутил их. Его пальцы уже растерли мякоть одной, когда из темноты бесшумно ступил Филипп с тушками зайчат. Уильям сразу же спрятал ягоды.

Вскоре Филипп разделал тушки, они жарились над костром, и то с одной, то с другой стороны их поворачивали.

— Долго нам еще до порта? — спрашивал граф.

— Пару недель, если пешком, — ответил Уилл. — Можно попробовать продать шкуру сираниса у пущи Праотцов, чтобы купить лошадей и добраться до порта уже на них.

— Посмотрим, нужны ли нам лошади, — сказал Филипп. — А все же плодородное место, этот Юг. Все родится и растет быстрее, чем у нас, — он показал на тушки. — Считай, поздняя осень, а выводок зайчат совсем молодой.

— Так, может, обоснуемся неподалеку, в Полях Благодати? Будете снимать по два урожая пшеницы за год. Представляете? — Уилл пытался пошутить.

— Нет. Надо нам с тобой возвращаться домой, в Брасо-Дэнто.

— К вашему возвращению там уже могут захватить власть.

— Я им захвачу! — Филипп погрозил кулаком. — А Юг, пусть и жирен, и богат, мне не по нраву. Нет в этих землях никакой основательности. Здесь все решает удача, и на нее полагаются все местные, пытаясь взять как можно больше.

Перед глазами Уильяма вновь промелькнул образ девушки, буквально на мгновение.

— Вы же почти нигде не были, чтобы судить о всем Юге… — в смятении проговорил он, лишь бы поддержать беседу.

— Кстати, Гиффарду тоже не понравилось здесь, — продолжил Филипп, не слушая. — Помнится, я много спрашивал его о Юге, и в его словах всегда было невольное признание богатства этих земель, но вместе с тем и недовольство. По словам Гиффарда, он побывал и в Нор'Мастри, и в Нор'Эгусе, и в Айрекке, и в Элейгии и сетовал, что Юг для него оказался пустым. И ходил потом с недовольным видом. А теперь и ты будешь как он? В твои-то всего лишь сотню лет?

— К чему вы это, Филипп?

— А ты не понимаешь? Убери эти чертовы ягоды из сумки! — отрывисто крикнул граф. — Избавься от их!

Уильям вздрогнул от неожиданности.

— Как вы догадались, что они ядовиты?

— Что же я, по-твоему, совсем старый дурак и не понял, зачем ты их собрал втайне от меня⁈

— Насчет старого не знаю… Но в местных ягодах точно не разбираетесь.

— Да на этом Юге ядовито все! Выкинь ягоды, я тебе сказал! Не то сам выброшу.

Уильям опустил руку на холщу сумки и вспылил:

— Какого черта вы пытаетесь сподвигнуть меня на жизнь? — поднял голос он. — Зачем мне сдалась эта никчемная жизнь, без цели, без… — Он запнулся, вспомнив про Вериатель. — Без смысла⁈

— Заканчивать жизнь так — недостойное дело! И уж тем более принимать решение об этом в одиночку, наплевав на всех!

— Да с самого начала вся моя жизнь была длинным самоубийством! — вскрикнул Уильям. — Это вы всегда были Филиппом фон де Тастемара, даже, подозреваю, когда вас еще не усыновили. А я теперь сам не понимаю, кто я! Юлиан Ралмантон? Я перестал быть им, как только покинул дворец. Юлиан де Лилле Адан? О-о-о, — его голос дрогнул. — Это довольно долгая роль, которую я отыграл весьма неплохо, но она, чувствую, лишь проходная. Выходит, я опять Уильям из Малых Вардцев? Но я хотел покинуть эту жизнь с этим именем, понимаете? И теперь я опять здесь, хотя мне это не нужно!

Крики их разносились по пустоши.

— Ты нужен нам! Не смей бросать нас всех! Даже если там все обошлось, поделишься своими знаниями в Йефасе, расскажешь, что делать, чтобы подобного, как на пире, не повторилось. Ты понял? Ты больше всех знаешь об этом дрянном Юге!

— Ну а дальше что?

— Поедешь со мной в Брасо-Дэнто!

— А дальше? Ну же⁈

— Помогать мне будешь.

— Сотни лет справлялись сами, а тут без меня вдруг никак? — обозлился Уилл. — Нашли причину!

— Точно как Гиффард… — выдохнул граф.

В один момент он махнул рукой и присел на камень, поставил жариться другой вертел.

— При чем здесь Гиффард⁈ — не унимался Уилл, который не на шутку разгорячился.

— Он тоже вечно искал во всем смысл, — ответил устало Филипп. — Привез с Юга кучу книг и ходил погруженным в себя. Ничего не слышал. Рассуждал о назначении каждого, о цели жизни, о многом таком, что придумал сам себе. Постоянно в нем сменялись порывы жить с желанием тотчас эту жизнь закончить. Ни к чему хорошему эти философствования не приводят, Уильям.

— Но до своих восьмисот лет он все-таки дожил, в отличие от меня. Почему одни из вас оставляют за спиной и восемьсот лет, и полторы тысячи, а другим в тягость и сотня?

Филипп растерялся от такого вопроса.

— Не знаете, да? — усмехнулся Уилл. — А я так и думал.

— Раз хочешь побеседовать об этом, то я действительно не знаю, — пробормотал Филипп в седую бороду. — Я всю жизнь жил, как меня учили: выверенно, по чести, дабы не посрамить предков. А духовные поиски — то, чем занимался Гиффард, — меня никогда не волновали. Я вникал в суть вещей, не более того, и всегда знал, чем займусь и завтрашним днем, и через десяток лет, и через сотню. — Он выдохнул и поделился: — Хочешь мое мнение о Гиффарде? Для меня он был другом и наставником. Но он постоянно хандрил! Когда он меня воспитывал, мне приходилось слушать его стенания про Ройса. Я перенял дело отца, а он так и не прекратил хандрить уже в отношении всего прочего, в том числе меня. Мог неделями сидеть в покоях запершись, а потом выйти со слезами на глазах из-за особенно красивого заката. Мог купить у заезжего торговца книги, бродить с ними повсюду и нахваливать, чтобы позже в ярости сжечь. Зачем сжигал? Только ему одному известно. Так что то, что ты тоже живешь этими… этими поисками… Я это понимаю… Но не для того ты получил жизнь, чтобы так бездарно потерять ее.

— Вы забываете, что жизни во мне на несколько десятилетий. Не умру от этих ягод синих бо, так умру от чего-нибудь другого. Рано или поздно смерть придет ко мне. Никуда не денется… Помру как есть, Филипп.

И все-таки Уильям достал оставшиеся две синие ягоды и, покрутив в пальцах, выбросил как можно дальше. Филипп удовлетворенно кивнул и, перед тем как снять с огня вертел и передать его Уильяму, который от голода уже исходил слюной, строго попросил:

— Пообещай мне не поступать как Гиффард!

— Слишком многого вы от меня требуете.

— Я не слышу обещания, Уильям!

Они встретились взглядами.

— Черт с вами, — вздохнув, сказал Уилл. — Даю вам слово, что продолжу жить. Хотя Гиффарда я понимаю, как никогда ранее.

— Вот и славно. На том и порешили. Как мясо?

— Зайцы здесь и правда жирные.

Больше они ничего не обсуждали. Филипп слушал окрестности и иногда любовался шкурой сираниса, пропуская красно-коричневый мех между пальцами, а Уильям, успокоившись, доел мясо и прилег поспать. Ему даже показалось, что ненадолго непоколебимость его собеседника передалась и ему. «Наверное, Гиффард чувствовал в нем несокрушимую поддержку, опору для своей вечно колеблющейся души. Слишком разные, но стали лучшими друзьями», — изумлялся он.

Его бросало, как и было сказано про Гиффарда, то к слабому желанию жить, то к апатии и безволию.

Что касается самого Филиппа, то тот считал, что если из пещеры он вышел с душевным подъемом, то его обязанность теперь — вывести за собой и Уильяма. То, как Уильям порой глядел в никуда, говорило, что он частью сознания так и остался там, в заваленной камнями выбоине. О том, что приступы продолжаются уже в виде безболезненных, но навязчивых видений, старый вампир не знал. И чем дольше они находились в дороге, тем видения становились четче и ярче. И невыносимее.

* * *

Наконец через три дня путники показались у восточных пределов пущи Праотцов, самого обширного леса на Юге. Пока не сбросившая листву пуща дышала сыростью от недельных проливных дождей. С тех пор как в 2172 году ее озарила вспышка, этот лес стал местом поклонения. Поначалу даже по ночам он светился, как опустившееся солнечное облако, отчего сюда собирались все, кто только мог: помолиться, излечить неизлечимые болезни или просто узреть чудо своими глазами. А после того как обнаружилось, что заклинания в пуще становятся в разы сильнее, чем в других магических источниках, здесь обустроилась и часть магов из академии Байвы и Багровых лиманов, где зачаровывали артефакты.

Чтобы связать Багровые лиманы, Дивинарбер, пущу Праотцов с прочим миром, был построен город Шуджир, а потом и порт.

С годами сияние в пуще ослабло. В темноте оно напоминало больше мягкий серебристый свет звезд, чем дневное солнце. Приблизившись, Филипп с любопытством рассмотрел, как и деревья, и ветки со скудной листвой, и крыши домов поселения переливаются мириадами капель. В поселении, куда они подъехали, не имелось ни одного фонаря — оно полагалось исключительно на магическое сияние.

По улицам расхаживали стража и местные маги. Паломников было немного, большинство из них уже подъезжало к Бахро, а у пущи ночевали самые неторопливые или не собирающиеся в Бахро на церемонию с королем. Явившихся путников направили к таверне, которая одним своим боком подпирала мокрый лес, а другим — невысокие дома.

Тавернщик встретил их неприветливой физиономией:

— Да осветит солнце ваш путь.

— И твой. Нам комнату, — вышел вперед Уилл. — И скажи-ка, где здесь можно купить кровь и продать ценную шкуру?

— Кровь у меня под запись в журнал. Три серебряных сетта за большую кружку. Вы оба вампиры? Только старый? О нем надо доложить страже, чтобы проверили. Ну а шкуру… Ее за углом, если открыто еще, — ответил тавернщик и показал рукой направление. — Что за необычная шкура… — Он оглядел ее с любопытством. — Никогда не видел такую. Что за зверь-то?

— Сиранис из Красных гор.

— Да ладно? Настоящий сиранис?

— Сам не видишь? Где его продать можно?

— Да в нашем поселении, наверное, нигде… Это вам в сам Шуджир. Но как вы убили его⁈

— Не твоего ума дело, — обрубил Уильям. — Дай комнату на одну ночь. И все.

— Ладно. Только на одну, не больше.

— Почему же? Таверна почти пуста.

— Говорят, прибудет много магов. Большой сбор… У себя-то не поместятся все, обычно у меня и селятся.

— А что произошло?

— Да мне откуда знать? — развел руками тавернщик. — Мне главное, чтобы все заплачено было. Так что монеты вперед, почтенные! И шкуру… Можно ее потрогать хотя бы? — Он пощупал прекрасный мех. — Эх, некому здесь такую купить, да и сколько такая стоит, одному Фойресу известно.

Расплатившись тем, что оставил в их сумах Халлик на прощание, Уильям ненадолго покинул Филиппа и решил пройтись — узнать про шкуру. Найдется ли у кого золото на такое сокровище? Но никого не встретив, Уильям купил два дорожных костюма и вернулся. На него этот костюм сел как родной, потому что слишком долго он проходил в южных одеждах, отчего и двигался неприметно, свободно, немного ссутулившись. А вот Филипп своей прямой, как палка, спиной напоминал уж никак не путника, а, скорее, аристократа с Севера, тайно навестившего Юг и имевшего дела с самим королем. Да и взгляд у него был соответствующий: строгий, оценивающий, — отчего проверившая заселившегося вампира стража поначалу вздрогнула с мыслью: уж не прибыли к ним самим с проверкой?

* * *

Позже Уильям сидел в углу таверны, глотая ложку за ложкой обжигающе горячий суп, от которого валил густой пар. Филипп был рядом, следил за входом, сложив локти на столе и думая о том, к чему могло привести побоище в Молчаливом замке и в каком состоянии они застанут клан. Брови его были сведены на переносице, губы сжаты в одну твердую линию, отчего тавернщик кидал пугливые взгляды.

Между тем под своды здания вдруг вошел одетый в пелерину и длинную мантию маг — миролог, если судить по полосам на его лице. Он поздоровался с тавернщиком, как с хорошим знакомым, и, оглядевшись, направился прямо к путникам.

— Чего надобно? — спросил Уилл, оторвавшись от трапезы.

— Вы, верно, прибыли из дальних краев? — поинтересовался маг, смутившись от такого прямого вопроса.

— Не отрицаю.

— А откуда конкретно? В журнале вы записаны как с Севера, но город не указали.

— Для тебя просто с Севера. Я представляю интересы одного купца, а вампир — мой охранник, — ответил Уильям, показав на Филиппа. — Остальное считай торговой тайной, которую я обыкновенному мирологу раскрывать не обязан.

— Кхм, но все же, сами-то где родились и выросли? На Дальнем Севере же, да?

— Зачем тебе это, почтенный? Уж не за соглядатаев ли ты нас посчитал? — сыпал вопросом на вопрос Уильям.

— Нет, нет, и мысли нет, — замахал руками маг. — Просто вы до того черноволосы и синеглазы… В доме охраны мне подсказали, что в городе остановился чистейший северянин, а я такого ищу который день! Я хочу попросить вас об одолжении… Это ненадолго, буквально до полуночи… Нужно послушать северную речь и перевести на рассиандский язык.

— Мне это неинтересно.

— Но это дело первостепенной важности, понимаете? Возможно, даже королевской!

— Какое у тебя, простого миролога, может быть дело королевской важности? Нет таких законов, обязывающих меня помогать подданным других королевств. А у тебя и указа никакого нет! Сказали же тебе отвалить, чего непонятного? Иди поищи других знатоков языка, — глаза Уильяма вдруг загорелись злобой. Он сцепил зубы, вперился исподлобья в чародея, который даже отступил.

Решив не наживать проблем с такими недоброжелательными путешественниками, чародей уже собрался было пойти прочь, как в таверну забрели три громких стражника. Они заказали по кружке пива. Тогда маг забавно приосанился и попытался еще раз:

— Попрошу заметить, что указов у меня нет, но если не хотите проблем — а я могу придумать причину задержать вас, знаете ли, — советую вам помочь мне. Возможно, это оценит сам король.

— Плевал я на вашего короля! Дай поужинать!

— Да что с вами? — опешил чародей. — Почему вы так злы? Да еще нашего короля, мудрейшего и светлейшего, так обругивать… Услышит кто, проблем не оберетесь, почтенный. Будьте потише, прошу вас…

Тут вмешался Филипп. Он положил руку на плечо Уиллу.

— Уильям, успокойся, — одернул он, потом проговорил с акцентом на рассиандском: — Послушать меня, почтенный маг. Он устал. Нужен перевод?

— Да это не займет много времени, — кивнул растерянный маг. — Я буду вам благодарен от лица всех мирологов королевства, пусть нас и осталось не так много.

В конце концов Уильяму пришлось согласиться, так как ситуация могла обернуться плачевно, вмешайся стражники, которым бы донесли на оскорбление святейшей особы. К тому же эта вспышка ярости, поразившая его самого, пропала так же быстро, как появилась. Уильям сам не понимал ее причин. Выбрав последние две ложки горячего супа, он расплатился за еду, и они с Филиппом ступили под начавшийся дождь, где их поджидал маг, накидывающий капюшон пелерины на голову.

Их провели по улочкам, где то и дело попадались местные, но чаще — паломники. Через несколько кварталов, отдалившись от леса и обходя лужи, они наконец попали в обнесенное высокой каменной оградой здание.

— Что за северянин? — спрашивал Уильям.

— Это вам и предстоит выяснить. От него одни проблемы, — посетовал маг. — Судя по всему, он как-то связан с недавним поджогом пущи Праотцов.

— Были же сильные дожди.

— Были… — вздохнул маг. — Но часть пущи, северо-западнее, все равно каким-то образом умудрились сжечь до пней.

Здание, куда они попали, называлось Домом зачарований. Здесь десяток магов-зачарователей плели заклинания над амулетами: защитными, лечебными, разрушительными и охранными. Таких домов вокруг магического источника было не счесть, в каждом поселении, и обитали здесь только чарователи и мирологи. Остальных магов — боевых или демонологов — давно разогнали из-за законов о сохранности магии.

Так что Уильям шепнул Филиппу, что в этих стенах им ничего не угрожает.

А когда им открыли дверь в дальнюю комнату, бывший склад пустышек-амулетов, наспех оборудованный в камеру, оказалось, что речь шла не о северянине — о северянке. В углу сидела скованная кандалами женщина. Она прятала лицо под водопадом черных длинных волос. «Вериатель…» — то ли испугался, то ли обрадовался Уильям. Впившись в нее взглядом поверх макушки мага, из темноты коридора, он понял, что ошибся, потому что пленница подняла лицо. Весьма молодая, хотя юной ее назвать ни в коем случае нельзя было, с подвижными и полными жизни чертами лица, она увидела чародея и сдавила губы в проявлении негодования, чем напомнила ребенка. Зыркнув так же негодующе, она вдруг разразилась руганью.

Маг развел руками, рукава его мантии взметнулись. Он так привык к тишине в этих стенах, что обернулся и сдавленно улыбнулся, как бы извиняясь за дурной нрав пленницы:

— Опять ругается… Нам нужно понять, кто она, и почему подожгла пущу Праотцов, и, главное, каким образом смогла это сделать. А она кричит на нас. Не успокаивается… Принесли ей еду, так она ее всю съела без остатка, а потом плюнула в принесшего. Представляете?

В подтверждение сказанного девушка, раз слова не помогают, решила плюнуть. Плевок был меткий, но, увы, не долетел.

Маг упер руки в бока:

— Вот! Опять! Ведет себя как пустынный верблюд, хотя вроде симпатичная такая женщина! Пройдите хотя бы за порог, поговорите с ней.

— Я не узнаю ее языка, — ответил Уилл, рассматривая лицо из полутьмы коридора.

— Вы же тоже северянин! — не поверил маг.

— У нас не говорят на таком.

— А что ваш спутник скажет?

Филипп пожал плечами.

— Тоже не слышал такого за все свои годы, — вместо него ответил Уильям.

— Что, даже на Дальнем Севере?

Маг поник, услышав очередной отказ. Он так рассчитывал на разрешение всех вопросов одним махом.

— Почтенный, но на каком языке ей еще разговаривать, если она такая же черноволосая и белокожая, как и вы? Пройдите внутрь, попробуйте! У нас больше нет возможности с ней поговорить! А поговорить надо. — И он шагнул за порог, в коридор, чтобы уступить место.

Незнакомка продолжала браниться. Однако стоило ей увидеть, как внутрь зашел Уильям, вполоборота препираясь с магом, она разом умолкла и точно поперхнулась, уставившись в изумлении. Глаза ее, большие, ярко-голубые, какой бывает только краска на одеждах богатых господ, живущих подле моря и подражающих ему, но перестаравшихся в этом деле, расширились. Уильям и пленница обменялись долгими взглядами. Все в этой ситуации ему на миг показалось знакомым, точно он где-то видел и ее, и ее глаза, и эту комнату, и кандалы. «Да что же это такое, опять меня не отпускают видения о Вериатели…» — подумалось ему горестно, отчего вновь накатила волна равнодушия.

— Не понимаем мы ни слова из сказанного ею, — пробормотал он. — И не обманываю я тебя. Не говорят на таком языке даже в далеком Офурте, откуда я прибыл. Так что не держи нас здесь, почтенный, это бесполезно.

— Попробуйте, прошу!

— Ты глухой? — раздраженно сказал Уилл. — Или глуповат? Так вроде миролог, должен иметь ум в некотором количестве.

— Нам это нужно, пойми! — просил чародей. — Скоро соберутся маги из Байвы, а мне до сих пор нечего им рассказать о ней.

Напоследок Уильям опять повернулся к пленнице. Та не сводила с него взгляд. Может, пыталась понять, о чем он толкует? Потом незнакомка что-то негромко сказала, голос ее нарастал, речь стала сбивчивой, будто она пыталась торопливо объясниться.

— Вот! Она заговорила с вами! — обрадовался маг, всплеснул руками. — Видимо, своих распознала!

— Какой смысл, если я ее не понимаю? Нет, пустое это… — И Уилл махнул рукой, развернулся и пошел обратно по длинному узкому коридору.

Вслед ему продолжала что-то кричать пленница, и крик был отчаянным, предупреждающим, как кричат во время шторма, завидя, что корабль несет на скалы.

* * *

Уже на постоялом дворе Уильям опять захотел есть и устроился за столом. Подле него было несколько тарелок, и, обглодав кости жареного гуся, он принялся за дорогую, но сытную баранину. Местные поглядывали в его сторону с изумлением. Филипп слушал дождь снаружи и с удивлением наблюдал, как еда исчезает в утробе, как в бездонной пропасти.

— Для человека ты ешь слишком много, — начал он. — Даже мои гвардейцы на спор, предложи я им мешок золота, не смогли бы столько проглотить.

— Голод. Ничего не могу с собой поделать. Вы помните первые недели после обращения в старейшину?

— Да, но ты, наоборот, старейшиной быть перестал. Монет-то у нас хватает благодаря твоему Халлику, а для переправы через залив припасена шкура, которую, видимо, мы продадим только в Шуджире. Но меня сейчас беспокоит другое. Во-первых, все съеденное тобой переваривается у тебя в брюхе без остатка, потому что ты ни разу не отходил по нужде.

Уильям пожал плечами. Если бы он знал, что с ним происходило. Вспоминая ту северянку в кандалах, Уилл лишь продолжил есть, нехотя привыкнув к тому, что челюстями приходится жевать, а не вгрызаться и втягивать кровь. Хотя порой он все еще тянул из жареного мяса соки, помогая себе языком.

— Во-вторых, та северянка.

— А что с ней? — спросил Уилл.

— Она тебя узнала. Откуда?

— По правде говоря, я плохо помню, где видел ее. Подозреваю, конечно, но развивать мысль не намерен.

Филипп сложил руки на груди, задумавшись.

— Давайте я продолжу ход ваших мыслей, — произнес Уильям. — В-третьих, я перестал быть старейшиной, но человеком не стал. Да?

— Так и есть, — вздохнул Филипп тяжко. На смену одной проблемы пришла другая.

— Что еще заставило вас так думать? Только лишь бездонное брюхо?

— Нет. Ты не пахнешь человеком. Точнее, уже ничем не пахнешь. Я чувствую запах твоей одежды: сгнившая листва, на которой ты постелил циновку, сама циновка, сдоба и мясо. Но твоего личного запаха кожи нет, он пропал спустя время, как ты вышел из пещеры.

— А та северянка… С ней то же самое?

— Она тоже не имеет запаха. Ей повезло, что в Доме зачарований нет вампиров, иначе бы заметили.

— Послушайте, Филипп… Я не хочу во все это вникать. Больше не хочу, — в голосе Уилла отчетливо слышалось болезненное безразличие. — Они забрали у меня все. Превратили мою жизнь в сплошную череду предательств. Растили, как ягненка, на убой. И вот теперь я должен пытаться понять, что со мной сотворили?

— И ты просто не собираешься ничего делать? Оставить ту северянку в кандалах и ничего не выяснить? — печально поинтересовался старый вампир.

— Пусть сами придут и расскажут, а я больше не пособник в их планах! Мы с вами поедем в Йефасу, где разберемся с последствиями. Пообщаемся с Горроном де Донталем, — Уильям ухмыльнулся, но его спутник не понял причины. — А после в Брасо-Дэнто. Может, посещу и Варды. Хочется посмотреть, что с ними стало, с Большими и Малыми. Вы сами рекомендовали мне не мучить себя размышлениями, чем я и занимаюсь. Плевать я хотел на судьбу, плевать на планы вышестоящих сил. Да, в общем, на все плевать!

В таверне стало многолюдно, будто всему поселению захотелось выпить и обсудить события. Поговаривали о пожаре в пуще Праотцов. О поджигателе упоминали обобщенно, не зная, что это женщина, из чего Уилл сделал вывод, что маги о ней не распространялись. Тут внутрь зашел все тот же миролог, который ранее просил их помочь. Он скинул капюшон, снял башмаки на высоком каблуке, которыми пользовались во время дождей, и, приблизившись в мягких в туфлях, спросил:

— Послушайте, почтенные, вы же еще не собираетесь спать?

— Собираемся. Чего тебе опять? — недовольно заметил Уилл.

Но миролог все равно присел за их стол.

— С тех пор как вы показались, почтенный, девушка места себе не находит. Требует вас! Кричит как умалишенная!

— Ну и что? Какое вам дело до простой поджигательницы? Мало ли что она кричит.

— Да непростая она, — признался маг шепотом. Он огляделся, чтобы их не услышали. — Нам ее привели прямо из глубин пущи Праотцов, где ее нашли неподалеку от прогалины с десятками сгоревших до головешек деревьями. Понимаете? Посреди ливня, вода стоит лужами. А все сгорело. И девушка взялась не пойми откуда. Дралась как амбарный черт. Кричала на непонятном языке. Как укусила Крухия — мы ее и в комнату под амулетом щита. А она прошла сквозь щит, будто и нет его. Так и узнали, что ее не берет никакая магия. Вообще никакая! Я выслал в Байву, а также в Элегиар послания, а ее мы сковали магическими кандалами, благо есть еще те, кто помнит, как это делать… Сюда вот-вот прибудут мудрые мужи, а мне бы разобраться во всем хотя бы отчасти… Она тебя требует, пальцем тыкает в место, где ты стоял. Может, хотя бы жестами с ней объяснишься?

— Не пойду я с тобой, как ни проси, — пожал плечами Уилл. — Завтра мы отправляемся в дорогу с моим спутником, так что разбирайтесь со своей поджигательницей сами.

Обидевшись, маг поднялся и, попрощавшись скорее по привычке, покинул таверну, едва не забыв заново надеть башмаки. Дверь за ним захлопнулась. Остались только звуки чавканья, грохот кружек по столу, скрип отодвигаемых стульев и запахи пива.

Позже Уильям поднялся в комнату. После сытного ужина он почувствовал навалившуюся на него слабость, поэтому моментально уснул. Глубокая ночь осела на постоялый двор. Филипп поглаживал рукоять прислоненной к кровати сабли и выглядел озадаченным: он понимал, что с воскрешением все не закончилось, а только началось. А пока граф раздумывал над тем, что происходит, Уильяму снился сон.

Надо сказать, сны его, в отличие от тех дней, когда он был вампиром, стали яркими и насыщенными. В первом перед ним опять предстала девушка в длинной рубахе. Однако теперь то была не Вериатель, а умоляющая северянка в кандалах. Ее он не понимал, да и не хотел понимать, отчего отогнал от себя видение. Во втором сне он был ребенком, и перед ним развернулись его родные, прячущиеся среди сосновых лесов Большие Варды. Над всеми домами высится храм. Внутри на скамье сидит старый жрец Ямеса, чьи глаза напоминают молоко, и зажигает одну свечу за другой. Однако в его руках пусто. Пламя занимается само по себе, вспыхивает и пляшет точками в темноте. Это случайно видит другой жрец, отец Уилла, который тут же зовет всех, тычет в старика пальцем: «Демон!» Старик понимающе улыбается, поднимается со скамьи. А потом сон дрожит, как пламя свечи, и вот уже храм объят гудящим огнем, в котором сгорает до пепла все, что могло бы раскрыть страшную тайну. Или так и было задумано? От храма валит удушающий черный дым, и Уильяму на миг кажется, что дым разделяется на две части, одна из которых принимает форму птицы и улетает в леса. В лицо ребенку пышет жаром, и на месте здания остается только обгоревший остов вместе с трупами старого учителя, отца и друга, пока вокруг кричат люди.

* * *

Уильяму, когда он открыл глаза, ударило в лицо волной огня. Лопнуло со звоном холодное стекло, а стоящий у окна Филипп, который и разбудил Уилла криком, отшатнулся. Его глаз повредило осколком. Сам он ненадолго ослеп. От толчка Уилла швырнуло с кровати, и он, подскочив рывком с пола, кинулся к графу в тот момент, когда тот упал.

Сквозь выбитое окно полыхало осевшим на землю жаром, точно был разгар лета и жатвы. Тогда Уильям понял: надо бежать. В одной рубахе, босой, он схватил Филиппа за руку и повлек к выходу.

Когда они были на первом этаже, крыша заходила ходуном и осела под чем-то громадным. Позади них с грохотом упали балки, перегородив лестницу.

Все вокруг рушилось, но два северянина покинули таверну, обогнули ее, укрывшись под навесом, и побежали к хрипящим лошадям, часть из которых убило или ранило пламенем.

Что-то покинуло крышу и улетело, хлопая крыльями. В тот же миг таверна целиком обвалилась, став могилой для всех, кто был в ней. Существо унеслось в ночь. Еще один поток пламени ударил сверху вниз — и запылали дома в той стороне, где жили маги. Отвязывая лошадь, лягающуюся от страха и боли, Уилл увидел, как в снопе разбрасывающихся искр над соседним зданием вдруг поднялась огромная черная стена. И раздался страшный рев — пронзительный и громкий, — точно заревела гора. Вскрикнув, Филипп схватился уже за ухо, со стоном припал к лошадиному загривку: едва не разорвалась его голова, поскольку он не успел приглушить свою чувствительность к звукам. Сзади вновь поднялось до неба пламя, а за ним и дым. Повсюду страшно извивались человеческие тела, а в дымной завесе задвигалось нечто злое; многочисленными крыльями забили языки огня, ползущие по крышам. После уже деревья леса скрыли все происходящее. Уилл и Филипп мчались в одних рубахах на лошадях на север! Прочь!

* * *

Чуть позже

— Как вы? — спросил Уилл.

— Не помру. — Филипп, согнувшись, стоял у дерева. От его ушей тянулись следы запекшейся крови, а из развороченного правого глаза бежал ручей свежей.

В слабом мерцании магического источника, подле которого они ехали, Уильям вгляделся в изрезанное и омытое дождем лицо старика.

— Слабо вижу, но, похоже, в вашей правой глазнице стекло. Надо достать. Потерпите. — Он нащупал его и потянул под стон раненого. — Еще немного… Почти… Так, большой осколок я извлек, но надо будет на хорошем свету осмотреть рану — скорее всего, там что-то осталось. Левый тоже плох.

— Не стоило мне подходить к окну. И напрягать слух. Так что не переживай за меня, поедем дальше. Ты сам как?

— Со мной все в порядке. Отдышитесь сначала, потом поедем. Тяжело, когда слишком хорошо видишь и слышишь. Так что это было?

— Птица… большая… — прохрипел Филипп, когда его усадили на мокрые корни. — Я бы сказал, слишком большая для птицы. Я издалека услышал шум ее крыльев, потому и разбудил.

— Птица? Не феникс ли это?

— Мне никогда не доводилось его видеть, Уилл, — улыбнулся в гримасе боли Филипп. — Это только ты у нас встречаешься по порядку со всеми существами, которые описаны в демонологиях как редкие или исчезнувшие. Но может, да, феникс… Я как раз пытался рассмотреть его, как все вокруг полыхнуло огнем, и мне ничего увидеть не удалось.

— Раз мы у Красных гор, — рассуждал Уилл, — то это точно фениксы. Наверное, собрат Уголька.

— Какого Уголька? — хрипло переспросил граф.

— Одного из них при встрече я назвал Угольком. Правда, они должны жить гораздо севернее, ближе к Рабскому простору, где тогда один феникс и вступил в схватку с птицами рух и пал раненым наземь, с перебитым крылом. Там же его и подобрали юронзийцы. Но утверждать, что они не перелетные, не берусь. Они, скорее всего, и не гнездятся.

— Понятно… И что им понадобилось здесь?

— Вы меня спрашиваете? Я знаю не больше вашего! Скажите, вы видите правым глазом?

— Нет, совсем нет… Только левым, и то мутно…

— Вам бы отдохнуть, чтобы быстрее исцелиться. Вы слишком плохи. Однако здесь оставаться неразумно. Утром я осмотрю вас получше. Поехали!

Побоявшись остановиться на ночлег так близко, они еще некоторое время ехали под дождем, отчего рубахи пристали к телу, а волосы облепили лицо. Позже дождь прекратился. Остаток ночи был промозглым, пробирающим до костей.

Когда они уже отдалились и оставшееся позади поселение стало едва видимой полоской зарева, сокрывшись за холмами и деревьями, Уильям все-таки предложил сделать привал: Филипп почти ничего не видел. В совершенно мокром лесу, где с ветвей и листвы продолжало капать, будто дождь еще не кончился, Уилл помог Филиппу спуститься и сесть к стволу. В свою очередь, Филипп потребовал, чтобы Уильям вздремнул, пока он покараулит, приходя в себя. И уже когда ночь отступала, он услышал: к ним идут со стороны сгоревшего поселения. Уши его различили, что шаг был легким, женским.

Спустя несколько минут из-за деревьев показалась та самая пленница из Дома зачарований. Впрочем, ее кандалы никуда не делись. Она прижимала их к себе, дрожала в своей единственной рубахе и грубых шароварах, потяжелевших от влаги и облегающих силуэт. Затвердевшая от холода грудь виднелась под тканью. Вид у девушки был в целом жалкий. Раненная в плечо, отчего темно-багровое пятно растеклось до самого низа рубахи, она увидела Филиппа и поначалу подалась назад. Но, заметив спящего Уилла, засомневалась и направилась к ним. Ее губы что-то шепнули.

Окровавленный Филипп наклонял голову и так и эдак, чтобы получше рассмотреть ее, потом покачал головой в непонимании.

Обойдя его полукругом, как пусть раненого, но опасного хищника, девушка вновь поглядела на спящего Уильяма и устроилась поближе к нему, у другого дерева. Она принялась изучать свое плечо, из которого сочилась кровь. Похоже, пленница воспользовалась неожиданным нападением, чтобы сбежать из обрушившейся темницы, но в ходе побега пострадала. Рядом тек ручей, родившийся во время дождя. В рассветных сумерках она подползла к нему по грязи, свесив длинные волосы, завязанные в растрепанную косу.

Поглядывая в сторону Филиппа, пленница обмыла рану холодной водой. Видимо, пожалев старика, она пошла было к нему с намерением помочь, но он опять качнул головой. Тогда она вернулась к оливковому дереву, устроилась прямо у ствола, прислонившись к нему спиной. Они с Филиппом молчали. Оба не знали языка друг друга. Так они и просидели, пока девушка, изнуренная произошедшими событиями, понимая, что ее никто не собирается убивать, что седовласый старик глядит уже скорее с явным интересом, не попыталась сорвать с себя кандалы. Впрочем, бесполезно. Это была магия. Наконец, бросив последний взгляд на Уилла, она свернулась клубком и провалилась в сон. У нее было очень живое лицо, и на протяжении всего сна на нем отпечатывались то неизвестные горести, постигшие ее, то усталость, делающая лицо взрослее из-за складки между бровей, то радость. Впрочем, радость была совсем недолгой и проскальзывала на губах улыбкой лишь на миг.

Поутру, когда Уильям открыл глаза от стекающих по спине ледяных капель, он увидел пленницу. Брови его взлетели в недоумении. Он выжидающе поглядел на графа:

— Как она здесь очутилась? Вы же сказали, что разбудите, если что.

— Пришла ближе к утру. Не прогонять же ее, — Филипп пожал плечами.

— Черт с ней. Давайте лучше я вас осмотрю. — Он подошел к Филиппу, который так и сидел на одном месте. — Посмотрите вверх. Плохо дело, тут еще осколки… И в левом глазу есть, хоть и небольшие.

— Не трогай левый! — предупредил Филипп. — Я могу ослепнуть на два глаза — и ты останешься с немощным калекой.

— Но не терпеть же вам боль!

— Потерплю, пока не начну видеть правым. Вытащи из него все, что можно, чтобы начал исцеляться. Куда потянул руки к левому⁈ Делай как приказано! Слушай меня!

Согласившись, Уилл исполнил приказание, достал из правого глаза россыпь стекла, потом почистил и лицо. Все это время Филипп сдерживал крик, хотя порой из его груди и вырывался болезненный стон. После этого Уилл, оставив старика приходить в себя — его глаз опять обагрился кровью и пульсировал болью, — занялся подпаленными лошадьми, периодически кидая на пробуждающуюся незнакомку равнодушные взгляды, под которыми очень умело сокрыл интерес.

Наконец девушка поднялась с мокрой земли. Затем что-то сказала, но никто вновь ничего не понял. Она продолжала говорить и говорить, пока не показала пальцем туда, откуда пришла, и сложила ладони, помахав ими, точно крыльями. Интересный у нее был говор, но совершенно непонятный, и даже Филипп задумался, почему он не слышал ничего подобного за свои пять веков.

— Ты оттуда? — Уилл перебил ее. Он показал в сторону севера.

Обернувшись, девушка подумала и затем кивнула. Она уже проверила свою рану, переплела косу и теперь, поднявшись, вдруг пошла вперед, решив стать проводником. Она позвала их за собой движением руки. А потом ткнула пальцем в себя и бросила коротко, с акцентом: «Дейдре».

— Это твое имя? — спросил Уилл.

Девушка пожала плечами, не понимая.

— Так дело не пойдет. — И Уильям вдруг задал вопрос на Хор'Афе: — Тебя зовут Дейдре?

Девушка даже подпрыгнула, поглядела на него с раскрытым ртом.

— Ты заговорил на моем языке⁈

— Можно сказать и так. Так ты Дейдре? — усмехнулся Уилл. Видимо, незнакомка сама не поняла, как перешла на Хор'Аф.

— Да. Но как ты… так быстро выучил мой язык?

На ее лице было написано столь большое изумление, как у невинного дитя, что Уилл и Филипп переглянулись. Им обоим вспомнился тот день, когда Уильям тоже впервые заговорил на этом древнем языке, доступном лишь высшим демонам. А ведь язык почти никто не знал, хотя некоторые демоны и помнили смутно фразы на Хор'Афе как нечто давно утерянное.

— Получается, она не человек, как и ты, — подвел итог Филипп. — Знать позабытый северный язык, но не знать, что ты можешь говорить на Хор'Афе… Откуда ты, дитя?

— Оттуда, конечно же! — она показала на север. — А что за Хор'Аф?

— Из какого ты города? — не прекращался допрос.

Дейдре растерялась:

— Эм… Я из небольшого поселения.

— Как же ты попала сюда, на Юг?

— На наше поселение напали… — Кажется, Дейдре была не готова к тому, что с ней смогут поговорить. Она всмотрелась в лицо Уильяма, не нашла в нем того, что искала, и ответила после заминки: — Меня взяли в плен, а потом я оказалась за большой водой, сама не понимаю как.

— Ты приплыла на корабле?

— Это те большие лодки на большой воде? С большими светлыми полотнищами?

Филипп кивнул.

— Да, на них и приплыла. Была ночь. Много огней. Нас было много, ну, девушек. Вот я и ускользнула, когда на одну из них отвлеклись, — голос ее окреп. Дейдре посчитала, что ее речь весьма убедительна.

— Вот только девушек перевозят в цепях и… — подытожил Филипп.

Но Уильям не позволил ему привести еще доводы, чтобы разоблачить столь незатейливую ложь:

— Подождите, Филипп. Подождите… Кто знает, как она выскользнула? При всех цепях и толпе магов рабы все равно убегают, причем довольно часто. Так что оснований не верить нашей гостье я не вижу. Может, там я тебя и увидел? — Заметив осторожный кивок, точно девушка не уверена, он продолжил: — Но как ты добралась до пущи Праотцов?

— В этот лес? Просто пришла.

— И долго ты шла? — Уильям сказал это вкрадчивым голосом.

— Не помню, несколько дней точно. Сначала были черные, как грязь, поля, потом холмы, на которых большие стада щипали траву. А затем начался этот лес. — И Дейдре перевела разговор на другую тему: — Но разве важно, как я попала сюда? Помоги с оковами, они наполнены магией, и я не могу их снять. А потом нам нужно уходить отсюда!

— С оковами никак.

— Но почему? — Дейдре осмотрела их, видя, как они едва сочатся магией.

— Их не снять без заклинания. Или подождать — и само рассеется. Скорее всего, заколдовывали их наспех и ненадолго. Впрочем, нам действительно пора в путь… Если хочешь идти с нами, Дейдре, то не прогоним. Мы ведь только рады интересным спутникам, не так ли, Филипп? — Глаза Уилла издевательски блеснули, но для девушки этот блеск остался незамеченным, и она не поняла, что над ней насмехаются.

Переглянувшиеся Филипп и Уильям сели верхом и направились на север. Дейдре поплелась следом за ними. Когда Уильям поумерил ход лошади, она поравнялась с ним и посмотрела снизу вверх. А он ответил встречным взглядом. В противовес ей его взгляд был равнодушным, преисполненным некоего то ли пренебрежения, то ли презрения, отчего Дейдре погрузилась в размышления.

Дейдре выглядела типичной северянкой: белокожей, черноволосой, носатой и достаточно высокой, чтобы выделяться на фоне южных низкорослых барышень. Однако волосы ее у макушки будто припорошили снегом. С виду ей было около двадцати — двадцати пяти, и она имела остатки юношеской красоты, которые уже приобретали зрелость форм, что выражалось в немного впалых щеках. Если глаза Вериатель напоминали Уильяму бездонные темные озера, то у Дейдре же были цвета неба в летний день, без завлекающей глубины и загадок… А еще она порой поджимала губы в своей простоватой и упертой манере, отчего Уильям, рассмотрев эту простоту, усмехнулся и больше не обращал на девушку внимания.

Их путь лежал к порту Шуджира, который должен был показаться из-за холмов спустя пару дней. Шуджир связывал Юг и Север — с недавних пор они так породнились, что, будь в этом мире те силы, что некогда подняли Ноэль из морских глубин, можно было бы поднять и остальной залив, дабы объединить уже почти что единое. Однако залив до сих пор разделял их, и материки напоминали две ладони, разведенные в порыве для хлопка, но так и не хлопнувшие. Поэтому, стоило трем путникам добраться до развилки, соединяющей Багровые лиманы, порт, Шуджир и дорогу Паломников, как их встретило множество торговцев и простого люда, густо населяющего земли вдоль берега залива.

* * *

Ближе к полудню они оказались у храма Фойреса, подле которого располагался небольшой гостеприимный дом, предназначенный для паломников: непритязательный, с одним общим залом и лежанками вместо кроватей. Для уставших путников это было возможностью восстановить силы. В одних рубахах, босые, насквозь продрогшие, они представляли собой жалкое зрелище даже верхом на лошадях. У Филиппа непрестанно слезился левый глаз, а правый и вовсе закрылся. И хотя Дейдре упрашивала идти дальше, ее не послушали.

Жрецы Фойреса приняли их благодушно, были добры и милостивы. Их напугала история о сгоревшем поселении. Выделив три кушетки и место во дворе для лошадей, они накормили Дейдре и Уилла похлебкой и дали им несколько яблок. На кандалы Дейдре они покосились, но то, что на щеке девушки не имелось клейма, их успокоило. Кандалы, однако, снять не смогли.

Чтобы не отправляться дальше босоногими, Уильям выменял у них одну лошадь на несколько комплектов одежды, сумки, обувь, охотничий лук с десятью стрелами и одно копье. В торгах жрецы оказались не так добры, как в помощи. Так что больше Уилл получить не смог: ему намекнули, что, дескать, лошадь-то, скорее всего, чужая и была позаимствована во время нападения, поэтому дадут немного. «Самые милосердные и вместе с тем самые жадные люди — это посредники Божии. Банкирам надобно у них поучиться», — бросил тогда Уилл, но препираться не стал.

Позже, с наступлением темноты, в гостеприимный дом стали стекаться и другие беглецы из пылающего поселения. Такие же насквозь промокшие, они рассаживались в общем зале вокруг очага. Их все прибывало и прибывало. Позвякивая значками на шляпах, кое-где почерневшими, они делились рассказами о страшной ночи. У одного старика обгорело плечо, и он обрабатывал его мазью из коры дуба.

— Спасибо еще раз, добрые жрецы, что дали приют. Да осветит вам путь сам Фойрес! — благодарил старик, пряча мазь в суму. — Эта ночь была полна огня, о котором мы читали лишь в пророчествах Инабуса!

— Расскажите, что случилось, — спрашивали жрецы. — Эти люди, — они показали на Уилла, Филиппа и Дейдре, — говорят, что ничего не видели.

— Признаться, мы сами-то видели немного… Но услышали достаточно! Мы расположились на ночлег в гостеприимной обители, в храме, где принимают всех богомольцев. Это по соседству с Домом зачарований. Посреди ночи все проснулись от жуткого рева, а потом стена неожиданно накренилась и погребла нас под собой, однако, не до конца… — Старый паломник продолжил: — Под завалами мы провели всю ночь. И пока молились, страшное создание за стенами рылось в завалах, им же учиненных. До нас доносился скрежет его страшных когтей, совсем рядом. А после крика какого-нибудь выжившего, извлеченного из-под камней, его незамедлительно пожирали. Так что мы хоть и нашли лаз между стенами, но не воспользовались им до самого утра…

Дейдре прятала кандалы в широких рукавах плаща, переданного жрецами, и слушала разговоры, хоть и не понимала. Ей было неуютно в этом гостеприимном доме, темном и сыром, да еще полном множества мужчин. Многие из них разглядывали ее, молодую и высокую, без стеснения.

Чуть позже Филипп поднялся и вышел на улицу, а она продолжала стоять у стены, подле Уилла, втягивая шею в плечи. Потом она в волнении тронула Уилла за руку.

— О чем они говорят? О чудовище? — спросила она на Хор'Афе.

— Не смей говорить здесь на этом языке… — процедил сквозь зубы Уилл, внимательно слушая.

— Но… — она скромно воспротивилась.

— Умолкни!

— А что было утром? Оно улетело? — продолжали расспрашивать жрецы.

Старый паломник кивнул:

— Судя по всему, раненым! У Дома зачарований, где оно копалось, как оборотень, ищущий мертвечину, мы обнаружили стражника. Его прокусили вместе с доспехами. В его руках было окровавленное на половину длины копье. Нанес ли он свой предсмертный удар, будучи извлеченным из-под развалин? Или напал сам, поступив как герой? Мы не знаем, но чудовище улетело в сторону гор, издав столь жуткий вопль, что у почтенного Маврия отказало сердце и он отдал Фойресу душу.

— Почему они так воодушевлены? — опять шепнула Дейдре. — Что там случилось?

Уилл отмахнулся от нее.

— Что же говорят? — настаивала Дейдре.

— Демона ранили… — ответил он, пока паломник сыпал молитвами Фойресу.

— Сильно? — спросила девушка. Голос ее дрогнул.

— Видимо, да, раз улетел в сторону гор.

Только тогда Дейдре кивнула. Лицо ее, доселе мрачное, посветлело — точно все думы, что тяготили на протяжении последних дней, ненадолго отступили. Она разжала пальцы, высвободив руку Уильяма, в которую вцепилась, не сознавая этого, и покинула круг греющихся вокруг очага паломников, вышла наружу. Не понравились ей многочисленные обращенные к ней взгляды, да и Уильям был так холоден, что она чувствовала себя всеми брошенной.

Между тем старый паломник молился, и к нему присоединились другие, голоса которых слились в хор: «Хвала Фойресу, Праотцу нашему Великому, Праотцу возрождающемуся. Даже во сне своем он посылает нам видения Конца Света, предупреждая. Да спустится с неба истинное дитя Фойреса о четырех конечностях. Да махнет оно огненной своей рукой и явит знак отца своего…»

— Провинились ли мы перед отцом нашим? — схватился за седую голову старый паломник.

— Грядет Конец Света! Мы разнесем эту новость в порту Шуджира, чтобы о ней знали все остальные. Может, молитвы спасут нас?

— Фениксы возненавидели нас? Они ли это были? — стонали паломники.

— Хотелось бы знать… — пробормотал Уилл сам себе.

Паломники горячо обвиняли во всем: в непрестанных дождях, в плохом урожае, в грубости крестьян, которые принимают их на ночлег, стиснув зубы, в возросшей плате за посещение священных мест — всех прочих. Всех, кроме себя. Им было все не так, во всем они видели лишний повод для наступления Конца Света. Им искренне верилось, что если столь желанный Конец Света все-таки и наступит, то он выжжет только тех, кто не молился их отцу Фойресу. Разве не пророчил Инабус, что после Конца Света настанет Золотой век, в который войдут только очистившиеся от зла и скверны люди и демоны? Уильям продолжал слушать эти речи, задумавшись о чем-то своем.

* * *

Стоило Дейдре покинуть гостеприимный дом, как она выдохнула с облегчением. Стены на нее давили. Она прошла на задний двор, немного углубилась в лес, вздымающийся за храмом. Накрапывал мелкий дождь. Увидев, что за ней никто не идет, девушка устроилась на большом камне и попыталась скинуть оковы. Била их, пока не поняла, что бесполезно. Набрав липкой грязи, она обмазала ей себе руку и попробовала уже просто стащить.

С одной рукой у нее получилось — оковы упали наземь, отчего она радостно воскликнула. А вот вторые не соскальзывали.

Так Дейдре и возилась, и зло ругалась, пока не обернулась. Оказывается, все это время за ней наблюдал из полутени Филипп, один глаз которого был закрыт припухлостью.

От неожиданности она невольно вздрогнула.

— Боишься меня, дитя?

Дейдре честно кивнула.

— Боишься, что выпью твою кровь? — его голос был серьезным, но уголки губ едва приподнялись в улыбке.

— Разве вампиры так не поступают? — храбро спросила девушка.

— А скольких вампиров тебе уже довелось видеть? — сдерживал улыбку Филипп, разговаривая с ней как с ребенком.

— Немногих… Не знаю сколько… — Дейдре поднялась с колен, отряхнулась. — Хотя я сначала не догадалась, что вы вампир, потому что прячете клыки. Но вы не едите, не пьете, как эти охочие до крови чудовища… — Она посмотрела на израненного старика и прикусила язык. — Простите, не хотела обидеть вас.

Филипп подошел к ней — девушка уперлась спиной в шершавый ствол дерева — и взял ее руку в свою. Его длинные пальцы ухватились за железные оковы, он попытался разломать их, но и у него ничего не вышло, хотя силы было приложено столько, что хватило бы и свернуть шею быку.

— И когда же магия рассеется? — Дейдре потерла запястья.

— Не знаю, надо пробовать по несколько раз в день. Или найдем какого-нибудь мага в Шуджире, — ответил старый Филипп. — Скажи-ка мне, Дейдре, куда ты отправишься после возвращения на Север? У тебя остался кто-нибудь из семьи?

— Никого…

— А твои матушка и отец? — ненавязчиво поинтересовался старый вампир. — Что с ними?

— Отец умер, когда я была совсем малюткой. А матушка… Поначалу она спаслась, но потом я потеряла ее и до сих пор не знаю, что с ней стряслось.

— А братья или сестры в других поселениях? Где-то же должны быть родственники, хотя бы дальние. К кому нам тебя отправить, Дейдре?

Со скорбным вздохом Дейдре покачала головой и поникла:

— Не к кому… Все мои близкие в Сумрачном Хорренхе. Даже те люди, которые заботились обо мне, — их всех со злобой убили. Все пошло не так, как должно… Я не знаю, что делать и куда бежать… Наверное, лучше на Север, потому что там горы, много лесов. А тут равнины. И даже этот лес какой-то неправильный: редкий, жидкий, как волосы на макушке старика. Не спрятаться.

— Сумрачный Хорренх? — насторожился Филипп.

— Да. Это место, куда души отправляются после смерти тела.

— Хм… Дейдре, а ты умеешь читать?

— Совсем чуть-чуть, — пожала плечами Дейдре, будто это умение она считала ненужным.

Она вдруг обнаружила для себя, что старик теперь говорит так спокойно, так кротко, что последний страх перед ним начал пропадать. Именно поэтому девушка добавила уже куда отважнее:

— Из нашей общины никто не читал руны, кроме шаманов. Да и зачем, если можно все просто пересказать? Это шаманы… то есть маги, держащие меня в оковах… Вот они вечно скребли своим пером по пергаменту. Видно, разговаривать друг с другом не умеют! Да и как можно довериться бумаге, которая вспыхнет от искры? Ну? — Она улыбнулась такой понятной ей истине и даже вскинула густые брови.

— Но ты сказала, что немного умеешь читать. Как научилась?

— А я приглянулась сыну шамана. Маркду так хотел мне понравиться, что показывал мне руны.

— Вот оно как… Хм… Что же, я его хорошо понимаю, Дейдре. Ты очень привлекательная девушка.

Зардевшись румянцем, Дейдре вскинула свои большие голубые глаза, от которых в дождливой роще даже посветлело. Видя, что его простой комплимент так тепло отозвался в сердце девушки, Филипп не сдержал отеческой улыбки.

— Это вы мою маму не видели еще. Вот она настоящей красавицей была, — ответила покрасневшая Дейдре. — А я больше в отца: и черным волосом, и ростом. Отец влюбился в матушку с первого взгляда, как только увидел в чужой общине. Она в те дни, по ее словам, была красивее всех женщин, вместе взятых, и носила серебристые косы до земли. Дал за нее трех коз, увез к себе. К сожалению, красота не помогла ей спасти семью, когда на нас напали… Так… зачем вы спросили про руны?

Филипп начертил палкой на грязи письмена. Вот будто человечки стояли гурьбой у реки, а вот поднималась гора, за которой они пропали. За всеми гнался перевернутый человечек с ножом в руке. Это было очень примитивное письмо, точно рисунки ребенка, часть из которых уже потеряла свой первоначальный вид и обратилась рунами. Вчитываясь в них, Дейдре лишь качала головой, и Филипп понимал, что его догадка не подтвердилась.

Но тут девушка склонилась ниже и задумалась.

— Да вы неправильно все написали, — сообразила она наконец. — Так с первого взгляда и не разобрать ничего.

— Почему это? — спросил старый вампир, припоминая руны.

— Мы пишем, как змея ползет — сверху вниз и снизу вверх. А вы переписали все одинаково сверху. Да, да… Это же наши алгуры! Вот это алгура великим духам, которые вернулись из Сумрачного Хорренха. А тут восхваляется солнечный дом под горой, который они построили и где им подносили дары. В эти дома могут попасть только предназначенные духам люди, которых те приближают к себе или делают подобными себе.

— Дом под горой? И солнечный?

— Не такой уж и солнечный! — вырвалось у Дейдре. — И люди там не уподоблялись духам, а становились бездумными чудовищами, которые забывают, кто они есть и кем были. Они могли растерзать своих же близких… И… в общем, это алгуры… — Дейдре захлопнула рот оттого, что сболтнула лишнего.

— А перевернутый человек с ножом — дух?

— Он не с ножом, а с шаманским посохом для обрядов. Да, он… Он гонит людей под гору, где они будут поклоняться ему и подносить дары, — разглядывая человечка, девушка приуныла.

— Вот оно как, значит… Хм, спасибо тебе, Дейдре, за помощь… Удружила старику своими рассказами.

Больше Филипп ничего не сказал, только заскреб подбородок, обросший за долгое время путешествия бородой. Думая о чем-то своем, он поглядывал на Дейдре единственным целым глазом. Той поначалу захотелось уйти, но потом она обратилась к нему в порыве сочувствия:

— Может, я могу как-то помочь вашим несчастным глазам? Они у вас постоянно исходят слезами, и вы страдаете.

— За меня не переживай, — сказал Филипп. — Лучше позаботься о себе.

Узнав о Дейдре слишком много из этого непринужденного разговора, старый вампир принялся разглядывать ее с интересом, к которому вскоре примешалась и легкая грусть.

Девушка заметила его изучающий взгляд и спросила:

— Но почему вы так смотрите на меня? Вам все-таки нужна помощь?

— Просто ты очень добра и наивна, Дейдре, хотя сама этого не понимаешь. Этим ты напомнила мне одного… хм… человека, с которым я познакомился много лет назад.

— А что с ним стало? — Дейдре опустила глаза.

— Будучи таким же добрым и наивным, он перестал быть таковым с годами, потерял стремление к жизни и глядит в смерть. Причин тому множество, все они кроются в прошлом. Вот и размышляю я, Дейдре, как не допустить повторения прошлых ошибок? Как поступить в дальнейшем?

По-старчески нахмурившись, Филипп направился обратно к очагу в храме, пока ему вслед смотрели с сочувствием, не понимая, о ком было сказано, но слыша в голосе старого вампира печаль.

Между тем паломники успели и напиться, и наплакаться из-за происходящего, и воодушевиться им же. Они перестали обсуждать страшную ночь и забылись сном, чтобы позже отправиться дальше и разнести вести о скором Конце Света.

Пока Уильям беседовал с оставшимися, Филипп отдыхал на соломенном тюфяке и размышлял: письмена, которые он начертил на грязи, были на колоннах у входа в пещеры, откуда вылезла бестия много лет назад. Дейдре смогла их прочесть… А ведь ранее этого не смогли сделать даже древнейшие из старейшин, прожившие полторы тысячи лет. Их будто случайно встретившаяся гостья оказалась полна тайн, которые раскрывались в каждой фразе и каждом ее взгляде. Да и складывалось ощущение, что гостья и сама была бы рада поделиться этими тайнами, но что-то ее сдерживает. Филиппа не отпускало предчувствие, что скоро перед ним встанет выбор, который отзовется последствиями на долгие годы. И как он поступит в этот раз? Насколько мудро рассудит?

* * *

Уильяму опять приснилась Вериатель… В тяжелом балахоне для церемоний, украшенная драгоценными каменьями, бряцавшими при каждом шаге, она шла рядом с ним, на границе тени от ламп. Пахло прогорклым маслом. Тени и свет плясали по лицам участников церемонии и по коридорам, на которых едва светились письмена. Уильям то ли двигался сам, то ли его несли… В рыданиях, обливаясь слезами, чувствуя страшную пустоту внутри себя, он тянул к своей возлюбленной руки, желая вновь сплестись с ней душами. Кажется, Вериатель это смущало, и она то поглаживала его, чтобы утешить, то отворачивалась.

Коридоры становились ниже, но шире. Древняя тьма нехотя рассеивалась, сгущаясь в углах огромного зала, куда они в конце концов попали. Уильяму тогда почудилось, будто в углах его поджидает сама Раум: противно толстая, распухшая в боках и шевелящая отростками. Потом Раум поползла к нему, ее прислужники вышли из тьмы с тупыми лицами. Уильяму захотелось напасть, чтобы спасти возлюбленную. Его обнимала за голову Вериатель, успокаивая. Она была уже нагой, а ее длинные черные волосы струились по груди. Факелы вспыхнули ярче. Все забилось языками иссушающего пламени, и он стал задыхаться.

Проснулся Уильям весь в поту и тут же захотел покинуть гостеприимную обитель, где спал на лежанке посреди десятков других тел. Ему было невыносимо душно в помещении, так что он переступил через укрытых плащами паломников и выбрался наружу, чтобы вдохнуть прохладного воздуха. Пусть видения и покинули его, но сны душили прошлым.

Утренние сумерки рассеивались. Отдышавшись среди мокрого леса, он собрался было вернуться, как ему навстречу из темноты проема показался Филипп, правый глаз которого понемногу восстанавливался. Он сообщил, что пора выдвигаться, и Уилл лишь кивнул.

— Вы с Дейдре побеседовали вчера? — спросил он хрипло, пока перед глазами стоял сон с картинами прошлого.

— Довелось…

— Наша таинственная гостья что-нибудь рассказывала?

— Она перевела руны со спуска в пещеры бестии, — произнес задумчиво Филипп. — Это один из забытых языков шиверу, поэтому ее и не понимали ни южане, ни мы.

— Вот как, — ухмыльнулся Уильям.

— Дейдре чего-то опасается, потому и пытается покинуть Юг. О том, почему сожгли поселение, думаю, она достаточно осведомлена, как и о том, кто его сжег. Но почему она, зная тебя, делает вид, что нет, мне непонятно.

— Посмотрим, надолго ли хватит ее и меня, потому что мне эта ситуация порядком надоела.

До рассвета они покинули обитель при храме и двинулись дальше. Им не хотелось ехать в компании паломников, часть из которых ринулась не на юг, в Бахро, на церемонию с королем, а к порту, чтобы разъехаться по домам. Случившееся многих напугало и взбудоражило. Приближаясь к Шуджиру — вокруг теперь были не щербатые стволы дубов и платанов, а вновь пустые равнины, — трое путников думали, что впереди еще никто не ведает о страшном демоне. Однако, как выяснилось, несколько городов западнее тоже лежали в руинах, сожженные дотла, так что навстречу двигались богомольцы с такими же новостями. Южный материк походил на разворошенный палкой улей, и в каждом поселении, коих на их пути теперь попадалось предостаточно, рассказывали об одном и том же. Поговаривали также, что, дескать, чудовище по пути сжигало не все подряд, а больше храмы. Причем разрушало их до остова.

В следующем поселении Уильям и Филипп оставили спутницу на постоялом дворе, чтобы не привлекала к себе внимания. А сами, закутавшиеся в плащи из-за дождя, подходили к растягивающим развалины местным и интересовались, что же конкретно случилось. Никто ничего не знал. Нападение произошло посреди ночи. Что-то такое же черное, сливающееся с небом обрушилось на возвышающийся над домами храм с неистовой злобой. Храм был развален. Погибли жрецы, послушники, женщины — их или раздавило под обломками, или сожгло в поднявшемся столбом огне. А потом все закончилось так же быстро, как и началось; демон пропал, оставив после себя горы трупов и расползающийся по улицам страх, потому что некоторые жители оказались еще живыми, но поломанными так, что скоро испустили дух и стали, как им и полагается, мертвецами.

Правда, один караульный, помогающий разбирать завалы, уточнил, что демон напал не сразу. Дескать, хлопки крыльев послышались незадолго до случившегося — над храмом некоторое время кружили.

Об этом Уильям рассказал Филиппу, еще плохо понимающему беглую южную речь.

— Если судить по пути разрушения, то демон прилетел с северо-запада. А там что? Там ничего, кроме залива, который он пересек, и нашего Севера, — рассуждал Филипп, осматривая груду камней, что некогда была храмом. — Это не фениксы.

— Не они, хотя больше некому. Тем более фениксы живут стаей, — согласился Уилл.

— А ты заметил, насколько демон избирателен в разрушениях? Что нападает в основном на храмы?

— Полагаете, если стражник прав, то демон мог некоторое время кружить над зданием, чтобы убедиться в том, что это именно храм? А потом со страшной яростью пожрать всех внутри, порушить стены, сжечь и улететь, получив то, что нужно? — Увидев кивок, Уильям закончил: — Если так, то это демон разумный, причем с человеческим разумом, ведь ему нужно знать, что такое храм. В таком случае этот демон многократно опаснее, нежели живущий простыми инстинктами, вроде питания и размножения… — В последний раз бросив взгляд через плечо на тело пожилой послушницы, раздавленной стеной так, что только ее юбки и торчали из-под завала, Уилл решил, что демон действовал не как голодный зверь, а будто нарочно принес несчастье в этот город.

На постоялом дворе Дейдре не оказалось, а их вещи остались без присмотра. Обозлившись, Уильям отправился искать девушку и обнаружил неподалеку у ручья. Она пыталась избавиться от последних оков, опять прибегнув к грязи, но у нее не получалось.

Увидев его, она улыбнулась.

— Почему ты ушла из комнаты? — строгим голосом спросил Уилл.

Девушка по-детски просто подняла руку, показывая этим жестом, чем занималась.

— Я понимаю, ты хочешь избавиться от них. Но мы сказали тебе следить за нашими вещами, копьем и луком, а ты все бросила. Их могли украсть!

— Ой… Об этом я не подумала, — улыбка сошла с лица Дейдре.

— Не сомневаюсь…

— У нас в общине просто… никто не воровал…

— Так уж и никто?

— Никто. Никто не будет красть у своих же близких.

— У вас что, вся община состояла из родственников? — спросил Уильям с равнодушием.

— Да. Несколько дворов… Так или иначе, но все приходились друг другу родственниками, разве что невест брали из других общин.

— Но здесь не твоя община, Дейдре.

Девушка поджала губы и принялась отмывать руку от грязи в холодной воде. Уильям недолго постоял подле нее, пока не пересилил себя и не натянул лживую кривую улыбку. Он коснулся кандалов — их крепление было подвижным. Чары почти рассеялись. Кандалы раскрылись.

Девушка тут же засветилась радостью и заулыбалась.

— Спасибо! — поблагодарила она с чувством.

— Всего-то нужно было подождать, пока магия рассеется до конца. Ничего особенного.

— Нет времени ждать, Уильям. — Потом Дейдре добавила: — Нам повезло, что у нас появились несколько дней, может, больше, чтобы покинуть Юг. Без оков я хоть что-то могу сделать. А если бы не повезло?

— Что бы тогда произошло? О чем ты хотела меня предупредить, когда была пленницей в комнате магов?

— Ты… Неужели ты… — Она растерялась и отодвинулась.

— Что такое? Говори!

— Ничего, все равно это ничего не изменит. Потом, все потом… — выдохнула она.

Но Уильям не отпускал ее, подошел поближе и наклонился.

— Расскажи мне, — его голос стал вкрадчивее. — Что ты недоговариваешь? Я недостоин твоего доверия?

Кажется, его настойчивость Дейдре только спугнула. Сразу же она поджала губы в своей привычной манере и ничего не ответила, только отстранилась. Как согнанная с ветки коршуном встрепенувшаяся птица, она развернулась и быстрым шагом пошла к постоялому двору. В комнате девушка уснула в шароварах и белой рубахе, заправленной в них. То, что ее одели как мужчину и к тому же поселили с двумя мужчинами, отчего местная прислуга, оглядев ее непритязательный вид и простое поведение, разом решила: «Спутница для утех в дороге», — ее не беспокоило. Не знала она, что каждой приличной девушке подобает быть с рабыней, как, впрочем, не знала и многого другого об этом мире. Поведение Дейдре, а также ее в чем-то детская непосредственность раздражали Уильяма. Так что он последовал за ней в комнату, но при отдыхающем Филиппе больше не приставал с вопросами. Вел он себя с ней подчеркнуто сдержанно, хотя порой позволял себе злые шутки. Когда они покинули двор поутру, он больше не разговаривал с ней, и она тяготилась этим. Казалось, она не понимала, почему с ней так поступают. А ему все чаще вспоминалась Вериатель, что распаляло его и злило, потому что он шел рядом с той, кто мог быть виновен в ее смерти.

* * *

На следующий день они наконец достигли цели своего путешествия — Шуджира. Это был большой, сильно раздавшийся в стороны город, от которого вилась к порту длинная дорога, и по ней без устали сновали повозки с паломниками и товарами. Ни дворцов, ни каких-либо величественных зданий тут не имелось. Шуджир возвели на пустыре несколько десятилетий назад с одной-единственной целью — принимать паломников со всего света, чтобы они могли отправиться куда угодно: в Багровые лиманы, в Элегиар по дороге, прижатой к побережью, в пущу, чтобы подышать ее целебным воздухом и помолиться, или по дороге Паломников к святыням. После основания в Шуджир прибыло множество переселенцев, часто молодых и ищущих лучшей доли, так что очень быстро он, начавшийся с храма Фойресу, оброс невысокими домами, торговыми прилавками и постоялыми дворами. Вообще, в этой части Юга постоялых дворов было больше, чем где-либо еще.

О постигшей соседей беде в Шуджире уже знали. Когда три путника спустились вечером на первый этаж постоялого двора, внизу уже собрались местные из близлежащих кварталов, чтобы обсудить, как избежать участи быть сожженными и сожранными. Нестерпимо ярко горели светильники. Людей набилось внутрь больше нужного, поэтому Уилл, Филипп и Дейдре с трудом нашли место в углу.

— Со сгоревших храмов и начинаются страшные трагедии и войны! — обсуждал народ.

— А если демон нападет и на нас?

— Говорят, он улетел в другую сторону…

— Нужно молиться Фойресу!

— А не потому ли это случилось, что мы молимся лишь Фойресу, забыв про остальных? Вон, храм Прафиалу собираются перестроить в бани, — едва слышался в гаме старческий голос того, кто еще помнил о праотце Прафиале.

Проголодавшийся Уильям ждал, пока принесут еще еды. Он слушал разговоры и переводил их Филиппу. Не понимая ни слова, Дейдре откровенно скучала и торопливо давилась кашей.

— Надо отправить к королю гонца! Рассказать о наших бедах! — твердили более рассудительные.

— Надо молиться! — воскликнули менее рассудительные.

Но им лишь махнули рукой, считая, что раз молитвы не помогли соседям — пусть и не столь добродетельным людям, — то нужно подготовиться к тому, что не помогут и Шуджиру.

Между тем Уильям шепнул Филиппу:

— Одни собираются решать проблемы молитвами, а другие — гонцом к королю. И те и другие глупцы, потому что надеются на кого-либо, но не на себя. Безропотное жалкое большинство… Если им уготовано умереть, они умрут. И король, как истинная и единственная воля, определяющая ход событий, и глазом не моргнет. Потому джинны и правят веками.

— Не Фойресом ли наслан этот демон?

— Разорять свои же земли, которые дались многолетним устройством браков трех королевских родов, неразумно, — Уилл нахмурился. — Если только цели Фойреса не находятся за пределами разумного… Он же фанатик… Мы примерно понимаем, чем руководствуются другие джинны, но чем же этот, молящийся самому себе?

— Фанатики всегда опасны, потому что не знают меры, — согласился Филипп. — Поэтому покинем Юг как можно скорее. Завтра продадим оставшуюся лошадь и окупим проезд на Север. Плохо только, что потеряли шкуру сираниса, из-за этого добираться нам через столько земель с одним никудышным луком и худым копьем.

— Мне тогда было не до шкуры сираниса. Я спасал вашу с моей, — напомнил Уилл.

Между тем Дейдре перестала ковыряться ложкой в чечевичной каше. Она ничего не понимала ни из разговоров своих спутников, ни из местного собрания. Для нее все сливалось в одну неразделимую фразу, так что она отставила посудину и засобиралась в комнату.

Но Уильям, видя, как она поднимается, взял ее за локоть и придержал:

— Куда ты, Дейдре? — спросил он.

— Я здесь лишняя. Пойду присмотрю за вещами.

Он положил руку на ее талию, посадил назад.

— Побудь с нами. В комнате тише мыши, слова не вытащить, — его глаза блеснули. — Ты так и не сказала, что будешь делать после того, как вернешься на Север.

— Вы постоянно спрашиваете меня об этом. Я же говорила, что пока не думала, — качнула головой Дейдре. Она убрала руку со своей талии, хоть щеки ее и покраснели.

— Не может не быть мыслей насчет будущего, — продолжал спрашивать Уилл.

— Я правда не знаю… У меня ни дома, ни семьи.

— Выходит, ты у нас бездомная сирота? — сказал Уильям.

Она подняла на него глаза, взглянула строго, пытаясь распознать — издевка ли это над ней? Или сострадание? Однако Уильям был до того опытен в интригах, что улыбнулся той располагающей и мягкой улыбкой, в которой каждый видит желаемое, поэтому, приняв сострадание, Дейдре послушно присела и уставилась в пустую миску.

За заигрыванием Филипп наблюдал со скрытым неодобрением, однако не вмешивался.

Уильям еще поспрашивал девушку. На все она отвечала неопределенно, не называя ни поселения, где жила, ни имени родителей, ни обстоятельств, при которых ее лишили свободы. И пока она давала свои ответы, во многом расплывчатые, Уильям держал на ее талии руку, которую уже не сбрасывали, и поглаживал пальцами сквозь рубаху ее кожу. Выбрав удачный момент, когда таверна наполнилась гамом, он склонился к уху Дейдре, будто желая быть услышанным, дотронулся до ее шеи и, едва не поддавшись порыву укусить, поцеловал. Дейдре, почувствовав обжигающее дыхание, задрожала. Не справившись с чувствами, она выскочила из-за стола и метнулась к лестнице. Перед тем как пропасть на втором этаже, она обернулась на миг, не дольше, и глаза у нее были как у трепетной, испуганной лани, а щеки пылали румянцем.

Местные ненадолго обратили внимание на высокую северянку, которая была выше любого мужчины в таверне, кроме тех, с которыми прибыла. Но потом вернулись к жаркому обсуждению.

* * *

Стоило ей уйти, как Уильям как ни в чем не бывало вернулся к трапезе.

— Не принуждай ее, — произнес Филипп.

— А это и не понадобится. Она вспыхивает от одного мужского касания, — усмехнулся его собеседник.

— Она неопытна. И, скорее всего, невинна. Что это как не принуждение?

— Зато я все разузнаю. Надоели мне эти игры, понимаете? Положите женщину в постель — и она вам расскажет все о своей жизни, выложит любые тайны. А больше-то мне ничего и не нужно. Потом прогоню на все четыре стороны. Или вы собираетесь выступить защитником ее добродетели? Ее, чью мать собственными руками и убили?

— Этого ей знать не стоит! — предупредил старый вампир. — Не вздумай говорить!

— И не собирался. Но вы тоже догадались, от кого она к нам явилась, да?

Филипп качнул головой:

— Не сразу… С самого начала меня не покидало ощущение, что где-то я уже видел такие же глаза, как у Дейдре. Но понял все только после нашего разговора, когда она проговорилась про внешность ее матери.

— А я догадался после того, как заметил ее в Доме зачарований. Слишком долго я видел эти голубые глаза, хотя хотел бы забыть. Слишком они мне неприятны. А может, пойти к Дейдре и вместо ласк вырвать у нее правду другим способом? У нее нежное белое тело. Отрезать пару пальцев, выколоть один красивый голубой глазик или отравить на крайний случай. И она во всем признается от боли. Что? Вы против? — Уильям хохотнул, потом добавил уже с оттенком раскаяния: — Что поделать, если Илла Ралмантон, этот негодяй, слишком многому научил меня?.. Я был бы и рад забыть эти уроки… Но и продолжать участвовать в играх джиннов в качестве их жертвы не собираюсь.

— Дейдре такая же жертва, как и ты. Она не заслуживает подобного отношения.

— Вы поверили ее россказням?

— Она почти ничего и не рассказала. Только проговорилась про Сумрачный Хорренх, свою семью и назначение тех пещер, куда я спускался с гвардией.

— Тогда почему вы ее защищаете? — недовольствовал собеседник.

— Послушай меня, Уильям. Когда погиб Гиффард, я решил, что имею дело с заговорщиками, присвоившими его дар. Обнаружил я не заговорщиков, а тебя, ничего не знающего, но втянутого в эту ситуацию против твоей воли.

— Это другое! Вы сами сказали, я ничего не знал! — ответил Уилл. — Дейдре же знает многое, но скрывает от нас и меня в первую очередь. Обманывает, да причем неумело. Какая из нее жертва? Она пособница заговора! Якобы случайно попалась нам на пути, тащится за нами и дожидается чего-то: то ли вмешательства богов, то ли повторного нападения того демона. Видели бы вы, как она отреагировала на новость о том, что его ранили. Почему я должен ей доверять⁈ — вспылил Уильям, сам поражаясь той ярости, что поднялась в нем. — И уж тем более почему я должен быть с ней добр? Даже если вдруг окажется, что она знает не сильно больше нас, то и здесь у меня нет желания таскать ее за собой.

— Поговори с ней открыто. Она во всем признается, — настоял Филипп.

— Со мной вы не колебались вплоть до самого суда, на протяжении полугода, а Дейдре, значит, мысленно пощадили спустя всего лишь пару дней знакомства? — заметил Уильям. — Что с вами стало, Филипп? Почему вы с годами так смягчились и стали жалостливым?

— Не упрямься, Уильям, а послушай моего совета, иначе все плохо кончится!

— Да плевать на все! Я добуду из девки ответы, даже если придется задушить ее в постели. И не вмешивайтесь, ради всех богов, чтобы они были прокляты! Это мое личное дело, вас не касающееся!

И Уильям, криво усмехнувшись, поднялся и решительно пошел к лестнице, оставив гудящие голоса позади. Набившись в здание как сельдь в бочку, местные жители спорили о возможном прилете демона. Его уже между собой прозвали «Местью Фойреса», что вызывало у ярых верующих лишь позывы к повторным завываниям и молитвам. Стоило Уильяму пропасть на втором этаже, Филипп против своей воли обратился в слух.

* * *

У окна, слушая шум дождя, сидела Дейдре. Не имея под рукой гребня, она прочесывала черные и густые, как грива, волосы своими тонкими пальцами, чтобы за долгое путешествие не растерять приличного вида. Ее лицо уже практически остыло от стыдливой краски, но легкая румяность еще грела щеки и придавала облику живость. Когда Уильям вошел в комнату, она повернулась к нему.

Чтобы не спугнуть, Уильям сначала подошел к окну, скрестил руки на груди.

— А где Филипп? — поинтересовалась Дейдре, чувствуя себя более защищенной в присутствии графа.

— Слушает разговоры местных, — солгал Уилл, не отводя взгляда от вида за окном — другого дома. — Местные боятся, как бы демон не напал на них.

— И правильно боятся.

— Почему же?

Снова нет ответа.

Уильям наблюдал за девушкой краем глаза, пока не дождался, когда она, не зная, как поступить, все-таки завела разговор первой, пусть и на отвлеченную тему. Это-то ему и было нужно. По его губам змеей скользнула ухмылка, оставшаяся незамеченной.

— Скоро мы сядем в большие лодки? — задала она первый пришедший в голову вопрос.

— Мы так неприятны тебе, Дейдре?

— Нет же… Вовсе нет! С чего ты так решил? — Ее легко было ввести в заблуждение, и Дейдре подняла взгляд к Уильяму.

— Путешествуешь с нами уже почти неделю, но я до сих пор не узнал, кто ты, откуда… — Уилл отошел от окна, подсел на край кровати. — Не называешь имени поселения, имени своих родителей. — Уилл заправил прядь ей за ухо. Скрываешь от меня все.

— Я не… Я… — Мысли Дейдре стали расплывчаты, и она попыталась сосредоточиться. — Нам нужно быстрее пересечь большую воду. А когда мы будем слишком далеко от этих плохих мест, я поделюсь с тобой…

Он потер ее пальцы своими, пока она сидела на кровати, растерянная. Прежде всего она была растеряна от собственных нахлынувших чувств.

— Расскажи сейчас, Дейдре…

— Мне нужно понять…

— Что же? Чем я провинился перед тобой, что до сих пор в неведении и сам не знаю, что мне делать дальше? Разве я зол по отношению к тебе?

Придвинувшись, он поцеловал ее в шею, прошелся поцелуями до самой пульсирующей вены. Уильям жалел, что потерял возможность впитывать воспоминания через кровь. К чему были бы тогда эти театральные заигрывания? Он достал края ее рубахи из шароваров, запустил под одежду руки. Они жарко приласкали ее грудь. И вот Дейдре, поддавшись страсти, которая всегда затмевает рассудок, протяжно вздохнула. Под этим темным искушающим взглядом она потеряла всякую волю и понимание, что с ней делают. У Уильяма были темно-синие глаза, но в этой синеве лежали на дне тени, будто глаза его — бездонные озера, где внизу, под водами, притаилась тьма.

— Ты ведь искала встречи со мной, да? — шепнул он хрипло, целуя.

— Да… я… — только и ответила она, прикрыв глаза.

— Но зачем, Дейдре? Что ты хотела от меня?

Ее раздевали, и в последней попытке отказа Дейдре схватилась за свои шаровары, на которых уже развязывали кушак ловкие пальцы, но Уильям только настойчиво убрал ее руку.

Раскрасневшаяся Дейдре ненадолго пришла в себя и вдруг заколебалась. Она метнула взгляд к окну, попыталась мягко отстраниться с испуганным шепотом: «Подожди… Сейчас не время». Однако Уильям на просьбу не отреагировал. Он стащил с нее шаровары, задрал длинную рубаху, полностью обнажив белое тело. Дейдре попыталась оттолкнуть его, уже сильнее, но ее усилия привели лишь к тому, что на нее навалились сверху. Охватившая Дейдре с макушки до пят приятная истома пропала, ее будто окатили холодной водой из бадьи. Она поняла, что с ней собираются сделать, отчего перепугалась и принялась вырываться.

— Что же ты теперь противишься, Дейдре⁈ — потерял терпение Уильям и повысил голос. — Поначалу таскалась за мной, а теперь… Куда ты поползла?

— Выслушай меня! Нам надо уходить, потому что он рядом!

— О! Я все выслушаю! — Уилл подтащил ее к себе. Девушка попыталась спастись — ударила его по лицу, но вышла всего лишь неумелая и по-женски слабая пощечина. Не оставшись в долгу, Уильям замахнулся сам, и Дейдре рухнула обратно на кровать, в страхе пряча лицо.

— Как звали твою мать, змея?

Дейдре вскрикнула от страха.

— Как звали ее⁈ Отвечай!

— Хеоллея!

— Хеоллея, значит? — Уилл зло рассмеялся. — Она же Мариэльд де Лилле Адан! Ты думала, я не узнаю эти демонические глаза, передавшиеся и тебе? Я видел их тридцать лет — слишком долго, чтобы забыть!

— Не трогай меня! Отпусти!

Она закричала, истошно и громко, но это сокрылось в гуле народного собрания на первом этаже, на что и рассчитывал Уилл. Он схватил ее за плечи, пристально вгляделся в перекошенное лицо и начал спрашивать:

— Рассказывай все! Попытаешься обмануть — придушу, гадина! С самого начала все! Как ты дожила до наших дней, что не знаешь ни одного языка⁈

— Уильям… — расплакалась она.

От второго удара у нее носом пошла кровь, щека побагровела, Дейдре перестала сопротивляться и забылась в боли. Только закрывала лицо руками. Она была достаточно запугана, поэтому достигший своей цели Уильям придвинулся ближе и тихим и опасным голосом повторил:

— Где ты так долго скрывалась?

— Спала…

— Где ты спала?

— В горах… в храме… Матушка наказала, что мне придется уснуть, пока не настанет нужный день. За мной должны были присмотреть шиверу… Меня оставили на них, пока не разбудили… Уильям, послушай меня! — Она снова попыталась что-то сказать, захлебываясь слезами.

— И почему тебя разбудили? — Уильям навис над ней. Она боялась его.

— Для уподобления духам. — Дейдре закрыла глаза руками и уткнулась в колени.

— Что за уподобление⁈

— Они привели Генри… Его так звали… Использовали меня, чтобы он стал таким же. Мы выхаживали его, пока его не забрали, посчитав, что с ним не получилось… Он… терзался страшными болями… Меня оставили в храме, а через время ко мне опять пришли юстуусы, уже без матери. Они потребовали, чтобы мы повторили уподобление духам под темными горами, откуда ушел свет. Будто бы Генри погиб… Матушки с ними не оказалось, поэтому я не хотела, но они требовали и требовали… Угрожали, что я ее больше не увижу… Тебя, плачущего, отчего-то обнимающего меня, уподобили под теми же темными горами.

— Так в пещерах внизу была ты? — Уильям подорвался с постели. — Не Вериатель? Я надеялся до последнего, что она не погибла. О-о-о, почему ты, а не она? — Он тоже закрыл глаза ладонью, лихорадочно заметался из угла в угол.

Снизу все так же продолжало шуметь народное собрание, и гул от него доносился даже на второй этаж в комнаты.

— Знаешь, почему ты не нашла мать? Потому что ее не было! То не Хеоллея!

От этого Дейдре подняла в непонимании заплаканные голубые глаза. Как же Уильям ненавидел эти глаза! Ему хотелось выколоть их, выдавить или что-нибудь еще сделать с ними, чтобы больше не видеть, потому что они напоминали ему о случившемся. И он, чувствуя, как его переполняет ярость, кинулся к их обладательнице.

Вскрикнув, девушка опять спрятала лицо за перекрестьем рук, ожидая удара, но он пересилил себя и только схватил ее за локоть.

— Нет ее больше! Ее тело прибрал к рукам демон, нашедший ее на пепелище твоей общины. Все эти годы тебя обманывали и управляли тобой через нее! Твоя мать, Хеоллея, давно мертва!

— Что ты такое говоришь… — Слезы бежали сквозь пальцы Дейдре.

— Говорю, что ты дура, которой пользовались так же, как и мной. Что твоя мать — не мать, а лишь один из джиннов, которому понадобилось зачем-то ее тело! Зачем? Зачем это нужно было ему! Она была провидицей, да?

— Да… После того как духи снизошли из Хорренха, ей стали сниться сны, которые оказались пророческими…

Размазывая слезы по лицу, она всхлипнула:

— Ты тоже сходишь с ума, как и Генри… Я так и знала… Потому и молчала, и следила…

— Это я-то схожу с ума⁈ Ты, что же, надеялась, что я приму тебя и помогу, после того как ты стала причиной всей затеи джиннов? Думала, к тебе я ринулся в объятия в пещерах? Да знай я, что то была не Вериатель, а ты, мои пальцы сплелись бы вокруг твоей шеи лишь с целью сломать ее! Посмотреть, как ты сдохнешь и все закончится!

— Уильям! — донесся крик из коридора.

К ним вбежал Филипп. Уже по тому, как он был серьезен, Уильям понял: дело плохо. Увидев проем, Дейдре воспользовалась моментом, соскочила с кровати и ринулась в коридор. Граф отодвинулся и пропустил ее.

С нарастающим рыданием, натянув рубаху до колен, девушка едва ли не перепрыгивала ступени лестницы, хватаясь мокрой от слез рукой за перила, чтобы не упасть, и там под удивленными взглядами мужчин прорвалась сквозь замершую толпу — и пропала из таверны. Ее рыдания стихли. Народный гул тоже умолк, понимая, что на втором этаже происходит нечто странное.

— Какого черта вы ее отпустили! — вскрикнул Уильям. — Я не все узнал у нее!

— Собирайся, уходим!

— Что случилось?

— Демон кружит над городом.

Уильям сразу же остыл. Он все понял.

— Этот демон и есть Генри! Он тоже ожил после смерти!

* * *

Между тем Дейдре бежала по лужам под дождем, пока не притаилась за углом дома. Она села наземь, обхватила колени и уткнулась лицом в них, давясь слезами. Ее забил озноб, но не от дрянной погоды, а из-за того, что вокруг происходило. А потом она подняла голову навстречу дождю, слепо вглядываясь во тьму, — в ее рыданиях зазвучала безысходность. Не слыша, но ощущая, что над городом летает нечто огромное, девушка поднялась и попробовала постучать в ближайшие двери. Нужно было спрятаться, как и раньше. Однако никто не открывал. В домах остались женщины и дети, пока мужчины ближайших кварталов проводили собрание. И все-таки одна из пожилых хозяек соизволила приоткрыть дверь, но, увидев в щель незнакомку, к тому же в одной лишь рубахе, почти нагую, лишь фыркнула что-то на южном — явно неприличное — и закрылась.

Брошенная всеми, Дейдре помчалась по улице к высящемуся зданию из темно-красного камня. То был храм, но Дейдре об этом не знала: храмами в ее времена были либо пещеры, либо рощи, либо лесные прогалины, либо дом шамана, но никак не рукотворные строения. И даже прошлый храм, где они ранее нашли приют, она посчитала за чей-то большой дом. Девушка исступленно заколотила кулаками в дверь, пока оттуда не вышел полусонный жрец Фойреса. Жрец на собрании не присутствовал. Он был слишком стар и далек от городской суеты, тем более искренне верил, что единственный выход во всем — молиться. Дейдре попыталась ему все объяснить. Она тыкала пальцем в небо, молила помочь, но старый мужчина глядел лишь на ее грязные ноги и отчитывал за распутство.

В осознании, что ее называют шлюхой, она накричала на старика, затем и вовсе плюнула ему в лицо. С несвойственной столь почтенным сединам бранью он отшатнулся. Дверь захлопнулась. Обессиленная Дейдре уже было устремилась прочь из города, где никто не желал протянуть ей руку помощи, как неожиданно на крышу трехэтажного храма приземлилось нечто громадное. Чтобы не выдать себя, она прижалась к стене. По зданию поползли трещины. Темно-красная кровля посыпалась к ногам, но Дейдре не шелохнулась. Справа расправилось черное кожистое крыло, и в крышу вонзились длинные, как колья, когти. Девушка побоялась, что храмовая дверь сейчас отворится и противного старика съедят, однако он уже быстро ковылял в подвал, рассудив, что молитвы молитвами, но свою жизнь он любит больше.

Передвигаясь вдоль стены, девушка пригнулась и проскользнула под крылом к соседнему дому. В узкой щели между ставнями лился свет, а уставшая мать внутри укладывала капризное дитя. Дейдре понимала, что если не покинет город, то он будет погребен под завалами и сожжен.

Так она и переходила от дома к дому, а демон все сидел на крыше. А потом из его глотки донесся рык. Рык нарастал и нарастал, становясь с каждой минутой все громче, точно гора загудела. Не успела Дейдре покинуть даже центр, на башне неподалеку зазвенели колокола — это караульные подали сигнал тревоги. Из зданий начали выходить мужчины. Дракон яростно завизжал и хлестанул хвостом вокруг себя, как бичом. Дома вокруг посыпались, и Дейдре выглянула — над тем местом, где мать возилась с дитя, поднялось облако пыли. Едва не вскрикнув, она вновь спряталась за домом, а дракон принялся оглядывать улицы. Его хвост замер, обвившись вокруг осевшего храма. Cам дракон вытянул длинную, укрытую лохматой гривой шею и заглянул туда, где минуту назад находилась Дейдре.

Пока к центру стягивалась стража, демон с высоты храма рыскал по округе глазами, не атакуя, но, впрочем, и не унимая своего рыка. Поначалу бесплодными были его поиски, пока в конце концов он с трудом не рассмотрел вдалеке женскую фигурку, перебежавшую под навес магазина.

Как чувствуя, Дейдре обернулась — они с драконом встретились взглядом. В глазах последнего на миг алмазом воссиял разум, и он притих и потянулся в только ему понятной просьбе, однако девушка уже убегала прочь. От этого серые глаза дракона загорелись черной обидой, рассудок помутился, и, взревев по-звериному так, что птицы вспорхнули из крон деревьев стоящей неподалеку рощицы, он бросился следом, круша дома своим телом и сминая людей, точно траву.

* * *

К тому моменту, как Шуджир стал полем страшной битвы, Уильям и Филипп уже покинули его и двигались к порту. Дорога проходила по пустырю, сквозь тонкую полосу леса, облюбовавшего кряж, и уже затем спускалась к берегу залива, где на воде покачивались корабли.

— Плохо, что не успели обзавестись монетами, — сказал Уильям. Он будто не обращал внимания на то, что происходило за спиной. — Придется спешно договариваться с капитанами какого-нибудь судна, чтобы нас взяли на борт. Если, правда, там вообще найдутся суда. Кто мог, уже должен был выйти в море от такого рева… Да и к тому же может быть шторм…

Филипп держал в руках замотанный лук, за спиной у него висел колчан со стрелами. Сам он постоянно оборачивался и вглядывался в россыпь домов и сидящий на храме черный силуэт.

— Дракон еще больше, чем мне показалось поначалу. И похоже, он почти не видит в ночи, — наконец произнес он.

— Ему и не нужно, — отозвался Уильям.

— А еще его недавно ранили — бока подраны.

Филипп прищурился и смахнул слезу с еще слабых глаз. Перед ними порой вставала дымка.

— Видимо, заслуга стражника, — сказал Уилл.

— Нет, раны непохожи на следы от копья, — покачал головой вампир. — Это чьи-то когти… Кто-то подрал Генри одним-двумя днями ранее.

Когда дорога привела их к тонкой полосе деревьев, за которыми начинался спуск к порту, двое мужчин увидели, как в воздух поспешно взлетела драконица. Крылья, что исполинские паруса, хлопнули, и она ринулась в дождливое ночное небо, чтобы убраться прочь. Однако разъяренный дракон настиг ее в полете, прыгнул на спину. До Филиппа и Уильяма донесся грохот ее рухнувшего тела, а после и шум борьбы. Из-за домов то и дело виднелись оскаленные драконьи морды.

Полгорода моментально превратились в развалины, а также могилу для большинства жителей. Наблюдавший за завязавшимся боем Филипп заметил:

— Он ее убьет. — Голос у него был тревожным.

— Сомневаюсь. Скорее, придушит до той степени, чтобы взять, как похотливый зверь. — Уилл тоже глядел с холма, как два дракона извивались змеями посреди домов.

— Он не в себе. Действует не как зверь, а как бывший человек, — не согласился Филипп. — Не просто так Дейдре от него убегала и пряталась. Генри не успокоится, пока она не перестанет дышать.

— Нам-то что? Даже наоборот, это забавно, — качнул плечами Уилл. — Посудите сами. Джинны так долго все устраивали, держали драконицу во сне сколько времени, чтобы потом пробудить, свести ее с перерожденным драконом. А тут дракон загрызет ее, как бешеный пес, и порушит все многовековые планы. Хотя борется она бестолково, — добавил Уилл чуть погодя. — Вместо того чтобы бить хвостом по глазам, она лупит его по бокам. Нет чтобы вцепиться зубами в горло снизу… Она кусает сверху, где грива, рога и гребень. Пусть они примерно одного размера, но Дейдре уже проиграла, как всякая женщина, которая в подобных ситуациях теряется и действует больше во вред себе.

— В тебе слишком много ненависти к Дейдре, и ты не слышишь голоса разума из-за этой ненависти и жажды мести.

— А в вас не слишком ли много смирения? — вспылил Уильям и признался: — Я был бы и рад избавиться и от ненависти, и от желания мести… но не могу… Понимаете? Сжигает оно меня изнутри! — Он потер в области сердца, где действительно жгло. — Пусть Дейдре перегрызут глотку! На этом все прервется, и план джиннов станет бессмысленным, как все мое существование. Погодите, что вы делаете? Зачем разматываете лук? Черт вас побери, Филипп! Что вы творите⁈

— Оставайся здесь…

— Я не ваш слуга, чтобы подчиняться! — отрезал Уильям.

— Останься у деревьев! — приказал Филипп, не терпя возражений. Он снял колчан из-за спины и перевесил на пояс для удобства. — Если не убить Генри здесь, в ночи, пока он открыт и почти слеп, его не получится убить вовсе. Некому этого будет сделать, понимаешь? Покончит с Дейдре, сожжет город и рано или поздно заявится и к нам, в Йефасу или Брасо-Дэнто, посреди дня, чтобы излить безумие на свой бывший клан. Этого я ждать не намерен! А ты ни в коем случае не показывайся. Единственный, кого он пожелает убить еще сильнее, чем Дейдре, — это ты.

— Филипп, не смейте! Ваши глаза еще плохи!

Однако вампир уже оставил его с лошадью на границе небольшой рощи, облюбовавшей цепь холмов, и пропал в направлении города.

* * *

Драконица билась изо всех сил, будучи загнанной в угол. Ей подрали бок и спину, отчего кровь окропила пару-тройку домов, но и ее клыки тоже сделались алыми. Ее крылья оглушали, подобно молоту, а своим хвостом она пользовалась как копьем. И все же наблюдавший за боем с холма Уильям оказался прав — она проигрывала. Не было ни единого шанса выстоять против такого бешеного безумия и натиска, каким обладал ее противник.

Вся восточная и северо-восточная часть города лежала в развалинах. Храм накренился, осыпался и погреб под камнями множество людей, которые нашли здесь убежище и молились Фойресу.

Двух огромных демонов поливала стрелами местная стража, но делала это издалека. Наконечники лишь соскальзывали по чешуе, не причиняя вреда, так что кровопролитный бой не прекращался и на миг, и очень скоро городу грозило полное разрушение.

Укусив дракона, драконица выбралась из-под него, оттолкнулась от земли и тяжело поднялась в ночное небо. Она уже мало что понимала. Ее морда была в грязи и крови. За ней погнались. В нее, обессилевшую и с раненым крылом, вцепились, и, перекрутившись в воздухе, она рухнула на краю города. Вопли и звуки боя были до того громкими и пугающими, что спрятавшиеся в домах люди уже не молились Фойресу, а просто рыдали. Когтистой лапой драконицу придавили к земле, вгрызлись в ее извивающуюся шею и так и грызли, вырывая клоками гриву и куски мяса, пока челюсти не схлопнулись капканом. Хрипя, она клубилась змеей и в конце концов замерла. Ее душили с такой злостью, что смерть была уже на подступе.

Первая стрела впилась в плечо демону, который поначалу ничего не понял и продолжал сжимать челюсти. Но когда вторая стрела вошла аккурат ему в глаз, он с визгом бросил придушенную жертву, у которой уже вывалился язык. Тут же полетела и третья, принадлежащая этому же лучнику, посмевшему отправить первые две, но цели она не настигла и лишь пропала в водяной завесе.

Слившись с ночью, Филипп переместился за другой дом, чтобы сделать следующий выстрел смертельным. В его колчане осталось не так много стрел.

Здание, за которым он прятался перед этим, с грохотом развалилось. На него обрушилась громадой черная тень. Пока демон ревел и крутил головой в поисках обидчика, сквозь дождь пролетела четвертая стрела и попала в морду, причинив страшную боль. Но не убила. Полет пятой прервался в огне, изрыгаемом зубастой пастью. Как облаком, дракон окружил себя пламенем, дабы и защититься, и найти в ярком свете лучника. Правда, след того простыл. Так дракон и бросался на все дома подряд, не способный ничего сделать тени, которая била его в самые болезненные места с разных сторон, точно телепортируясь. В неистовстве он ревел, рычал и визжал. Только он сжигал какого-нибудь стражника, сочтя за неприятного обидчика, как в него вонзалась очередная стрела.

В итоге он так рассвирепел, что взлетел в небо и начал поливать Шуджир огнем. В городе до небес поднялось пламя, запахло паленым мясом, и отовсюду сходились дымные призраки, чтобы попировать душами.

Но Филипп уже покидал город, понимая, что оставаться там дольше опасно. Он собирался притаиться в одной из небольших рощ подле драконицы, которая приходила в себя и медленно отползала от города. Он знал: дракон обязательно к ней вернется. С собранными с трупа по пути запасными стрелами он дождется удобного момента и попадет во второй глаз огромного дракона. А там расправится с ним без опаски. Когда он уже был на окраине города, посланный наугад огонь зацепил его. Одежда вмиг затлела, но тело осталось целым. А вот тетива на луке лопнула. Клацнувшему клыками Филиппу пришлось повернуть назад в поисках другого оружия. Пламя обступало стенами со всех сторон. Дышать почти невозможно, и даже благодатный дождь прекратился. Задержись вампир дольше положенного — бессмертие его не спасет, и он зажарится заживо вместе с жителями, которым не повезло перебраться в Шуджир в поисках лучшей доли. Удалось найти целый лук. Вырвав его из сжатых пальцев раздавленного обломками стражника, вампир заторопился было прочь, как дракон из-под небес вдруг заметил силуэт лучника. Яростно взревев, он полетел к нему. Пасть его разверзлась, загорелась красно-оранжевым цветом, но Филипп уже укрылся за домом. Огонь непрестанно лился сверху вниз, сжигал улицу за улицей. И одна из его волн все же настигла Филиппа, окатила с ног до головы.

Разве можно что-нибудь сделать против целого моря пламени, что плещется в городе от края до края, как в чаше? Так что вампир вскрикнул от боли, но попыток уйти не оставил. Следующая волна — демон увидел его — слизала с него все волосы и одежду. Лук сгорел. Так и не выбравшись из города, лучник упал. Огонь был до того горяч, обжигающ, что бессмертная кровь начала закипать.

А дракон уже спикировал на крышу рядом и склонил голову на длинной шее, убедившись, что противник более неопасен. Из его пасти родился еще огонь. Потом еще и еще… Вскоре на том месте, где был вампир, лежало скрюченное тело. Оно выглядело обугленным, коричнево-черным, лишенным и капли жизни. Так бы дракон и заглотнул его целиком, отомстив за выбитый глаз, но в этот момент драконица окончательно пришла в себя и попыталась взлететь. Оставив труп, дракон набросился на нее с такой свирепостью, какой не было доселе. В отчаянии перепуганная драконица забила крыльями. Впрочем, в этот раз помочь ей было уже некому, так что земля вскоре стала багрового цвета от ее крови, а визги сменились стонами, а потом и полной тишиной. Драконица лежала без части морды, откуда торчали наружу зубы, и одного изогнутого рога.

* * *

Время тянулось. Огонь распространялся вширь и вдаль. Как назло, черное небо — точно закоптившееся — больше не проронило ни капли, и лишь немногим жителям посчастливилось покинуть Шуджир. Большинство либо задохнулись в дыму, либо сгорели, либо погибли под завалами, либо были ранены и изувечены. К рассвету от этого города останется одно пепелище. Ну а пока дракон неторопливо уродовал драконицу, не подающую признаков жизни. Его ярость ушла вглубь. Некому было распалять ее и подкидывать в горнило углей. Драконица больше не сопротивлялась. Чувствуя пустоту от потухшей злости, дракон то и дело налетал на какого-нибудь ненароком попавшегося ему на глаза человека и пожирал его целиком: подкидывал в воздух и ловил широко раскрытой пастью. С воплем несчастный пропадал в горячем брюхе и сразу сгорал до пепла.

В поисках жертв дракон поводил перемазанной кровью мордой вокруг, по городу и окрестностям, вперился в темную стену деревьев спустя миг после того, как длинноногая фигура скрылась там вместе с иссушенным трупом, некогда носившим имя Филиппа.

Драконьи ноздри раздулись, как кузнечные меха. Ветер не доносил никаких запахов. Редкая листва шелестела, но, кроме нее, не было никаких звуков. Платановая роща казалась вымершей. Так что, не обнаружив там ничего, что можно было бы сжечь и поглотить, демон вернулся к уродованию и так почти мертвой драконицы, когда из-за дерева выглянула наполовину сокрытая стволом высокая фигура, различимая в зареве пожара.

— ЭЙ! ГЕНРИ! — позвала фигура.

В демоне разом поднялась ярость, которой он существовал последние годы и которая питала его помешательство, но, услышав свое имя, дракон замер и вперился в рощу. Впрочем, фигура не торопилась показываться оттуда. Тогда он оставил неподвижную драконицу и пополз в сторону высоких деревьев, испуская из пасти слабое пламя, готовое вмиг обратиться бурей. Уже подле рощи с его губ сорвалось легкое пламя, застелилось вверх по холму и лизнуло ноги фигуры, ненадолго высветив ее из полутьмы. Сандалии и часть шаровар истлели, но Уильям остался невредимым.

От этого драконий взгляд приковался лишь к нему.

— Зачем жрешь и сжигаешь всех подряд? Зачем рушишь храмы? Чувствуешь, что тебя лишили божественного света и благодати? — крикнул ему Уильям из рощи.

С шумом перебирая крыльями и покачивая хвостом, дракон продолжал свой путь по склону вверх. Рычание его обратилось гулом.

— Чего не отвечаешь? Или змеиный язык не позволяет полноценно высказаться? — Видя, как глаза демона горят безумием, Уильям продолжил: — Поделился бы, как отдал жизнь людям и богу, который был для тебя всем. Всем помогал, лечил. Что ты хотел этим доказать? Что лучше прочих? Душой светел и чист? Но теперь брошен и богами, и Дейдре, и им плевать на твои страдания и то, что ты ради них перенес!

— КТО-О-О ТЫ-Ы-Ы-Ы??? — донеслось из драконьей глотки.

— А как ты думаешь? — раздразнил его Уильям. — Раз ты оказался настолько бесполезным, должны же они были взять кого-то, кто не подведет их. Кого-то куда более добродетельного, способного и полюбившегося Дейдре!

Обернувшись ненадолго, дракон посмотрел на лежащую драконицу. В его спутанном сознании родилась догадка, куда она улетала от него, и в глотке заклокотало:

— ОНА-А-А! Я-А-А!!! ТЫ-Ы-Ы-Ы! — Он вперился в своего, как посчитал, единственного, но опасного соперника, в котором увидел причину, почему от него все отвернулись.

Уильям так и продолжал стоять за стволом дерева и наблюдать, как к нему бросились с ненавистным громким ревом, чтобы проглотить живьем. Он не шевельнулся.

— Похоже, думать, Генри, у тебя получается хуже всего. Тем лучше! Закончим все здесь и сейчас! — сказал Уильям и изогнул губы в неприятной, злой улыбке, под которой притаилось напряжение.

Стоило дракону приблизиться настолько, что даже в ночи можно пересчитать в его раскрытой пасти все острейшие зубы — каждый длиной в полуторный меч, — Уильям показался из-за дерева и резко отвел руку для броска. Все это время он прятал копье. И оно стремительно понеслось в цель. Взревевший дракон уже было опомнился, полыхнул огнем, но опоздал. Копье вошло глубоко в его глотку. Пусть нынешний противник, в отличие от прошлого, седого лучника, был не так скор и силен, но он оказался куда коварнее. Со сдавленным визгом дракон заклубился от боли, когда из него потоком хлынула почти кипящая кровь.

* * *

Развернувшись, Уильям скрылся среди деревьев, чтобы в безопасности переждать предсмертную агонию. В глубине рощи, под сырой листвой, им был припрятан обугленный мертвец. Он отомстил за него сполна. «Оживет ли Филипп после сожжения?» — переживал Уильям. Несмотря на вопли за пределами рощи, он сосредоточился на том, как действовать дальше, потому что пребывал в уверенности: дракону не выжить. Однако, спалив копье и растеряв остатки рассудка, тот бросился на деревья, чтобы сломать их своим огромным телом и добраться до ненавистного врага.

Крепкие деревья пока сдерживали его натиск.

Надолго ли?

По роще проносился огненный вихрь, сжигал все на своем пути. Сжег он и одежду на Уильяме, которому оставалось уповать лишь на то, что в конце концов дракон выдохнется и издохнет. Уильям хмуро вслушивался, как почерневшие стволы падали с треском, а неподалеку ползал рычащий демон, впиваясь своим единственным глазом в высвечивающийся в пламени силуэт. Больше прятаться негде. Южнее рощи — пепелище, что было Шуджиром, западнее и восточнее — пустыри, а севернее — порт, в котором корабли уже отчаливали от берега. И даже лошадь, которую он захватил из города, лежала бездыханной с тлеющей шкурой. Оценив ситуацию, Уильям пошел прочь от места, где был похоронен Филипп, чтобы дать крохотный шанс хотя бы ему. За ним ломился дракон. Вот его окровавленная морда пролезла между деревьев, клацнула совсем рядом. «До чего живуч. Сколько безумия в нем… — думал обреченно Уильям, слыша рев позади. — Что можно сделать такой неистовой злобе, если даже копье его не погубило? С такой злостью только и сжигать мир целиком».

Платаны заканчивались. Дракон проламывал деревья грудью и прокладывал себе путь огнем. Уильям увидел впереди яркий просвет между стволами — там полыхал Шуджир. Дальше идти некуда. Конец рощи. Тогда он замер и поглядел вперед, слыша, как рев, вопли и грохот позади приближаются. В спину ему ударило пламенем, но и тогда он не обернулся, хотя и вздрогнул против воли.

— Да гори оно все огнем! Будь оно все проклято с самого начала! — крикнул он в сердцах, а потом расхохотался. Его гибель больше не казалась ему апатичной. Она пылала безумием, и за все годы он так неудержимо и зло не смеялся, как в последние минуты перед тем, как сгинуть в драконьей пасти. Он продолжал любоваться горящим городом, по которому бродили гримы, находил в этом свою прелесть, когда зубы лязгнули, как капкан, уже над самым ухом. Никаким смрадом не пахло, только сухой жар. После раздался громкий рев. Уильям потер оглохшее ухо. Когда же все закончится? Когда же⁈ Рев будто отдалился, но Уильям так и стоял, и посмеивался.

Ну же⁈

Почему это не заканчивается⁈

Все же он повернулся к своей погибели. Позади никого не оказалось. Неподалеку на дракона кидалась птица, явно уступающая в размерах. Небо прорезал столб пламени, но птица пролетела сквозь него невредимой. Не веря увиденному, Уильям вскрикнул. С драконом бился феникс. С драчливым клекотом он растопырил когти и вцепился в уже располосованную морду, пока дракон все огрызался и порывался броситься на стоящего посреди черной рощи беззащитного соперника. В нем он видел своего первейшего врага. Его не пускали. Как мог феникс перетягивал внимание на себя. Так они и бились, пока дракон не поднялся тяжело в воздух следом за птицей. И уже там завязался последний бой. Феникс был сильно меньше, но до чего же задирист, напорист. Тем не менее даже эта задиристость не приближала его к победе.

Уильяму казалось, что он не вынесет стольких смертей тех, кто ему дорог. Если бы он мог помочь. Если бы знал, как отбросить человеческий облик. Но его очертания лишь едва подернулись, и он рухнул на колени и вырвал клок собственных волос.

Дракон с фениксом вновь схлестнулись. Первый постепенно побеждал второго, несмотря на сильные раны.

Из застлавшего небо плотного дыма вдруг показались еще одиннадцать птиц, ранее не вмешивающихся, но вынужденных помочь своему пылкому собрату. Разных размеров, они присоединились к сражению в небесах. Самый крупный — предводитель — рухнул на спину огромному врагу и впился когтями-кинжалами в его хребет. Визжащий от боли дракон перекрутился и сбросил птицу с себя. Другой феникс, поменьше, не столь матерый, также спикировал сверху. Его схватили за горло. Клацнули зубы — и птичья голова отделилась от тела, полетела с ним наземь. В это время остальные фениксы облепили дракона. Тот уже не рычал, а визжал на сто голосов. Ему выклевали оставшийся глаз. Кожистое крыло изорвали: сначала левое, потом правое. Его хребет перебили, отчего он ударился о землю и подмял под себя одну неаккуратную птицу. К нему слетелись, рвали острыми клювами и когтями, пока наконец дракон не издал ужасающий последний вопль. Огромный демон издох.

Но и тогда убийцы не оставили змеиного тела и принялись рвать его на части. Их предводитель с увечной лапой, на которой было не четыре когтя, а три, ненадолго обратил внимание на приходящую в себя драконицу и присвистнул. Когда она подорвалась в небо, за ней не погнались. Припадая на раненое крыло, истекая горячей красной кровью, она растворилась над ночным заливом в направлении Северных гор, с трудом держась над водной поверхностью. Вслед ей смотрел Уильям. «С такими ранами драконица может и не долететь до другого берега», — думал он. Отвлекло его то, что фениксы накинулись на своего собрата: он сильно повредил крыло и не мог летать. Добив его, истошно клекочущего, они опять вернулись к своим делам — уже поеданию дракона. Заглатывали целиком куски размером с овцу, набивали брюхо, чтобы, отдохнув, опять потрапезничать.

К Уильяму подскочил самый молодой из фениксов и приветствовал свирелью.

— Уголек… Это ведь ты? — улыбнулся Уильям со слезами на глазах. Ему пришлось задрать голову, чтобы разглядеть птицу.

Выделывая кульбиты, расправляя широкие крылья и выкидывая ноги, Уголек заскакал вокруг. Показывал, как он быстр, как прекрасен и доволен, что успел спасти своего друга в самый последний момент. Потом он склонил шею и позволил себя обнять. Чувствуя, что силы и выдержка покинули его, Уильям в рыданиях шептал слова благодарности на Хор'Афе, на южных языках и северных, но это не отражало и малой доли того опустошительного чувства, что накрыло его с головой. Ему казалось, что он сходит с ума, но уже от счастья. Еще раз клекотнув на прощание, Уголек развернулся и запрыгал к мертвому дракону, чтобы поучаствовать в пире.

Пиршество продолжалось долго. И будет продолжаться вплоть до рассвета. И даже выжившие городские жители, ставшие свидетелями грандиозной битвы, побоятся помешать птицам и помолятся им на коленях издалека.

Два погибших феникса вспыхнули кострами. Чуть погодя на их месте остались лишь горстки пепла, а от громадной туши, пропитавшей землю кровью, отделились сразу несколько птиц. Как раз начался сильный дождь, потушил пылающий Шуджир. Фениксы в тревоге заклекотали, склонились над пеплом сородичей, расправили свои крылья, соорудив своего рода шатер, и нависли так, чтобы пепел не промочило. Спустя, может, час, а то и два из первой горстки вдруг донесся писк. Что-то там задвигалось. Фениксы разворошили ее клювом, достали синюшного птенца. Вскоре то же самое они повторили со второй горсткой. С восходом солнца они заботливо подхватят птенцов в свои когтистые лапы, поднимутся и улетят обратно в Красные горы, откуда преследовали дракона на протяжении нескольких дней с тех пор, как он показался им. Сам дракон, точнее, то, что от него останется: груда осклизлых костей, с которых объели мясо, длинный позвоночник, пробитый в нескольких местах череп, а также моря крови, — будет оболочкой ни к чему не пригодной, такой, в которой уже не может поселиться душа.

Пока птицы пировали, совершенно нагой и почерневший от копоти Уильям потащился в остатки рощи. Он без сил упал на колени над обугленным мертвецом.

— Вот зачем… — шепнул Уильям тусклым голосом, блуждая по нему взглядом. — Зачем вы напали на дракона, твердолобый баран? Ведь дело не в защите клана. Это из-за того, что Дейдре напомнила вам дочь? Или вы думали, что если спасете ей жизнь, то мне будет от этого лучше? Вам стоило всего лишь ничего не делать, и тогда фениксы сами бы разрешили проблему как прислужники и дети Фойреса. Что мне теперь делать с вами? Что, если вы погибли окончательно?

Прикрыв покрасневшие глаза ладонью, Уильям глухо разрыдался в который раз. Достаточно горя уже выпало на его долю. С пустой надеждой он бережно взял на руки своего друга, наставника и отца и побрел к погибшему дракону, пока его кровь не размыло дождем, чтобы напитать ею мертвеца.