Спустя несколько дней

Оставив Джамогеру за спиной, обменяв в ней верблюдов на коней и одежду вместе с обувью нормальной длины, Филипп и Юлиан приближались к Бахро — древнему великому городу, что глядел изразцами, тонкими башнями и прикрытыми покрывалами окнами. Бахро располагался у берега реки, был окружен сотней водоемов с отраженным в воде голубым небом; он обдувался горячими ветрами и багровел куполами из меди, так что, увидев его золотисто-красные пейзажи, Филипп в глубине души изумился, но виду не подал. Он повернулся к своему спутнику и заметил, как тот терпеливо вытирает рот от обильной слюны. Под его глазами темнели круги, а взгляд стал мутным. «День ото дня ему все хуже», — заметил про себя Филипп.

— В Бахро заезжать не будем, — заявил Юлиан, когда перед ними вдалеке вырос город. — Только время потеряем.

Филипп тронул пятками бока коня, чтобы отправиться к стенам.

— Там мы найдем нужные травы.

— Я вам уже объяснял, — сказал Юлиан. — Почему продолжаете, как баран, упрямиться в деле, в котором совсем не разбираетесь? Это не схлестываться в сражениях. Вы ничего не смыслите ни в травах, ни в Юге, ни в его культуре, пусть и делаете вид, что это не имеет значения. Поймите же… Нужно как можно быстрее доставить вас до порта, чтобы переправить на Север, потому что без меня вы угодите в очередную передрягу.

— Все это ничем не отличается от боевой вылазки в тыл врага, — невозмутимо ответил Филипп.

— Хорошо, подкараулим какого-нибудь купца на тракте, заберем его кошель и купим травы. И где я должен, по-вашему, изготовить лекарство? На плоском камне? Посреди песков? Вы думаете, так просто все выверить на глаз и просчитать дозу?

— Уильям, в таком большом городе должно быть все, — Филипп свел брови на переносице. — Тем более ты опытен в изготовлении лекарств, что-нибудь придумаешь. Почему пытаешься ввести меня в заблуждение?

Однако Юлиан преградил ему дорогу своей лошадью.

— Даже если я найду и травы, и где изготовить лекарства, все без толку. Болезнь расползается! У меня не так много времени, так что прекращайте в своей фамильной черте долбить лбом камни там, где уже гранит, и прислушайтесь к вашему проводнику по Югу!

— Ты проводник, но глава отряда — я, — Филипп со всей строгостью посмотрел на него. — Сказал, заедем в поисках трав, значит, заедем. За мной!

— Да сколько можно! Нам нельзя в Бахро! Недолог час, проверят нас, не найдут ни одного упоминания в журналах — и закончится наш путь. Там много магов, которые заинтересуются вашей невосприимчивостью к магии. Слишком опасно!

И Юлиан поскакал рысью к развилке, где свернул на правую дорогу, что уводила не к прекрасному Бахро, а в другую сторону. Однако Филипп был непреклонен. Тряхнув седой головой, он повернул влево, к городу, и его конь забил копытами по каменной тропе.

В конце концов Юлиан сдался и догнал его со злым высокомерным видом, чтобы вступить в перепалку, как вдруг им навстречу из-за красноватой скалы неожиданно показался отряд конников. В кольчугах, полупанцирях, сияющих на солнце, они несли знамя Элейгии — феникс сидит в ветвях горящего дерева.

— Эй! — воскликнул один из них, хватаясь за копье. — Кто будете⁈

Юлиан приблизился, заслонил собой не знающего языка Филиппа и поприветствовал конников раскрытой кверху ладонью:

— Да осветит Фойрес ваш путь! Мы — паломники. Прибыли поклониться прекрасному дворцу Бахро, статуе Фойреса и припасть к его ногам, помолившись за мир, — он растянул губы в улыбке.

— А почему едете со стороны пустынь? Да еще и с саблями. Вы что, оттуда?

— Нет, мы из Нор'Куртула. Поговаривают, будто сатриарайцы грабят и убивают проезжающих на Узком тракте, так что мы сделали крюк, чтобы избежать встреч с ними. Ну а сабли на случай… если все же наткнемся на них.

— Какие сатриарайцы⁈ — воскликнул всадник. — Этих ничтожеств наш светлейший король недавно загнал к самому их морю. Кто сказал вам такой вздор?

— Другие паломники… А им еще другие… Кхм, даже не могу сказать, кто распространил этот слух… — Юлиан придал себе смущенный вид, чтобы подкрепить свою ложь. — Неужели мы могли не делать такой крюк?

— Не верьте слухам! — заявил конник с притороченным к седлу копьем. — Король Элгориан дарует нашим землям мир и покой! Дороги безопасны, как нигде более!

— Воистину так. Но, как написано в тридцать первой асе, «укушенный змеей боится и веревки». Вот и мы, бедные паломники, боимся всего, что помешает нам на нашем нелегком пути.

Удостоверившись, что имеют дело с истинно верующим, цитирующим Писание по памяти, конники потеряли бдительность и перестали сверлить столь чудных путников подозрительными взглядами.

— Считайте, вам повезло, почтенные, — склонил голову стражник. — В городе намечаются Великие празднества и обряды во имя Золотого века. Сам король примет в них участие. Так что вам удастся не просто увидеть его священный лик, но и поучаствовать в церемонии, прикоснуться к нему.

— Элгориан в городе? — моментально Юлиан переменился в лице. Его улыбка пропала, а глаза загорелись злобой, и он хоть и взял себя в руки, но конники успели это заметить.

Филипп тоже заметил и, не разбираясь, о чем идет речь, опустил руку на ножны — на случай схватки.

— Ты кого по имени зовешь! — одернул конник. — Король Элгориан Светоносный — величайший, могущественный и добродетельный правитель, так что зови его как полагается, королем, а не простым именем. Не то наказание десять плетей! — Он похлопал по бедру, где висела скрученная плеть. — К твоему счастью, король приказал быть гостеприимным и милостивым ко всем, кто посетит город, будь то паломник, крестьянин, воин или торговец. Так что мы тебя пропустим, но держи свой грязный язык за зубами. Понял⁈

— Нет уж, почтенные… — процедил Юлиан. — Я с ним не то что в одном храме молиться, в городе не буду, с этим подонком! — Он сплюнул в песок.

— Ах ты змея! Прекрати показывать раздвоенный язык! А то не десять плетей, а голову с плеч снесу!

— Мне самому надо было снести ему голову, — прошипел Юлиан зло. — Но не смог я… Из-за меня это бедное дитя стало треснутым сосудом. Да гори оно все в огне… Гори весь мир… Света вашему сучьему королю!

Развернув коня, он понесся назад к перекрестку. В захлестнувших его чувствах он позабыл и о своем спутнике, и о королевских конниках со знаменем феникса. Последние, видимо, сочли, что имеют дело с сумасшедшим паломником, подверженным припадкам, поэтому решили не тратить на него свое время. Только отправились дальше патрулировать округу города и сообщать о приезде короля.

Так Юлиан и скакал прочь от расписного великого Бахро, пока перед его глазами была только та ночь в пуще Праотцов, когда он мог отомстить за все, просто убив юного короля Элгориана и изуродовав так, чтобы не помогла и магия. Многолетние планы джиннов бы рухнули. Но он не справился. Потерял все. Стоило его коню, не приспособленному для галопа, выдохнуться и перейти на шаг, как с ним поравнялся Филипп. Сам Юлиан побледнел и тяжело дышал, припал к загривку. Из-за скачки у него начался очередной приступ.

— Что случилось? Я слышал имя короля, — начал Филипп, как только его спутнику полегчало.

— В Бахро нам путь закрыт… — Юлиан обернулся, прикрыв глаза от резкого поворота головы.

За ними никто не гнался. Королевские конники отправились своей дорогой.

— Ты знал короля?

— Знал, — выдавил Юлиан судорожно. — Даже вырастил его. Но лучше бы и не знал… Никогда… Он как раз в Бахро, прибыл на церемонии. Я туда ни за что не поеду — лучше погибнуть. Да и вы… Нельзя нам к джиннам, особенно к этому. К тому же весь город кишмя кишит стражей, магами и жрецами. Ничего, кроме разоблачения и проблем, мы там не найдем. Заедем в следующий город!

— Хорошо, поступим так, — подумав, согласился Филипп. — Как получилось, что ты оказался при короле?

Вначале Юлиан не ответил, но потом, поправив размотавшуюся куфию, все-таки произнес:

— Это долгая история, которую лучше позабыть. Поехали, Филипп… Только не по Золотому тракту, а по дороге Паломников. Там воспользуемся портом Шуджира, где я посажу вас на корабль и мы расстанемся. Вам нужно поскорее вернуться, потому что… — Тут Юлиан вздохнул, затем продолжил: — Потому что ваша помощь нужна в клане, точнее, в том, что от него осталось… И Солраг… Вы должны вернуть себе поводья власти в нем, прежде чем их приберут к рукам другие. Так было в Ноэле… Меня так долго не было там, что, даже вернись я, он бы уже не принял меня — меня просто убрали бы с пути… Человеческая память так скоротечна, так коротка…

Ему показалось, что приступ почти прошел, но его вдруг так сдавило, что он умолк и некоторое время сидел в седле с поникшей головой, прикрыв глаза от боли и потерявшись в ней. Его рука схватилась за грудь, где часто колотилось сердце. Потом, придя в себя, понимая, что приступы стали дольше и сильнее, Юлиан направил коня дальше по дороге на восток, где лежали Красные горы, а вдоль них вилась дорога.

* * *

Два дня они двигались то на восток, то на северо-восток, не разговаривая даже во время привала. Так получилось, что долгие годы Филипп готовился к возможной встрече с Уильямом, к тому, что ему припомнят предательство на суде. Случись это, он бы склонил свою обеленную сединами голову перед тем, кого называл своим сыном, и попросил прощения. Порой он открывал рот, чтобы произнести эти слова вслух, но потом вспоминал о равнодушии Юлиана — и слова глохли в глотке, не достигнув цели. Да и была ли цель? В Юлиане не было требования прощения, как не было и того самого Уильяма: светлого, прекрасного юноши, на долю которого выпали трудные испытания, но который все равно жаждал счастья. Так что в итоге Филипп больше не поднимал темы, что связывали их в прошлом, и поначалу поднявшееся в нем чувство надежды начало медленно угасать.

К порту они вдвоем ехали как незнакомые путники, поневоле столкнувшиеся на одном тракте, где нельзя свернуть влево или вправо.

Дорога Паломников не зря звалась таковой. В последние десятилетия с наступлением осени, как только спадала изнуряющая жара, толпы паломников начинали свой путь из Багровых лиманов, где были недавно построенный город и порт Шуджир, к пуще Праотцов, которая стала местом магической силы. После этого, собираясь в отряды, все пускались к Байве, дабы погулять между оливковых деревьев и поразмышлять о жизни, вглядываясь в тихие воды озера. Следующим пунктом значилось ущелье Анки — там некогда был найден птенец феникса. Помолившись у темного прохода в скалах, паломники двигались уже в песчаный Бахро — место сосредоточения древнейших библиотек, сохранивших пророчества Инабуса из Ашшалы, таких же древнейших храмов, а также памятников Праотцу Фойресу.

И уже после Бахро они, если у них было желание, отправлялись дальше, к озеру воронихи Офейи, а при наличии денег, возможно, даже в сам морской Ноэль. Тем более объединение земель благоприятствовало их странствиям, так что год от года таких людей в широкополых шляпах, увешанных свинцовыми значками, становилось все больше.

Они разносили слухи из одной провинции Элейгии в другую, чем скрепляли их между собой, как раствор для строительства каменных крепостей.

То и дело Юлиану и Филиппу — единственным путникам, движущимся на север, — встречались толпы паломников. Одни ковыляли на своих двоих, другие ехали на осликах, третьих везли в расписных богатых повозках в сопровождении прислуги и обозов. Пользуясь гостеприимством, два вампира спали у общих костров и узнавали последние новости. «Мой попутчик не умеет говорить», — объяснял Юлиан и, по сути-то, не обманывал. У костров сидело много больных, калек, а также тех, кто жил поклонением и молитвами, так что в немоту старика поверили.

— Священный король прибыл в Бахро! И мы туда! — радовались люди у костра.

— Король объединил почти весь Юг, чего не делал до него никто другой, — говорил один паломник. Он сидел у огня, накинув на плечи одеяло. — Король принес мир, и никогда еще путешествие по Югу не было таким спокойным. Сейчас мы можем пересекать все провинции, в том числе и Нор'Эгус с Нор'Мастри, почти не страшась нападений.

— С нашим прекрасным королем скоро мы объединим Север и Юг, — добавил второй, Парфулий.

— Однозначно объединим! Тем более король недавно заявил, что Праотец Ямес на самом деле является самим Фойресом, его более молодым обличьем! — улыбнулись другие.

— А в Бахро мы едем поучаствовать в большом празднике. Вы знаете о нем? Как это нет⁈ Все уже говорят, что вот-вот явится истинное дитя Фойреса, после чего грядет Великая война. Страшно даже представить, что это за война, в которой погибнет половина всего живого!

— Вы воспринимаете все буквально, — вмешался другой паломник. — Инабус из Ашшалы был прежде всего поэтом. Так что война — это поэтическая метафора, понимаете? Сражение будет за наши души, то есть в переносном смысле. Благодаря распространению веры в Фойреса мир в конце концов очистится от скверны: грешных душ, мимиков, оборотней и прочего. И во всем мире возобладает единственная истинная религия — вера в Фойреса.

— Как вы избавитесь одними молитвами от такой скверны, как мимики? После закрытия магических школ они расхаживают где им вздумается. Может, вы — мимик или, например, те плясуны у соседнего костра? Нет уж, таких только огнем и очищать. Великая война будет! И она нужна!

— Вы неправы, почтенный… — И паломники втянулись в долгий спор, причем безрезультатный.

Над головами чернело небо. Не желая быть свидетелем полемики, Юлиан перебрался поближе к другому костру, откуда лилась музыка.

Там громко смеялись, пили вино и к духовным прениям пока не приступили.

У высокого пламени расселось множество людей. Их всех развлекал плясками и бренчанием на лютне пожилой человек в широкополой шляпе. Ему подкидывали монетки, хохоча от его потешности. А он только распалялся еще сильнее, вскидывал волосатые ноги и корчил физиономии. Переместив лошадей и вещевые мешки, Юлиан и Филипп расстелили циновки, чтобы поспать. Филипп следил за обстановкой, как вдруг Юлиан, наблюдавший сквозь полуприкрытые веки за суетой у пламени, поднялся и пошел к веселящимся. Дойдя до них, растолкав всех на пути, он остановился неподалеку от человека, который так горячо плясал, что не сразу обратил внимание на высокую фигуру.

Музыка резко прекратилась. Человек уставился на Юлиана с распахнутым ртом.

— Почтенный Ралмантон⁈ — произнес он и даже протер глаза, зажав лютню под мышкой. — Не чудится ли мне? Я что, перепил⁈

— Нет, Момо, не перепил…

Они глядели друг на друга, пока мимик не ринулся к нему со счастливым вскриком, распихивая всех ногами. Он положил лютню на землю, протянул морщинистые руки к Юлиану, как к старому другу, — и они обнялись. Наблюдая широко улыбающееся лицо Момо, который находился в своем настоящем облике, Юлиан и сам поддался улыбке. Момо был сухопар и смугл, носил широкополую шляпу, на которой от каждого его движения бряцало множество металлических значков из разных мест поклонения. Всклокоченные темные волосы, некогда напоминающие куст, теперь пожухли, опали и переливались черненым серебром. Его лицо сильно исхудало, отчего выделились скулы — однако это был все тот же Момо, только сильно постаревший.

— А я все-таки решил, что перепил, — заявил Момо. — Глядел, глядел и недоглядел!

— Я бы тоже тебя не узнал, если бы ты не пел и не танцевал, — признался Юлиан.

— Хорошо танцую, правда же? Слушайте, сколько лет прошло, а вы все такой же! — И Момо подмигнул.

На них глазели паломники — любители сплетен и историй, — так что Момо тут же добавил:

— Ах, даже не верится в такое счастье! Пойдемте отсюда! Я познакомлю вас с Дарием и Ирштаном, они ждут, пока я заработаю монету. — И Момо заботливо подобрал несколько сеттов, засунув их в потрепанный кошель на поясе.

— Кто такие Дарий и Ирштан?

— Я б сказал, это мои ишаки. И не ошибся бы. Но это… мои сыновья!

— У тебя есть дети? — удивился Юлиан, вскинув брови.

Момо развел шутливо руками, дескать, он не виноват — так само получилось. Да и вообще, он никогда и ни в чем не виноват, а все, что с ним происходит, можно списать на подножку судьбы.

— Хорошо, веди, Момо… Только возьмем вещи. — И Юлиан увидел, что Филипп уже направляется к ним с лошадьми, перекинув через одно плечо тюки, а через другое два седла разом.

Его спутник приблизился.

— Это ваш друг? — поинтересовался Момо, рассматривая статного старика, который ему сразу не понравился своим строгим видом.

— Да. Я его проводник до порта Шуджира, чтобы он добрался до северных земель.

— А как к нему обращаться?

— Филипп… — вдруг сказал Филипп.

За неделю путешествия по дороге Паломников он успел немного изучить местный язык, поэтому кое-что понимал.

Они покинули скопление костров, где грелось под сотню человек, и пошли за отдаленные каменистые холмы, пока голоса пьяных не смолкли — шумел один ветер. За это время Момо успел радостно поведать, как он с сыновьями путешествует уже на протяжении многих лет, совершая паломничество от Багровых лиманов до озера Офейи. И в этом году они также делают круг поклонения. Однако до озера Офейи они могут и не пойти, потому что дети отчего-то против.

* * *

За холмами, в ложбине, защищавшей от ветров, у огня примостились два брата. Один — совсем мальчик, мягколицый и улыбчивый, со слегка прищуренными глазами цвета охры, — очень напоминал Момо в детстве. Он занимался тем, что штопал дырявый мешок. А вот второй, немногим старше, был хмур и высок не по годам. Закутанные в плащи и пригревшиеся, при появлении хромающего отца братья даже не шелохнулись. Только увидев гостей, они поднялись с циновок.

— Эй! Что я приказал делать⁈ — вскрикнул Момо. — Почему не следите за окрестностями?

— Чего следить-то… — буркнул высокий. — Все пиво и вино лакают. Уснут, не разбудишь до утра даже воем оборотня. Кому мы сдались?

— Оболтусы! — Момо опять развел руками, дескать, он снова ни при чем. — Никак не слушают меня, достопочтенный Ралмантон… А ну-ка, поклонитесь достопочтенному. Еще ниже! Ирштан, у тебя палка вместо хребта? В общем, вот это мой младший, Дарий, — он показал сначала на смуглого мальчика.

— Отец много рассказывал о вас, — добросердечно отозвался Дарий.

Юлиан улыбнулся:

— А о себе в ваши годы он не рассказывал?

— Так… Кхм-кхм… — прокашлялся в кулак Момо. — А вот этот оболтус повыше — это старший, Ирштан. Он глух к моим попыткам воспитать его, а его язык сродни пустынным колючкам, которыми питаются верблюды. К слову, от верблюдицы, которая вечно плевалась в меня, он и произошел.

Ирштан лишь буркнул:

— Опять театр устроил.

Зыркая на гостей, он показательно оттащил циновку подальше от костра, к границе света и тьмы. Там сел вполоборота, достал небольшой, но острый нож и принялся чистить подгнившее червивое яблоко, закидывая хорошие куски в рот.

Пожилой Момо насупился. Видно, у него зачесались кулаки повоспитывать старшего сына посредством тумаков и тасканий за вихры, но в присутствии благородных посторонних он стерпел. Только улыбнулся еще шире, чтобы сгладить ситуацию.

Он постелил узорчатое одеяло на песок и пригласил Юлиана и его спутника присесть как почетных гостей. Пожилой мимик приготовился к долгой беседе, разместился на своей циновке, но неожиданно заметил Филиппа, оценивающего беспорядок в лагере: раскрытые вьюки с едой, где лежали лепешки, финики, яблоки и орехи, двух грязных, точно свиньи, мохнатых ослов и низко висящие над огнем чьи-то сушащиеся подштанники, готовые вот-вот загореться.

Тогда он смутился и замахал руками, обращаясь к сыновьям:

— Что за беспорядок? Сколько учу вас, бездари! — Он погрозил кулаком, придав себе недовольный вид, будто его не устраивает бардак. — А ну, убрали! Мешки завязали, оттащили куда-нибудь. Дарий, потом со штопкой закончишь. Твои же штаны, Ирштан? Поторопитесь! И пошли прочь, пока я буду говорить с достопочтенным!

Закатив глаза, Ирштан поднялся и с послушным братом привел все в порядок.

— А где ослиное седло? — Момо поводил глазами по лагерю.

— У камня, — обронил Ирштан. — Ты, отец, как обычно, ничего не видишь…

Братьев отправили из лагеря набрать дерева для поддержания огня.

— Знакомо. Где-то я с подобной тягой к бардаку уже сталкивался, — вновь улыбнулся Юлиан, когда оба юноши скрылись во тьме.

Момо увидел, что Филипп продолжает обозревать лагерь, однако что тому не понравилось, так и не понял, поэтому сделал вид, что все в порядке.

— Да, да, дети, что с них взять. — Момо прокашлялся. — Достопочтенный, а я недавно вас вспоминал. Да и вообще часто вспоминаю и вас, и Уголька. Помните, я обещал больше не воровать? Так вот, с того момента, как покинул вас, не украл ни одного бронзовичка или серебреника!

— А где берешь монеты? — спросил Юлиан. — Путешествие с Востока на Запад недешево.

— Зарабатываю паломничеством, — расхохотался Момо. — Паломники настырнее мимиков! В поселениях нам всегда дают приют, а за слухи и песни еще и монет отсыпят. Или еды в дорогу. Дают, конечно, немного… Но никуда не денутся… Пару раз повезло. Одарили так, что хватило на двух ослов, которые катают меня и наши вьюки уже четыре года.

— А что со сменой внешности? — поинтересовался Юлиан. — Так и ходишь в своем облике?

— Да незачем менять его. Мы же и так чужие для всех. Вы как-то говорили, что благодаря портняжеству можно прятаться. Помните? Я жил так одно время в Гиратионе, покуда Дарий и Ирштан подрастали. Портняжил помаленьку… Все было хорошо, пока Дарий не начал баловаться с обликами, как дитя с игрушкой, и чуть не угодил под стражников. Тогда я понял, что с малыми детьми на одном месте быть не выйдет. Надо уходить… Забрал их, и мы начали странствовать по миру… — Он коснулся своей широкополой шляпы, где бряцали значки с мест поклонения. — А там и к паломникам прибились. Паломников никто не заносит в городские журналы, никто за нами не следит, а молитву Фойресу молвишь — и любой стражник отстанет от калеки. А паломников все больше и больше. Мы нигде не задерживаемся… Я своим дурням объясняю, что постоянное путешествие по святыням и спасло нас от тех костров, в которых сжигали множество мимиков в 2192 году. Да, после всяких там указов магов стало меньше, но выискивают они нас ожесточеннее, злее! Все из-за веры в Фойреса, которая распространяется со скоростью пожара, достопочтенный. Ему молятся даже в пустынях, и, согласно ей, мимикам в этом мире места нет.

На миг Момо помрачнел, потом продолжил:

— Не думайте, что я жалуюсь. Нет-нет… Еда есть, ослики есть, монет хватает, чтобы переждать холода в городах. Жить всяко лучше, чем не жить. И я чувствую себя обязанным поблагодарить вас за все! И за знакомство с Угольком, который мне часто снится. Не помоги вы мне, не терпи вы меня, я бы не сидел здесь.

— Моя помощь была бы бесполезна, если бы ты не принял ее. Пусть и неосознанно, — ответил Юлиан ласковым голосом. — А теперь настал твой черед помогать своим сыновьям освоиться в этом мире. Правда, Ирштан на тебя совсем непохож…

— А он и не мой… — шепнул Момо, оглядевшись по сторонам.

— Как это? — тут Юлиан прислушался.

— Я тогда ненароком проходил мимо одного квартала в Нор'Куртуле, как прознал, что обнаружили мимика. Причем младенца, представляете? Маги окружили квартал, возводили костер и собирали толпу на сожжение. А я принял облик одного из них и умыкнул ребенка прямо из-под носа! Вот так!

— А Дарий? Он же твой сын?

— Мой. Далеко я с малолетним Ирштаном на руках не ушел. Пришлось задержаться в Гиратионе, где я познакомился с Баязушкой, которая нас и приютила по доброте сердечной. Она уже была в положении, когда поняла, что я мимик. Я помогал ей как мог. Да я же говорил про портняжество… Но когда Дарий родился и подрос, пришлось уйти. Баяза верующая, побоялась последствий, потому пускает нас только на ночевку. Или на зиму, когда холодно. Ну а мы если не у нее в Гиратионе пережидаем зиму, так в Бахро или Нор'Куртуле. Однако в Гиратион я больше не хочу. Из-за Ирштана…

— А что с ним? — спросил Юлиан. Он понял, что мимику некому было открыться все эти долгие годы, потому Момо и вываливает на него все свои печали и беды.

В кустах неподалеку зашелестело. Мимик только открыл рот, как тут же закрыл его. Из-за большого валуна показался Дарий с наломанными ветками, собранными в огромную кучу. Стоило Момо отругать его за подслушивание, отчего младший сын краснел и клялся, что даже не думал об этом, как следом к свету костра бесшумно ступил и Ирштан, сбросивший свои ветви так, что его отец даже подпрыгнул от неожиданности.

Пожилой Момо опять отослал детей, чтобы продолжить беседу.

— А шаги Ирштана я и не услышал… — шепнул он горестно. — Ирштан другой, достопочтенный. Я таким никогда не был! Если я и подставлял кого, то из неразумности, а он делает это из удовольствия. И получается у него на порядок лучше, чем у меня. А в последнюю нашу зимовку… Пришел под утро. На рукаве пятна крови. Пытался убедить меня, что порезался. Но я обнаружил у Ирштана в кошеле скрученную прядь волос, перевязанную серой лентой. Зачем он ее взял? У кого? И где? Поэтому, как чувствуя, поднялся раньше положенного, до рассвета, вышел к рынку и услышал, что нынешней ночью зарезали какого-то мелкого торговца. В его же доме, запертом изнутри. Уже в полдень мы покинули город вопреки требованиям Ирштана остаться, хотя он так ни в чем и не признался.

— Это в каком городе было? Как раз в Гиратионе?

— Да, — растерянно пробормотал пожилой мимик. — В нем самом.

— Понятно, — задумался Юлиан. — Ну, это мог быть и не он. Ирштан, как и Дарий, молод, кровь кипит, как в котле. С ним следует быть предусмотрительным.

Филипп слушал их беседу, понимая ее лишь немного и не вмешиваясь. Он не шевелился, сидел на одеяле, собрав под себя ноги, и изучал Момо. Это Момо совсем не нравилось, так что он после недолгого молчания слишком громко произнес:

— Вы лучше расскажите, достопочтенный, где пропадали все эти годы? До меня доходили слухи, будто появление магического источника в пуще Праотцов случилось в тот день, когда вы исчезли из дворца Элегиара.

— Это лишь слухи, — ответил Юлиан, уклоняясь от разговора.

— Но что же случилось? Мы бываем в пуще ежегодно. Там столько магии, что волосы встают дыбом по всему телу! А я вообще хорошо магию чувствую, достопочтенный.

— А ты, Момо, совсем не поменялся… — Юлиан покачал головой, то ли радостно, то ли в досаде. — Не спрашивай о таком. За такие знания о мире, о кулуарных интригах всегда надо платить, а ценой может стать твоя курчавая голова. Живи, как жил, не интересуйся бо́льшим.

— Ну раз не хотите… — немного обиделся Момо. — Но скажите хотя бы, куда едете? Вы появились спустя столько лет, почти такой же молодой, и теперь вновь пропадете? Эх, что за жизнь! — всплеснул он руками.

— В порт Шуджира, — произнес Юлиан.

— А после него куда?

— Не знаю. Может, все-таки и доберусь до Севера с моим другом… Если судьба даст мне время.

— Тогда вам надо по дороге Паломников на север. До упора. Городов на пути нет, лишь мелкие поселения.

— Я знаю, Момо… Но спасибо.

— Нет городов? — переспросил Филипп на южном языке.

— Не-а, — брякнул Момо.

Понимая, что его обманули у Бахро, пообещав заехать в следующий большой город, Филипп поглядел на Юлиана, который лишь дернул плечами. Он поднялся и пошел обойти окрестности, а мимик с облегчением выдохнул, когда синие глаза перестали пронзать его, словно клинками.

— Даже не хочу спрашивать, кто у вас в спутниках, — шепнул мимик. — Опасная личность, темная, как стоячая вода ночью. Такому страшно довериться. И прирезать может посреди ночи, вы с ним аккуратнее.

— Нет, ты ошибаешься, дружище.

— О, вот и оболтусы! — воскликнул Момо. — Эй, дай вина, Дарий!

Еще позже мимик устроил танцы с сыновьями, а точнее, с младшим, потому что Ирштан с презрительно-насмешливым тоном отказался. Момо играл на лютне, пел как мог, напоминая голосом скорее охрипшую ворону, чем соловья. От этого Юлиан даже раз рассмеялся. А после еще нескольких чарок вина Момо раскраснелся, морщины на его лице разгладились, и он с упоением поведал несколько презабавных и пошлых ситуаций из своей жизни. Он так раззадорился, что в один момент обратился в девицу. Сын подхватил за ним. Они обмахивались пальмовыми листьями, как веерами, хохотали и изображали каких-то богатых дам из Бахро, с которыми крутил романы Момо по молодости, как вдруг появился Филипп и предупредил, что к ним идут.

Следом заявились четверо паломников, таких же пьяных, но уверенных, что слышали дев.

— Вам показалось… Откуда здесь девы? — хихикал старый Момо.

— Не могло нам показаться! — упрямились паломники, жадно выискивая любой намек на женщину. — Мы слышали прекрасных сладкоголосых дев. Где они? Не могли же мы вчетвером услышать то, чего не было!

— Это, друзья мои, сказывается долгое странствие по пустынным землям. А может, сам Фойрес проверяет вас? Возвращайтесь к костру и не ведись на мираж. И молитесь, братья. Молитесь!

Только паломники пропали за холмом, как Момо хихикнул им вслед тоненьким кокетливым голоском, отчего они громко замолились и моментально уснули, как только их головы коснулись лежанки.

* * *

Когда луна ненадолго укуталась в облака и по-осеннему пронизывающий ветер пронесся по равнине, Юлиан почувствовал, что ему сделалось дурно. Помня, что он лежит среди спящих, с тяжелым дыханием, сдерживая болезненные крики, он поднялся и побрел куда глаза глядят. Ветер дул ему в лицо. Добравшись до какого-то ручья, он упал на колени и согнулся в приступе. Перед глазами все померкло, и вампир почувствовал, как к горлу подкатил ком — из носа и рта полилась склизкая черная кровь с запахом гнили. Когда приступ прекратился, потерявшийся в себе Юлиан отер свое лицо, чем сделал только хуже, размазав кровь, как краску по белому холсту.

Тогда он подполз к воде и принялся обмывать себя. Руки его дрожали. Ветер холодил мокрое лицо.

Наконец, приведя себя в порядок, он хрипло шепнул:

— Ну и чего ты опять прячешься за скалами и подслушиваешь?

К нему вышел Ирштан. На его лице были неприязнь вместе с подозрительностью. Он держал в руках сумку и явился, судя по всему, со стороны спящих за холмом паломников.

— А я ничего и не слышал. Слишком тихо отец говорил.

Юлиан оглядел себя в воде.

— Я не знал, что вампиры могут болеть чем-то, кроме кровянки.

— Теперь знаешь… — ответил Юлиан, поднимаясь.

— Но почему вы не сказали это моему отцу? Я видел, как вам было плохо, хотя вы скрывались за улыбкой и смехом. Это отец стал подслеповат с годами. Но я-то все заметил.

— Так порой поступают, чтобы не огорчать близких, которые переживают за нас больше, чем мы сами. Вы отправляетесь по своему пути, я — по своему, последнему. Если твой отец узнает о болезни, то может нарушить ваши планы и поволочиться за мной, отчего наживет себе лишние проблемы. И тогда в Гиратион вы не попадете на зимовку. Ты ведь хочешь туда?

— С чего вы взяли? — фыркнул юный мимик.

— Разве ты не желаешь сбежать там от отца, примкнув к Белой Змее?

Мимик застыл как вкопанный. Рука его метнулась к ножичку, который притаился у бедра, сделав свое дело — срезав кошели у пьяных паломников.

— Откуда вам это известно? Вот о чем вы шептались с отцом? Он догадался⁈

— Нет, ты же сказал, что он подслеповат. Я понял это, когда твой отец рассказал, как в Гиратионе ты пропал, а потом убил человека, срезав волосы и обвязав их лентой.

— Тогда с чего вы решили, что это Белая Змея? — заносчиво спросил Ирштан.

— С того, что она расположена в Гиратионе и является гильдией наемников, вступительный взнос у которых — смерть. Смерть, подтвержденная волосами, перевязанными белой лентой. Но почему ты не покинул отца сразу? Побоялся? Дело сделал, но почему-то вернулся к отцу и позволил увести себя из города? Не гляди так. Убери руку от ножа… Я хоть и умираю, но ты мне ничего не сделаешь. Послушай меня, Ирштан. Присоединяться к этой гильдии — дорога в один конец, которая завершится лишь побоями, пытками и смертью. Тебя используют и выбросят.

— Да откуда вам знать? — разозлился юноша, сдавив губы. Но ножик спрятал.

— Знаю, потому что состоял в другой гильдии. Он же культ, поклоняющийся Раум.

— Раум⁈ — не поверил юноша.

— Да. Я служил ей, а она — мне, ее верховному жрецу. И я знаю, что происходит в таких и многих других гильдиях получше тебя.

— Пффф, врешь! Сказочник, как и мой отец! Потчуешь байками, которых я наслушался от этих зачуханных паломников!

— Я похож на сказочника? — спросил Юлиан.

Ирштан подумал, потом качнул головой.

— Я даже расскажу тебе, как эти гильдии ведут свою деятельность. Каждая гильдия подчиняет волю своего члена определенными методами. Где-то это ласки десяток нагих дев в окружении золота и шелков с обещанием обеспечить это все душе убийцы после смерти, если он заберет с собой и жертву. В других гильдиях ломают волю, наоборот, болями и пытками, после чего несчастный мимик убивает, чтобы закончить свои страдания. Или просто беспрекословно выполняет наказанное ему, являя собой скорее просто оболочку. Я видел таких мимиков… Они приходили с горящими глазами, а уходили на последнее свое дело с пустым взглядом. А есть еще те, кто становится неподвластен своему телу и является лишь куклой в руках опытного кукловода, у которого разбросана сеть. Но неважно, кто и каким образом подчиняет себе мимика… Это дело второстепенное… Главное, что в любом случае мимик — это расходная монета, жалкий серебреник.

Ирштан молчал, лишь прижимал к себе сумку. Был он длинноногим, нескладным, как Момо, но если Момо нескладным так и остался отчасти, то Ирштан с возрастом обещал стать гибким, сильным и опасным мужчиной. Двигался он неслышно, как кот, рука у него была быстрая, видимо как у родного отца. Он был настоящим мимиком, с темным и полным искушения взглядом. И даже Юлиана он слушал все равно не веря, ибо в его всего лишь четырнадцать он был уже подозрителен ко всему.

— Ты полагаешь, что хитер и опытен, — продолжил Юлиан, считав Ирштана, как страницу в раскрытой книге. — Однако так думает каждый мимик, которого еще не поймали за руку. А на таких в гильдиях всегда находится управа, о чем я тебе и говорил. Ты думаешь, что твоя воля сильна… Но ты сломаешься еще быстрее своего отца, потому что тебя будут ломать и ломать, пока не станешь в их руках послушным кинжалом, готовым нанести удар, чтобы затем быть выброшенным как свидетельство убийства. Так происходит со всеми мимиками. А те, которые не ломаются, заканчивают свою жизнь в помойном рве.

— Вы что-то не то говорите. Мой отец был в гильдии? Да он же мухи не обидит!

— То было ее ответвление. Момо выполнял задания, но не знал, что делал это не для бандитской шайки, а для гильдии, которая довлела над всеми городскими шайками. Оттуда у него отсутствующие пальцы на ногах, потому что его подчиняли. Но ему повезло, что шайка вовремя не доложила о мимике, иначе бы, конечно, его не отпустили.

Тут Ирштан вытянулся, облик его размылся, и через миг перед Юлианом стоял его собственный двойник, невероятно точный.

— Если не в Белую Змею, то куда⁈ Почему мы должны бегать и бояться взять лишнюю монету? — обозлился Ирштан и расставил широко ноги. — Почему должны терять все из-за того, кто мы, если можем брать все что захотим? Моя ли вина, что люди тупы, как овцы, и у них так легко все отобрать? Вы предлагаете мне просто тащиться с места на место, общаясь с грязными бродягами, которые только и умеют, что молиться и хлебать вино, и развлекать их плясками? Быть шутом⁈

— Ты не понял, о чем мы с тобой говорим, — произнес Юлиан, глядя на своего двойника. — Твой отец вкусил всего этого, и для него путешествия — жизнь. Не полная страхов, смертей и грязи, побоев, унижений, а самая настоящая жизнь, пусть и небогатая. А когда ты поймешь, для тебя будет слишком поздно. Я снял твоего отца с виселицы… Он не рассказывал тебе… Но тебя никто не снимет. И ты сдохнешь, сведя все усилия твоего отца к нулю. Впрочем, молодость всегда такая: дерзкая, огрызающаяся, уверенная, что у нее-то все выйдет по-другому. Так что когда решишь уйти, чтобы вкусить всего того, что вкушают «другие мимики», то запомни одну-единственную вещь.

Ирштан хмыкнул, но прислушался.

— Когда тебя будут пытать или, наоборот, будут лить тебе мед в кубок, окружив девами, — никогда! слышишь меня? — никогда не смей произносить имя своего отца и брата! Когда ты уйдешь, забудь их и не тяни за собой. Путь они живут скучно, размеренно. Пусть доводят до смеха грязных бродяг шутовскими выступлениями. А ты хлебай последствия в одиночку, без тех, кто поможет тебе. Ты понял? Не тяни на дно тех, кому ты дорог. Сдохни сам по себе!

И Юлиан, чувствуя, что приступа в ближайшее время не будет, прошел мимо мимика к лагерю.

Ирштан остался у ручья, поглядел на свое отражение, пока не стал самим собой. Сверкнув почти черными глазами, он направился следом, где припрятал на дно мешка кошель, в который пересыпал украденные монеты. Пока он возился со шнурами, младший Дарий приоткрыл глаза, посмотрел на происходящее, поджал губы, но брата не выдал. Он некоторое время наблюдал, потом обратил внимание, как незримая тень вдруг скользнула в ночи со стороны ручья и прилегла на лежанку Филиппа.

* * *

Поутру все прощались. Точно мать, то ругая, то лаская, Момо хлопотал подле осла, который не желал никуда идти. «Ведет себя как настоящий ишак!» — ворчал Момо. Впрочем, понимая, что время уходит и пора сказать последние слова, он приблизился к Юлиану и Филиппу и, пугливо взглянув на второго, ибо чувствовал, что тот грозен, потянулся к первому.

Юлиан обнял пожилого мимика.

— Прощайте, достопочтенный, — улыбнулся Момо, поправляя широкополую шляпу, которая на поднявшемся ветру бряцала значками. — Эх, жалко, что встретились с вами, когда нам не по пути… Еще бы несколько дней… Может, мы с вами до порта доберемся? А потом уже пойдем до Гиратиона?

— Нет, у каждого свой путь, друг. Береги и себя, Момо, и своих оболтусов.

— Да уж постараюсь, — рассмеялся мимик. Но глаза его были грустными. — Рад, что повидались. Пусть ваш путь будет светел и… ну… прощайте, — он с трудом сдерживал слезы, став излишне сострадательным с годами.

И вновь бросился обнять того, кому был много раз обязан жизнью. По сравнению с высоким северянином он, по-южному низкорослый и с годами высохший, казался ребенком.

— Прощай, Момо… — Тут Юлиан вдруг шепнул ему на ухо: — Авар-пур-пур-кха-кху-ле?

Поначалу Момо оторопел, после чего не выдержал и громко расхохотался, держась за живот. На него напала веселость, и на миг он помолодел, заискрил глазами.

Потом, простившись, взобрался на своего ослика, а позади него, по бокам от второго, вьючного, зашагали двое сыновей. Момо и Дарий постоянно оборачивались и махали, в то время как Ирштан был погружен в себя. Кажется, его терзали сомнения. Только единожды, после оклика отца, он посмотрел за спину, на удаляющихся вампиров. У него был до того темный и задумчивый взгляд, что он напоминал спрятанный в рукаве кинжал, который мог как показаться на свет для удара, так и остаться в рукаве.

— Прощайте! — крикнул Дарий вслед и помахал. Затем спросил: — Отец, а что значит это «авар-пур-пур», который тебе шепнули?

— А это не твоего ума дело! Развесил уши, оболтус! — одернул его Момо, впрочем, посмеиваясь оттого, как его некогда провели этим трюком. Наконец трое мимиков остались далеко позади, сначала слившись с толпой других паломников, а потом и вовсе пропав в облаке взбитой пыли. Позже их скрыли уже холмы, когда тропа изогнулась, — и Филипп с Юлианом остались одни.

* * *

За долгие годы эта дорога плотно утрамбовалась сандалиями тысяч и тысяч паломников. До самого обеда Юлиану и Филиппу почти никто не повстречался. Только пара-тройка человек на осликах спешила на юг со словами, что за их спинами грозы. В подтверждение небо, что с каждым часом все темнело и темнело, заволокло черными, тяжелыми как свинец тучами. Омытые и обветренные, багряные скалы по правую руку возвышались до небес сплошной стеной и напоминали поставленные друг на друга пузатые бочки.

Казалось, Юлиан после прощания с мимиком вернулся к своему привычному состоянию угрюмости, но, поразмыслив, он вдруг поинтересовался:

— И как вам Момо?

— Такому ничего не доверишь — развалит, — был короткий ответ Филиппа.

— Да. В те годы, когда я с ним познакомился, все было еще хуже, — улыбнулся Юлиан и поправил куфию. — Момо был ребенком, но уже приносил обществу одни проблемы: воровал, обманывал и подставлял всех, кого мог. Он готовился стать полноценным паразитом, как и остальные мимики, поэтому я не надеялся на его перевоспитание. Но меня разобрал интерес — злы ли мимики по своей природе? Или их злоба есть следствие отношения к ним? К моему удивлению, спустя много лет попыток перевоспитания мысли, что я вдалбливал в эту кудрявую голову, укоренились… И вот я вижу Момо, он пытается жить порядочно и учит этому своих детей. — Он обернулся, будто желая вновь увидеть своего воспитанника.

— Не знаю, каким он был, — ответил Филипп, покачиваясь в седле, — но неужели ты веришь, что он живет лишь на жалкие монеты от своих выступлений?

— Вы так много поняли из нашей беседы? — удивился Юлиан.

Едущий с ним вровень спутник лишь вскинул многозначительно брови.

— Нет, конечно, я не поверил, — согласился с ним Юлиан. — Мне даже не требуется его кровь, дабы в этом убедиться. Никто из них не удержится от порыва украсть несколько монет. Ну, или кошель целиком. Натуру не исправить до конца. Но в чем я уверен точно, так это в том, что Момо и Дарий берут немного. Но Ирштан… Не знаю, какую судьбу он предпочтет. Он ведь не от Момо. Он действительно другой… — Вампир поднял голову. — А вот и обещанные паломниками ливни… Готовьтесь накидывать капюшон. Скоро польет и лить будет на протяжении нескольких недель.

Повеяло сыростью. Все впереди, по бокам и сверху слилось в единый черный цвет, и казалось, небо разверзается страшной черной пастью.

Во время разглядывания неба Юлиан дернулся. Его схватил приступ. Потерявшийся в боли, он с трудом спустился с лошади наземь и рухнул на колени как подкошенный. С ним рядом спрыгнул Филипп. Он только и мог, что беспомощно смотреть на корчащегося вампира и вокруг: на голые кусты, безжизненную местность и жирное небо со зреющим дождем. Ничем он не мог помочь. Некого ему было убить, чтобы все прекратить… Припадок был столь сильным и продолжительным, что с неба успели сорваться первые капли и, зачастив, превратиться в злой ливень, а Юлиан так и бился от боли на земле. У него сдвинулась куфия, отрез которой служил шарфом, и Филипп склонился над больным, размотал все до конца. Как настоящие змеи, по шее ползли полные гнилой крови вены. Продолжая осмотр, Филипп закатал рукав, увидел то же самое — из него вырвался обреченный вздох.

— А вы… чудак… еще надеялись, что лекарства помогут мне? — сцепив губы, выплюнул слова Юлиан.

— Уже не помогут, — подтвердил Филипп, вернув рукав на место. — Ведь этого не было на Рабском просторе.

— Теперь есть… Оно стало так расползаться еще до Бахро, с момента нашего бегства с помощью Халлика.

Дождавшись завершения припадка, Филипп подал руку Юлиану, и тот оперся на нее, с трудом поднялся, пошатываясь. С таким же трудом Юлиан намотал куфию и взобрался в седло. Путников обхлестало ливневыми струями, отчего они сразу промокли. Стало понятно, почему так спешили те одинокие паломники: чтобы обогнать непогоду.

В один момент Юлиан признался:

— А ведь так странно, что именно сейчас, перед моей смертью, прошлое начало настигать меня. Сначала Халлик, а теперь и Момо. Будто неспроста это все. Хотя я не верю в судьбу. Никогда не верил. Но, по крайней мере, я был рад увидеть мальчишек. Они напомнили мне о том, что не все мои поступки были разрушающими, а также о том, что рано или поздно все заканчивается, потому что они уже доживают свой срок, будучи стариками.

Отчего-то его слова остались без ответа.

Да и нужен ли он — ответ?

Филипп уронил голову, пока с капюшона на седло струились потоки воды, и пребывал в необъяснимом самому себе состоянии. Все, что поднялось в нем для борьбы, вспыхнуло, теперь размылось под дождем без остатка. Будто и не было шанса все поменять к лучшему. И не кидался он из зала Молчаливого замка, чтобы спасти сына. До сих пор он там: спустился в подвалы в сопровождении Летэ и того бесполезного щеголя, идет вниз, во тьму, по стертым веками и блестящим в середине ступеням, видит неровные стены пещеры и заходит в круг каменного стола, чтобы покончить со всем. А Юлиана так и не обнаружили. Тонкий просвет надежды… Почему он позволил себе поверить в него?

* * *

Закончилось все спустя два дня, ровно на полпути между развилкой на Байву, где отдыхали паломники, и пущей Праотцов. Как бы ни надеялся Юлиан, что успеет до порта, у него не вышло. Под нестихающим ливнем, прибивающим к земле, Филипп неожиданно услышал, как лошадь позади заржала. Обернулся. Увидев под ней замотанное в плащ тело, выпавшее из седла, он бросился к нему и выхватил из-под копыт. Он тряс Юлиана за плечи, звал, однако тот не отвечал. Только лицо его исказилось от боли, а глаза закатились под веки. Понимая, что до ближайшего поселения может быть много миль, Филипп привязал тело к седлу и свернул с дороги. Ведя за собой двух лошадей, Филипп попал в ущелье Красных гор.

Пришлось поплутать между безжизненных, как поле после страшной сечи, скал, пока он не обнаружил пещеру: со следами костров, неглубокую, с неровным полом, но зато сухую. Снаружи все поросло густым кустарником, названия которого старик не ведал. Видимо, как местом ночлега ей уже давно не пользовались.

Наконец, немного углубившись в пещеру, Филипп достал самую сухую циновку и уложил на нее Юлиана. Развести огонь пока нельзя, все промокло. Так что он присел к Юлиану почти в полной темноте, изредка разгоняемой вспышками молний, снял с него одежду и увидел: болезни отдалось все тело, и она тянула свои уродливые, скрюченные пальцы уже к голове.

Дождь все лил и лил, а Юлиан так и не пришел в себя. Старый Филипп, сцепив пальцы под подбородком, просидел над ним всю ночь напролет. С рассветом чернота подобралась к глазам, оплела их. Вспомнились слова о пропавшем Генри. Получается, что так умирал и он — первый забранный бессмертный, — и так же умрет и второй? Наступил полдень, и только тогда в свете слабого костра, отчего полутени ползли по стенам, Юлиан открыл глаза.

— Филипп… вы где… — звал он, поначалу не различая ничего вокруг.

— Я рядом, — Филипп склонился над ним.

— Где мы? Не пойму…

— Неподалеку от того места, где проезжали. К востоку от дороги Паломников. — Филипп положил руку ему на грудь, чтобы он успокоился. — Как себя чувствуешь?

Юлиан прислушался к себе.

— Я выпал из седла, да? В глазах помутнело от боли, и все… Больше ничего не видел, не слышал. Такое ощущение, что я слабее младенца. — Он попытался подняться, но у него не получилось. — Ах, вот оно как… — шепнул он. — Так и есть… Значит, скоро все закончится…

Юлиан кашлянул. По его подбородку побежала черная кровь и стекла на пол.

— Проклятие стало слишком прожорливым без лекарств… А ведь у меня даже появилось стремление добраться до Малых Вардцев, чтобы быть похороненным рядом со своей семьей. Раз уж помру на Юге… Я рад, что последним гримом из моего прошлого, после Халлика и Момо, стали именно вы, потому что нам давно надо было поговорить начистоту. В отношении вас я был больше всего неправ…

— Мы оба были неправы, — доселе твердый голос Филиппа на миг дрогнул. — Моей вины куда больше. Я был уже опытен, зрел и понимал, к чему приведут мои поступки. А кем был ты, Уильям? Юношей, ничего не знающим о жизни, совсем наивным. Что ты вообще мог знать в свои-то годы?

— Не оправдывайте меня… Моей вины это не преуменьшает, — произнес Юлиан, выдохнув. — Если бы я тогда не поддался гордыне и обиде, если бы в той заснеженной беседке поставил себя на ваше место, то, возможно, и не было бы таких разрушительных последствий для вас. Ведь вы отстаивали интересы своей семьи, а Йева — ваши, как своего отца. Поэтому я хочу попросить у вас прощения здесь… в этой пещере. И сказать спасибо за то, что вы единственный помнили, что мое имя — Уильям.

— И ты меня прости, — Филипп положил руку на руки Уильяма. — Но скажи мне, почему ты остался на Юге? Почему не вернулся с Горроном?

— Потому что в те годы я пытался быть не тем, кто есть на самом деле. После суда и разговора с графиней Лилле Адан мне показалось, что мое желание начать жизнь заново искреннее, настоящее, хотя то была лишь попытка решить все проблемы малой ценой… Я продался, как бордельная девка… А меня купили. Меня назвали Юлианом, а я согласился с этим, надеясь, что стану кем-то другим. Но никто и никогда не становится кем-то другим, просто взяв чужое имя.

Постоянно прерываясь, чтобы отдохнуть, Уильям поведал о том, как попал в Элегиар и остался в нем. Филипп выслушал его.

— Долго я пытался понять, почему меня оставили на Иллу, отпетого негодяя, который, выяснив, кто я такой, тут же попытался прибрать бессмертие. Только потом я узнал, что он жертва джиннов, который загадал им желание. Помните, вы рассказывали, что кельпи могут утаскивать в воду и просто так, но вот этот договор, власть над душой, для них как морковка для коня?

Филипп кивнул.

— С джиннами примерно то же самое… Сказки обычно лгут, но тут они правдивы, пусть и приоткрывают лишь часть правды… Джинны подчиняют себе любого, но абсолютную власть получают лишь над теми, кто добровольно отдает им душу. Эта власть наименее осознаваема для жертв, но наиболее полна. Именно поэтому, а может, и не поэтому, но это тоже имело вес, я остался при Илле Ралмантоне, не потеряв своего бессмертия. Мне кажется, загадав желание, Илла так и не прознал о своем вечном рабстве, считая, что действует из собственных соображений… А у меня возник вопрос: а не являлся ли я сам их рабом? Или моя душа была у Вериателюшки? Спасла ли она этим меня или обрекла на гибель нас обоих? Да, она погибла… — Он сглотнул ком в горле. — И это тоже из-за меня… Я стараюсь припомнить, не позвал ли я ее в тот последний для нее миг, принудив помочь? Или она и правда любила меня и пришла сама? Или просто хотела покончить со всем, устав от жизни? До сих пор я задаюсь этими вопросами, не имея на них ответов.

Помолчав, Уильям продолжил:

— Попав в услужение к Илле Ралмантону, я попутно разбирался, кто же писал мне из Элегиара. Над дворцом и мной сгущались тучи, но я отказывался от идеи побега. Я был уверен, что, будучи уже кем-то другим, неким Юлианом де Лилле Аданом, а может, даже Юлианом Ралмантоном, со всем справлюсь сам… — Он отдышался, прикрыв глаза. — А когда появился Горрон де Донталь с предложением отправиться к вам, я еще был не готов…

— Горрон рассказывал, что ты пропал после той ночи, когда он пришел к тебе.

— Дворец горел из-за предательства, я помогал Илле, после чего меня обезглавили.

— Кто это сделал? — спросил, не понимая, Филипп.

— Это… один из наемников Иллы Ралмантона… — обманул Уильям.

Конечно, перед тем как солгать, он на миг поколебался, посмотрев на сидящего рядом старика. Но стоит ли раскрывать столь опасную правду тому, кто ее не переживет?

— Он не прибрал к рукам мое бессмертие, потому что его душой владел джинн-король. — Юлиан отвернул лицо, чтобы скрыть обман. — А от него я сбежал к древнейшей демонице Раум, которая покровительствовала Илле, и предложил ей союз против Иллы. После я опять сглупил, поехал в Элегиар, где много лет спустя постиг самую страшную тайну королевского рода. Родиться в нем означало ровным счетом одно — умереть на пороге зрелости, став лампой для джинна. Когда мне открылось, что принц, которого я опекал с детства, станет следующим сосудом, что его растили с определенной целью, как и меня, я не захотел отдавать его невинную и чистую душу. Я воспротивился, поднялся против происходящего, против самого Прафиала, находившегося в теле старого короля… За что и поплатился… Мы с королевой не знали, что принц предназначался не Прафиалу, а Фойресу, оттого пребывали в уверенности, что сможем откладывать его смерть как можно дольше. Но мы не смогли…

Значит, Вериатель погибла именно тогда, понял старый граф.

— В короле сейчас Фойрес?

— Да, так что это больше не Элгориан… Это просто сосуд, из которого доносится фанатичный голос джинна, возвеличивающего самого себя.

Филипп узнал про события той ночи, после которой пуща Праотцов стала полной магии.

— Что же с тобой сделали? — спросил он с горестью.

— Я почти не помню, — признался Уилл. — Очнулся во тьме и полз по ней на ощупь, то срываясь с выступов и ломая себе кости, то проваливаясь в сон. Долго… Очень долго… Кромешная тьма. Крайне редко необычным источником, похожим на мацурок, освещалось все: стены, потолок, сотни мертвецов в дорогих одеждах и сотни гримов. Я кричал на этот свет… Кидался к нему, размахивал руками. А он ускользал от меня. Мне тогда казалось, что я окончательно сошел с ума.

— Получается, они бросили тебя в тех усыпальницах, — Филипп вспомнил свой спуск в пещеры. — Это были они? Пещеры под Офуртом?

— Да, пещеры под Офуртом… — Уилл прикрыл глаза.

— Но зачем это все джиннам? Зачем оставлять тебя в пещерах?

— А в этих пещерах то и дело я натыкался на колыбели, усыпальницы, столы, скелеты и сундуки… Целые города в камне. Там столько всего невообразимого… — продолжал Уилл, потерявшись и уже отвечая скорее самому себе. — Столько огромных костей, которыми выложены своды, столько драгоценностей, оружия, не тронутого ржавчиной, перстней и золота. Столько странных пульсирующих каменьев без имени. Но это почему-то было истлевшим, брошенным. Почему? Может, им недоставало почитания и они устремились на Юг? А потом я будто проник взглядом в прошлое. Храмы вдруг восставали передо мной светлейшими дворцами, и я видел таких же светлых правителей на тронах. Много света вокруг, так тепло и хорошо на душе… — Он потерялся в себе. — И передо мной появилась она… Вериатель… Посмотрела на меня, — не выдержав, Уилл зашелся в рыданиях. — Живая! Понимаете⁈ Будто и не было ничего. В переливающемся каменьями балахоне тянула ко мне руки, а я потянул руки к ней…

Филиппу передалась часть этой боли, и он обхватил понурую седую голову руками.

— А потом… она пропала… А я пришел в себя подле пущи Праотцов…

— Как это подле пущи? — хрипло спросил Филипп, не узнав собственный голос.

— Не знаю… Меня нашли местные. Я был тогда сам не свой… Не мог говорить. Стоило бы решить, что мне все произошедшее почудилось и меня не спускали в пещеры, но обликом я напоминал скелет, обтянутый кожей. Да и прошли долгие годы… Вначале хозяин таверны, куда меня приволокли, хотел вызвать демонологов, но мои руки украшали золотые браслеты, на пальцах сияли кольца с драгоценностями. На мне было длинное балахонистое одеяние… Все в старой крови, не знаю чьей. Их обуяло златожорство. Они держали меня, обезумевшего, в погребе связанным, пытались выяснить про клад. После того как меня отпоили кровью, с силами ко мне вернулся и голод. Я убил хозяина и всю его семью. Убил всех его слуг. Убил всех рабов. Придя в себя, я понял, что до сих пор нахожусь подле Элегиара, у той самой пущи, где… где она и погибла…

— Сколько же времени ты провел в той усыпальнице, Уильям? — поразился Филипп.

— Двадцать один год… — слова захлебнулись в новых рыданиях. Маска безразличия к жизни ненадолго спала, и под ней выпятилось страшное несчастье, граничащее с темным и опустошающим безумием. И Филипп понял, почему Уильям не побоялся выступить против Теората и Арушита: ему нечего было терять.

— А что потом, после пущи? — спросил он, стараясь, чтобы голос его не дрожал.

— Убив местных, я еще некоторое время скитался по дорогам. Почти сразу понял, что чем-то болен. Или проклят… Воспользовавшись драгоценностями из пещер, я расплатился с целителями, но никто не смог помочь мне. Только пытались обокрасть или убить… Зато помогли яды… После принятия ядов, которые заставляли бессмертную кровь гореть пламенем, я выиграл немного времени… Я хотел прийти к вам, в Брасо-Дэнто, но сначала передо мной стояло другое дело. Я последовал в Желтые горы, чтобы вернуть старый долг.

— О чем ты? Какой старый долг?

После нескольких минут слез к Уильяму вернулось самообладание, и он сказал уже куда отрешеннее, точно его это не касалось:

— Помните, я рассказывал про Раум? Так вот, в Желтых горах обитала она, а точнее, ее дитя, получившее бессмертие благодаря мне. Дитя занимало почти весь пещерный зал, больше не росло, но и не старело… Мольбами я попросил приюта, как родной отец. А потом предал ее, богиню предательств. Я вонзал в огромное брюхо кинжал, пока она билась в попытке раздавить меня и рушила зал. Некому было помочь ей: от боли она утратила контроль над сотрапезниками, а больше никого и не было в пещерах. Я ее убил, отомстил сполна за ее подлости. Пришлось задержаться в одном поселении неподалеку от Желтых гор из-за приступов. И в один день там по стечению обстоятельств заночевал Арушит…

— Как ты понял, что он Теух?

— Поначалу никак… Просто чутье на интриги… — ответил Уильям. — Мне такое скрытное передвижение показалось подозрительным. И под предлогом обучения веномансии я испробовал его крови, узнал, что Теорат задумал предать клан. Почему не предостерег вас? Боязливый Арушит проверял все письма и не отпускал меня ни на шаг. Слишком хорошо ему всё объяснили. Несмотря на мою неприязнь к клану, со временем я понял, что меня все-таки приняли, как бы мне ни хотелось думать иначе, поэтому я решил помочь вам… В последний раз…

В небесах прокатывался гром. Прядали ушами две дремлющие у входа в пещеру лошади.

Из-за того что дрова были плохо просушены, они постоянно трещали, и под этот треск Уильям вновь сомкнул веки. Даже держать глаза открытыми было для него уже непосильной задачей.

— И ты помог, — проговорил Филипп. — Не переживай, Уильям. Для тебя это не закончится в одиночестве. Я буду рядом.

— Спасибо вам за все, Филипп…

После Уильям добавил:

— Еще бы с Йевой поговорить. Жалею, что не получилось, — вспомнив о ней, Уилл с трудом выдавил улыбку, которая осветила его мертвенно-бледное лицо. — С годами я понял причину ее поступка. Как преданная дочь, выбирая между мужчиной, который был ей никем, и отцом, спасшим ей жизнь, она поступила правильно. К тому же между нами не было любви, которую я придумал себе, — только постель и симпатии. Хотя нам было бы что обсудить при встрече. А то, что Йева выбрала сына, я тоже понимаю… Но она… не должна была… — Он не закончил, тяжело задышал.

Приступ опять схватил его. Взгляд Уильяма вмиг сделался отсутствующим, и он потерял способность мыслить ясно. Приступ продолжался несколько минут, и Филипп видел, как тьма, будто живая, зашевелилась под кожей, крепче обхватила горло и поползла мимо перекошенного рта по бледной щеке все выше. Один глаз тут же целиком почернел, а второй — наполовину. А потом Уилл провалился в забытье. Не очнулся он ни утром, ни в полдень.

* * *

Все это время, на протяжении дня, Филипп сидел не шелохнувшись, точно продолжение камня. Его взгляд был прикован к умирающему, и, когда огонь костра стал гаснуть, он не подошел, чтобы подкинуть дров.

Вечером Филипп все же поднялся снять путы с одной лошади, ударил ее ладонью по крупу и вернулся на место. Там он вновь врос в камень, и его уделом было беспомощно наблюдать, как смерть берет свое. Уильям все больше терял связь с действительностью. К вечеру из него вырвался крик. Его обуял ужас, и он стонал и кричал, пока Филипп не заговорил с ним. Только тогда он успокоился. Похоже, он счел, что опять в святилищах джиннов, потому что его глаза ослепли. Порой он шептал, как молитву, одно слово: «Вериатель».

Еще позже Уильям целиком пропал в себе. Он казался неживым, отчего из-под дождя в пещеру посреди ночи медленной поступью забрел грим. В виде огромного пса он приблизился, поглядел своими черными мутными глазами на привязанную вторую обеспокоенную лошадь — его очертания подернулись. И вот уже демоническая лошадь раскрыла свою пасть над умирающим. «Вон! Прочь!» — прикрикнул на нее старик, да только он и сам понимал, что его попытки пусты. Выросши, грим вспыхнул напоследок глазами-фонарями и пропал в дожде. Долгим взглядом Филипп проводил эту призрачную фигуру, после чего отпустил и последнюю лошадь.

«Вериателюшка…» — шепнул свои последние слова Уилл.

Смерть явилась за ним перед рассветом, когда умирающий вдруг распахнул глаза. Филипп пододвинулся ближе. По лицу Уилла расползлась чернота. А затем, вздрогнув, ничего не видя, он медленно закрыл их… и умер. Его сердце перестало биться. За пещерой хлестал дождь, а Филипп без всяких слов сидел и глядел. С обреченным вздохом он уронил седую голову между пальцев. Время шло. Филипп был прикован к камню. Дождь продолжал заливать все вокруг, стекать с гор, и ясно слышался этот размеренный шум, сплетенный с громом. Пещера была на возвышенности, но из темноты Филипп видел, как внизу бежали бурные воды. Точно так же бурлил, перекатываясь, сель много лет назад, когда Теодд лежал с остекленевшим взглядом. Точно так же лежал на берегу реки и Леонард, с лица которого сорвало повязку. Филипп уставился в неровный каменный пол пещеры слишком сконцентрированным взглядом.

Ночь перетекла в утро. Утро — в день. День сменился очередной ночью, а южные дожди и не думали стихать.

Уильям был неподвижен, как и прошлые сыновья. Черная струйка сбежала по щеке, оставив след и засохнув. Наконец усилием воли Филипп поднялся, заставил свои отяжелевшие ноги и руки двигаться. Он замотал мертвеца в льняник, которым укрывал Уилла, и отнес вглубь пещеры, где заботливо положил в небольшую выбоину. Выбоину он наглухо заложил камнями, чтобы зверье не смогло добраться до тела и порвать его. Потом сел в бессилии. Так и сидел он, не имея решимости покинуть пещеру, ставшую склепом. В холодном сыром воздухе разнесся запах гнили, плывущий от выбоины. Бледному Филиппу весь оставшийся путь до Йефасы казался невообразимо длинным. Сколько ему еще ехать до нее? Почему Йефаса не за этой скалой, почему завещание осталось там, в замке?

День. Два дня.

Три дня. Только под конец третьего старый Филипп поднялся, собрал суму, повесил на пояс одну саблю, так как вторая вместе с пустынным кинжалом легла рядом с телом как дань тому, кто спас весь клан от гибели. Перекинув суму через плечо, он вышел прочь из пещеры. Ему в спину дышало нестерпимым, удушливым смрадом — труп вовсю гнил.