Между тем караван устроился посреди песчаного моря на скале, вздымающейся, точно остров. Костры были разожжены. Пламя разгоняло ночь. Рабы дрожали от холода, пока юронзии кутались в теплые одежды и ели смешанные с молоком толченые финики. Подобранных рабов осматривали старые вампирицы. Содержать их было даже дешевле, чем собаку, так как им, неприхотливым, хватало две чарки крови в месяц. «Гаррад», — шипела одна, что значило «вампир». Потом она и вовсе зло плюнула в лицо седовласому пленнику, продолжая, впрочем, заниматься им. Засовывала назад внутренности, стягивала рану и зашивала. Зашила и плечо. Кто-то из охраны попытался остановить ее, но следом его самого остановили.
Похоже, они спорили, тратить ли время на тяжелораненого.
Однако раненый дышал, хоть и с трудом, поэтому все выжидали: доживет ли до рассвета? Выйдет ли его продать? Вампиры стоили хорошего золота.
Старух было четверо на весь большой караван. Они пугали своей уродливостью, морщинистой от солнца кожей, спутанными волосами, делающими их лицо похожим на заросший бурьяном песчаник. Трудно разобрать, сколько им: выглядели они одинаково старыми, такими, на которых не позарится даже очень пьяный мужчина, возжелавший женского тела. Именно поэтому их брали с собой в переходы по пустыням, чтобы они и готовили юронзийцам, и следили за рабами, и врачевали их. Пока первая ухаживала за Филиппом, вторая обтирала Юлиана. Остальные две пугливо совещались: их насторожила белая пена на губах южанина. Глаза Арушита вдруг распахнулись. Он что-то прохрипел, но подавился белоснежными хлопьями. Почти сразу он провалился в забытье, в которое погрузило его бессмертие, чтобы облегчить боль. Старухи тыкнули в него пальцем и запричитали.
Некоторые юронзии подошли ближе и стали переговариваться, пока главный из них — караван-баши, обросший черной бородой так, что виднелись одни лишь глаза, — долго не отвечал. Наконец и он что-то произнес. То был приказной тон, отчего все замолкли.
Обеспокоенные рабы тоже покорно притихли и уснули. Путь до Рабского простора предстоял трудный, долгий, и нужен был отдых.
Устрашенная старуха протерла Арушиту лицо и руки песком. Однако при всей ее осмотрительности она — глупая — сама не заметила, как по привычке слизнула кровь с пальцев. Чуть погодя она поковыляла к костру, где и свернулась калачиком. Когда в лагере уже все спали, кроме караульных, другая вампирица, почуяв неладное, дотронулась до плеча своей подруги. И поняла, что та умерла. Заметив на ее губах белую пену, как у больного южанина, она взвыла шакалом. Что тут началось… Все подскочили, затыкали в Арушита пальцем. Требовали избавиться от него. А он, потерявшись в болях, не мог ответить. С лица караван-баши пропало безразличие. Поразмыслив, он кивнул.
На шею Арушиту накинули аркан, поволокли его прочь, но вдруг вдалеке раздался рев такой мощи, что верблюды убежали бы, не будь стреноженными. Бесновалась сама пустыня! Неподалеку демонический змей, прозванный фаляк, вздымал к небу целые барханы и ревел, кидался из стороны в сторону так, что тряслась вся пустыня. Юронзии зарыдали, поползли к краю скалы — и взмолились, протягивая к фаляк руки. Им казалось, что эту страшную боль, обрушенную на него, вскоре обрушат и на них. Так и прошла их ночь в рыданиях и молитвах Фойресу, вера в которого проникала в пустыню. Арушита оставили в покое — дурное знамение выбрасывать его в такой момент. Погибшую старуху обмотали тряпками, не касаясь, и потащили на аркане за ноги за пределы лагеря.
К полудню Филипп пробудился. Обнаружил он себя переброшенным через верблюда и привязанным к нему, с руками в кандалах. Жгло брюхо. От тряски проснувшаяся вместе с ним боль все нарастала. Едва он поднял глаза, как тут же ослеп от яркого высокого солнца. Еще долго он приходил в себя, потом осмотрелся, пока несущее его животное величественно вышагивало по пескам. Туда-сюда колыхалась разноцветная бахрома кисточек. Бо́льшая часть верблюдов была под огромными пузатыми вьюками, на нескольких из них восседали в просторных одеждах люди — только их глаза и красная кожа виднелись из узких прорезей куфий.
Между верблюдами по двое-трое шли привязанные рабы. Солнце пекло головы. Раскаленный песок переливался медью.
Наконец прищурившийся Филипп заметил через два верблюда Юлиана, еще без сознания. Черные волосы его едва раскачивались под плотным покрывалом, которым его прикрыли. Филипп прислушался, отделил общий стук сердец от сердца Юлиана и убедился, что он жив. Его заметили. Над ним, в седле, как на вершине горы, сидела покачивающаяся вампирица. Точно кашляя, она обратилась к нему, но он не разобрал ни слова, потому лишь поглядел на нее. Жжение в животе стало невыносимым, отчего Филипп даже подумал, не действие ли это яда. Уродливая старуха опять буркнула, но и в этот раз ответа не последовало. Филипп попробовал кандалы на прочность — сломать можно. Однако вокруг расстилались пустыни, и он понятия не имел, куда именно их зашвырнуло.
— Гаррад! Жоодрооо дожен!
— Я не понимаю тебя, старая.
— Дожен!
Приспустив куфию, старуха разинула черный рот с парой клыков. Она продолжила бранить его. Уже не обращавший на нее внимания Филипп прикрыл глаза и от слабости уронил голову на верблюжий бок.
Солнце высвечивало далекие дюны. Чудилось, что их очертания плавятся, колышутся, то поднимаясь, то опускаясь. Так караван и шел сквозь пустыню. Пленник пытался сообразить, где север, а где юг, но солнце стояло высоко, точно пригвожденное копьем к небосводу. Когда оно опустилось к горизонту, погонщик заторопился. Повторилось то же, что и прошлым вечером. В сумерках весь караван втиснулся на скалу, в которой был пробит глубокий узкий колодец. Только тогда Филиппа опустили наземь, и ему стало так дурно, что хоть он и хотел показаться всем больным, у него это получилось само по себе. Ему связали ноги. Старухи оглядели его раны. Юлиан еще был без сознания. Как тюк, сначала его швырнули рядом с седовласым пленником, а потом и Арушита, стащив того с последнего в веренице верблюда.
Филипп покосился на Арушита. Вскоре тьма окутала скалу, где расположился караван более чем из сорока верблюдов и ста человек. Костры разожгли, и к седовласому пленнику подошел один из охранников. Филипп только мотнул головой. Ни языка, ни местных нравов он не понимал, зато знал, что присутствие Арушита угрожает ему, поэтому предпринял попытку избавиться от него. По тому, как и охрана, и погонщики, и рабы предусмотрительно сторонились его, Филипп сообразил, что они побаиваются признаков отравления.
В конце концов он все же подозвал того самого охранника к себе и указал на Арушита:
— Этот вампир разносит болезнь, которая забрала много жизней в наших землях! — речь он сопровождал повелительными жестами. — Она убьет всех вас. Избавьтесь от него, иначе погибнете!
Охранник буравил его взглядом, а потом резко ударил хлыстом по лицу. Филипп вздрогнул. Может, неправильно объяснил? Сжав челюсти, он посмотрел снизу вверх так прямо, точно не сидел в путах, и продолжил объяснять властным тоном, несмотря на рассеченную щеку и боль в животе. Однако юронзия это разъярило еще сильнее — он набросился на пленника, бил ногами по лицу, колотил руками, стегал плеткой, оскорблял на своем языке и брызгал слюной, пока его не оттащили остальные.
В лагере началась перепалка, пришлось вмешаться даже караван-баши.
Только после его окрика пленника оставили в покое. Никто не сомневался, что с такими ранами он не доживет до рассвета. Уже за полночь одна из старух подползла к нему и проверила, не отдал ли он душу пустыне. В изумлении, почему он еще дышит, она вернулась на свою подстилку. Но Филипп не обратил на нее внимания, неотрывно следя лишь за Уильямом. Перед ним был призрак. Видение былого, ожившее, хотя его давно похоронили. Какие же беды постигли Уильяма? Что пережил он? Что сотворили с ним велисиалы?
Еще в темнице голос под маской показался Филиппу знакомым, пробудил слабую надежду, но до последнего он отказывался от нее, потому что устал надеяться. Даже уловив далекий разговор между Теоратом и Юлианом, он продолжил думать, что попадет в зал и обнаружит, что ему показалось. Теперь же все в старом Филиппе всколыхнулось, поднялось, и он почувствовал, что давно у него не было такого прилива жизненной энергии. И он положит все свои силы, чтобы вызволить их обоих.
Стояла сухая ночь, полная звезд, которые Филипп не узнавал. До него доносились стрекот насекомых, запах верблюдов, а также далекие-предалекие движения под песком, будто ворочаются горы. Вспоминались россказни приезжих купцов о том, что дальние южные пески опасны и изобилуют древними демонами, нашедшими в них дом. Остаться в таких землях без умелого проводника означало одно — смерть. А кто ведет караван по пустыне, Филипп пока не распознал, оттого решил подождать, чтобы выяснить это и набраться телесных сил. Не победить ему стольких краснолицых воинов, пока он даже на ногах не держится. К тому же, если придется сразиться с Арушитом, он должен быть готов. Так что он прикрыл старые глаза, опутанные морщинами, и попытался уснуть. Единожды закричал под незрелой луной верблюжонок, весь день бегущий за матерью. Тюки с товарами лежали огромной грудой, и их охраняли стражники.
Ранним утром Арушит пришел в себя. Сплюнув с губ мешающие ему белоснежные хлопья, откашлявшись, он подозвал погонщика на местном языке. Филиппу только и оставалось, что наблюдать за ними, ничего не понимая. Поначалу юронзий подозрительно зыркал из-под сросшихся бровей, но Арушит улыбался ему хитро-ласково, заговорщически, как улыбаются почти все южане. Их беседа затянулась — по глазам подошедших остальных юронзиев было видно, что их вниманием завладели целиком.
Подлый южанин ткнул пальцем в северян, а именно в Филиппа. Тот почувствовал: пора действовать, приготовился разорвать кандалы, хотя шансов дать отпор в его состоянии почти не было. К нему разом обернулись юронзийцы, у каждого в ножнах покоилась сабля.
Но раздался ясный и холодный голос. Это был Юлиан. Арушит пылко ответил ему. Юлиан продолжил рассказывать, хотя порой и прерывался, чтобы набрать воздуха. Лицо его, болезненно-бледное, имело лишь каплю жизни, которая на глазах утекала прочь.
Теперь Филиппу приходилось лишь выжидать, чем все закончится, потому что он не понимал речи Юлиана.
Недоверчивый караван-баши переходил от Арушита к Юлиану и расспрашивал их. Пока Арушит сбивчиво объяснял, а потом и вовсе закричал, сквозь его крик просачивался неумолимый голос Юлиана, как ледяной ручей между камнями. Завершилось все тем, что караван-баши достал саблю и обрушил ее на южанина. Под изумленным взглядом Филиппа на Арушита напали все юронзийцы разом. Они били его, таскали за волосы. С десяток клинков пронзили его. Рыча, его унижали, пока не выбили душу из тела. А потом досталось и Юлиану, которого отпинали пара мужчин и сам караван-баши. Впрочем, больше его не тронули. Все эти безумства подкреплялись одобрительными выкриками рабов. Окончательно изуродовав труп, юронзии занялись другими делами.
В лагере засобирались в дальнейший путь. Пока грузили тюки, Филипп обратился к Юлиану на северной речи, шепотом, ибо за ними следили:
— Уильям, что ты сказал им? Отчего они так кровожадно убили его?
— То, что нужно… — был равнодушный ответ.
— Что именно? Я пытался объяснить им про его болезнь, но у меня не получилось.
— Пустынники — работорговцы. А вы для них раб. Хуже скота. Но, похоже, говорили вы с ними не как раб, а как равный или глава. Да и плевать они хотели, что Арушит болен. Им главное, чтобы они не заболели и получили золото. Они и труп продадут под видом живого, потому что в таком случае вина будет на покупателе как на дураке, не распознавшем обман. К тому же вампиры достаточно ценны в этих краях… Однако я рассказал, что Арушит — выходец из Сатрий-Арая, и им этого достаточно, чтобы возненавидеть его и убить. К тому же он пытался обмануть их, выдав себя за юронзийца… Согласно клятве, они обязаны были провести над ним хамаруш — пустынную казнь, что и сделали.
— Почему они напали и на тебя? — спросил седой пленник.
— Я признался, что служил Арушиту, иначе бы они не поверили моему рассказу. Но зато мы решили проблему с Арушитом.
И Юлиан повел плечами, демонстрируя, что разговор закончен.
Филиппу показалось, что перед ним не тот Уильям, которого он знал. «Сколько воды утекло…» — подумал он с горестью старика.
Поразмыслив недолго, он попробовал завязать беседу о том, какая судьба привела его в Молчаливый замок и что с ним произошло. Однако ему не ответили. Юлиан упрямо игнорировал его, уронив голову на грудь. Только иногда он отирал губы о плечо, чтобы убрать обильную слюну. А еще позже к ним подошли охранники и посадили их на разных верблюдов.
Пустыня обмельчала, и после обеда они уже двигались между рвущимися ввысь скалами. Среди караванщиков послышались шутки и смех. Судя по радостному настрою, здесь пустынных демонов уже не водилось.
На полуденном быстром привале, когда все жевали финики и давали верблюдам роздых, Филипп оглядывал остальных рабов: таких же краснолицых и приземистых, как и юронзии. На него, белолицего, высокого и длинноносого, тоже глядели в ответ, правда, с подозрением, и Филипп подумал о том, помогут ли ему невольники в побеге.
— Не вздумайте пытаться подтолкнуть их к восстанию своими действиями. Ничем хорошим не закончится… — заметил тихо Юлиан.
— Почему? — спросил Филипп.
— А вы не понимаете?
— Их захватили в плен, убили их стариков и детей, — хмуро сказал Филипп. — Они должны жаждать свободы и мести.
— Ничего они не должны. По крайней мере, вам… Посмотрите, как они косятся на вашу внешность, длинный нос, белое лицо и, главное, на ваше непонятное поведение. Вы для них северный чужак, много опаснее и хуже юронзийцев. К тому же не знающий их языка. Они не станут рисковать своими жизнями ради мнимой свободы. Вкусите южные нравы и быт… — грубо ответил Юлиан.
Пейзаж постепенно менялся. Порой налетал ветер, и тогда по багровой поверхности пробегала рябь. Песка было все меньше, зато скал — больше. Они росли и росли ввысь, а вместе с тем рос интерес и к самим вампирам-рабам, случайно попавшимся каравану на пути.
В небольшом поселении, где караван устроился на ночевку, Юлиана расспросили на юронзийском языке, и тот отвечал уверенно. В конце концов он смог убедить юронзийцев, что в их появлении посреди пустыни нет ничего необычного. Однако старуха убрала повязку с брюха Филиппа, задрав тому рубаху, и воскликнула. С причитаниями она тыкала пальцем в швы, которые уже начали зарастать. Всего за две ночи… А потом она сообразила, что и раны-то на щеке, как и на плече, уже почти нет. Все юронзийцы этому сильно поразились, зная, как жестока пустыня. До них не дошло, насколько непрост их пленник, но главу каравана, Бардуш, увиденное заставило устроить Юлиану новый допрос, куда более настойчивый. Однако Юлиан качал головой, а слова так бесстрастно срывались с его губ, складываясь в ловкий, нераскрываемый обман, что ему опять поверили.
От двух северян отстали, бросив их вместе с другими рабами под присмотром охранников с саблями.
Юлиан пребывал в состоянии равнодушия, периодами сплевывая с губ темную кровь, чем беспокоил Филиппа. Он казался безучастным ко всему. При случае ему отвесили оплеуху, выказывая презрение, как слуге сатриарайца, но он лишь прикрыл веки и погрузился в свои мысли без какой-либо реакции. Уже в сумерках Филипп шепнул Юлиану:
— Посреди ночи я разорву кандалы, расправлюсь с охраной.
— Да, раз вы набрались сил, то с парой-тройкой охранников справитесь, — согласился Юлиан, выдохнув. — Видите созвездие, похожее на два кубка? Его зовут Кубками Ашизза и Шариты, двух влюбленных, разлученных после сплетения душами. Идите, ориентируясь на него. Рано или поздно выйдете к городу Бахро, а там найдутся те, кто говорит на северной речи. Оттуда доберетесь до порта и вернетесь домой… — Он прокашлялся.
— Зачем ты мне это говоришь, Уильям? Ты поведешь нас.
— Мне бежать уже некуда… Что на север, что на юг — все одно…
— Глупости. Сбежим вдвоем, — нахмурился Филипп.
— Я благодарен за то, что вы так необдуманно прыгнули за мной в портал, но ваша помощь бесполезна. Еще раз говорю: бежать мне некуда. Лекарств нет, а без них мне осталось недолго.
— Лекарства найдем! — не терпя возражений, заявил граф. — А там и обсудим остальное. Я тебе все сказал. Готовься! Отговорки будут потом, когда уйдем от рабовладельцев.
— Я тоже вам все сказал. Бегите без меня.
К месту, где спали невольники, подошли вооруженные юронзийцы. Они что-то рявкнули охране и на глазах Филиппа забрали Юлиана, повели его в занятый караван-баши дом, во дворе которого лежали, касаясь боками друг друга, верблюды. Там же стояла многочисленная охрана с саблями, защищавшая товар. Ночь тянулась слишком долго. Из дома доносились стоны молодого юронзия, охваченного лихорадкой от тех холодных ветров, что поднимаются в пустыне с приходом осени и уносят с собой жизни. Юронзий, видимо, приходился родственником караван-баши, потому тот и приказал привести раба, который признался в своих навыках травничества, когда рассказывал о службе у Арушита.
Когда Юлиана вывели из дома, юронзии уже собирались в дорогу, навьючивали верблюдов и торопили рабов окриками. Светлело. Холод пока гулял по пустынным землям. Уставшему веномансеру, всю ночь помогающему больному под присмотром и караван-баши, и его лютой охраны, даже не дали отдохнуть. Его сразу вернули к невольникам.
— А вы всё тут, — шепнул он с раздражением, увидев Филиппа. — Понравилось сидеть в кандалах?
— Уйдем следующей ночью, вдвоем, — сказал Филипп.
— Что же… Тогда и умрем мы тоже вдвоем…
На них прикрикнул охранник, заметивший, что они разговаривают.
Он подошел, зло побурчал и, одобрив молчание рабов, вернулся к углу дома, который подпер так, словно тот готовился рухнуть. Чуть погодя он приказал рабам подниматься в путь. Юлиану и Филиппу уже не разрешили ехать верхом, посчитав, что они исцелились в достаточной мере, чтобы идти пешком, как пристало невольникам. Им только дали испить по миске выпущенной у рабов крови, чтобы они выглядели посвежее и посытнее. Филипп оглядывал охрану, этих диких и крепких юронзиев, которые саблю носили не для красоты, а нож на поясе пестрого халата — не для заточки перьев.
— Сегодня мы прибудем в Рабский простор, — только и успел шепнуть на привале Юлиан, вытянув длинные ноги. — Бегите, когда вокруг вас будет мало охраны. Или дождитесь, когда вас продадут и увезут подальше, где нет магов — их сейчас много где угнетают. Но ради всех богов, бегите! Не будьте дураком! Вам есть зачем возвращаться на Север, в отличие от меня…
Потом его принудили заботиться о юронзии, которому стало лучше — лихорадка спадала.
Еще позже, когда солнце уже было в зените, Юлиан и Филипп опять шли привязанными к верблюдам, как и остальные рабы, и загребали босыми ногами песок. Юлиану этот день дался особенно тяжело. Его качало из стороны в сторону, как пьяного, а кровь капала из носа. Как ни пытался Филипп принудить караванщиков быть милостивее и посадить больного раба на верблюда, он только получил несколько ударов плетью.
Не имея подпирающих его высоких хребтов, Рабский простор раскинулся в каменистой пустыне почти до самого горизонта. Питавшая его река разлилась широко. У ее берегов жили оседлые племена. Они поддерживали этот единственный в пустыне большой город — по факту гигантское круглогодичное стойбище, — выращивали финиковые пальмы, ячмень, виноград и гранат. В преддверии осени на Рабском просторе собралось много племен, а также караванов, кочующих туда-сюда и продающих награбленное, перекупленное или добытое кровью и потом.
Караван с пленниками и товарами вошел под огромную арку без ворот и растворился в этом кричащем голосами верблюдов, продуваемом пустынными ветрами городе. Тут совсем не было домов выше одного этажа — город напоминал раскрытую ладонь. Филипп хмуро осматривал все вокруг: и ревущих животных, и осыпающиеся песком лачуги, и толпы охраны, и таскающих ведра с водой от колодцев жителей, а также нагих дев, которых вели под покрывалами, отчего то тут, то там мелькали либо оголенное бедро, либо ручка. Но взгляд его был направлен не на эту диковинную красоту, которую за свои пятьсот лет ему так и не довелось ни разу увидеть. Нет, прежде всего Филипп запоминал улицы и проулки.
По большей части торговали здесь представителями южных народностей, живущих как в пустыне, так и далеко за ней. Хотя порой попадались и достаточно светлокожие рабы, видимо захваченные или во время боя, или перекупленные севернее. Но все-таки на Филиппа и Юлиана посматривали как на довольно редкий товар.
Караван расположился на постоялом дворе. Верблюдов разнуздали, дали им напиться сразу несколькими ведрами воды. Пока одна часть охраны поила их, а вторая перетаскивала тюки с товарами, третья завела рабов в лачугу. Их приводили в порядок для продажи. Невольников раздели, осмотрели на болезни и ушибы. С вампиров, Филиппа и Юлиана, кандалы не сбивали — остерегались. Вампиры — народ долгоживущий, поэтому, после того как седой старик не умер, его рассчитывали продать вместе с молодым, выручив хоть сколько-то монет. На худой впалый живот Филиппа, где края многочисленных ран схватились, показала пальцем старуха. Она поцокала языком. Но Юлиан что-то произнес на местном языке — и она вяло отстала.
— Дожен, — ворчала одна, держа тряпку. — Башадэ!
— Она говорит, повернитесь, — перевел Юлиан, равнодушно взирая на происходящее.
Охранник рявкнул на него, и он замолк.
Другие рабы глядели тупо в песчаный пол. Это были жители небольшого племени, на которых напал проходящий мимо вооруженный караван. Их коз продали соседнему племени, а скромный скарб теперь лежал в тюках под открытым небом. Вот только на невольничьих лицах Филипп не заметил и эха свободолюбия. Единственное, о чем рабы размышляли, — как сложится их дальнейшая судьба. Эти нравы, когда или ты, или тебя, вызывали презрение. Не сказать, что в северных землях по-другому, но в пустыне все это принимало форму дикости, отвратительной крайности и злобы, и если поначалу Филипп рассчитывал получить поддержку от рабов в своем восстании, возглавив его, то теперь прислушался к Юлиану и отказался от этой идеи.
Когда с невольниками закончили, а рубахи на Филиппе и Юлиане почти обсохли от сухого воздуха, занавесь лачуги отодвинулась, впустив бородатого караван-баши. Очень улыбчивый, одетый в лучший свой халат, красно-желтый в полоску, он сопровождал пузатого человека.
Караван-баши дружески хлопал его по плечу. Они смеялись от какой-то шутки. Взахлеб расхохотавшийся толстяк прищурился в полутьме жилища и стал обходить рабов, оставив охрану снаружи. «Вайдбухо», — хмыкал южанин. «Вайдбухо… Вайдбухо», — отвечал насмешливо караван-баши, тыкая в краснолицых рабов. Видимо, так называлось или само племя, или место, откуда его привели.
Толстый южанин осматривал каждого человека, открывал рот, чтобы оценить белизну зубов, задавал вопросы караван-баши. Они что-то жарко обсуждали, порой посмеиваясь и шутя. Наконец они вдвоем приблизились к Филиппу и Юлиану.
Внутрь заглянул охранник, чтобы убедиться, что все в порядке. Филипп слышал, как за стенами бряцает саблями многочисленная охрана.
Сначала толстопузый осмотрел молодого раба, убедившись, что все зубы на месте. Потом что-то приказал старому.
— Посмотрите на него, — перевел тихо Юлиан.
И Филипп поднял глаза: пронизывающие насквозь, как клинок, с непоколебимым взглядом.
Толстяк не удержался, вздрогнул. За свою жизнь он повидал достаточно людей и демонов с подобным взглядом, убивающих всех на своем пути. Но он загнал страх вглубь и только поинтересовался о чем-то у караван-баши. Тот качнул плечами, мол, не знает о прошлом раба. Понимая, что их могут купить двоих, Филипп пересилил себя и поклонился, отчего южанин потер свой оплывший подбородок. Потом он задрал старому рабу рубаху и увидел на впавшем брюхе грубо залатанные швы, точно штопали мешок. Он громко выругался. Караван-баши ласково заглядывал в глаза и просил приобрести старика, утверждая, что раны на нем заживают как на собаке.
Разговор прервал припадок Юлиана: у него подкосились ноги, и он страшно закашлял на четвереньках, задыхаясь. Из носа и рта у него потекла вязкая черная кровь.
Тогда толстопузый сорвал тряпку с окна — и в полутьму лачуги полился яркий дневной свет. Стали видны и одутловатость лица, и тени под глазами, и мокрота губ вампира. Пузатый южанин махнул рукой и собрался уж было покинуть лачугу обиженно-обозленным, ибо ему пытались продать испорченный товар, однако караван-баши вцепился в его рукав и не отпускал. Улыбаясь, лопоча по-детски, он тыкал в Филиппа. В итоге толстый южанин вышел наружу. Однако споры, а точнее, торги продолжились уже снаружи.
Чуть погодя под свод лачуги ступило несколько охранников. Сначала они забрали трех рабов, надев на них кандалы с цепями, а потом направились к Филиппу.
— Вам повезло. Вас купили, — произнес на северном Юлиан, вытирая кровь с подбородка. — Караван-баши хорошо скинул цену. Прямо сейчас вас увезут из Рабского простора в сторону трактов.
— Я заберу тебя, — решительно сказал Филипп.
— Мне осталось недолго, так что не рискуйте. Дождитесь, пока вас вывезут из Рабского простора, и бегите ночью, — напоследок шепнул Юлиан из угла лачуги. — В самом Рабском просторе у вас ничего не получится: вам не позволят ступить и шагу. Послушайте меня и не упорствуйте. Вы куда нужнее на Севере, в клане и в вашем графстве, которое осталось без сильной руки. И помните про созвездие, которое выведет вас прямиком к порту!
Их беглый разговор посчитали за прощание отца и сына.
Босого Филиппа, в одной рубахе, вывели наружу вместе с остальными. Точнее, он позволил вывести себя. Все: толстопузый южанин, его охрана, а также четверо купленных им невольников — покинули постоялый двор. Ну а караван-баши проводил их, как того требовала фальшивая любезность, затем развернулся и с приятно потяжелевшим кошелем вернулся в лачугу, где в злобе за упущенную выгоду ударил Юлиана по лицу и приказал всем отправляться на базар.
По дороге пузатый южанин, похоже, рассказывал идущему вровень с ним охраннику, полностью скрытому под темными одеждами и цветастой куфией, как едва не попался на обман с больным вампиром. Охранник или даже наемник кивал и немногословно отвечал глухим, немолодым голосом.
Они отдалились от густого скопления постоялых дворов, окружавших рынок. Стихли голоса верблюдов. Началась та часть города, что была беспорядочно застроена старыми, почти заваленными хибарами. В ней жили немногие. И по тому, как пузатый южанин окружал себя опытными наемниками и как стелился перед ним караван-баши, Филипп распознал: не так он и прост. И неспроста он стремился побыстрее покинуть Рабский простор, ночуя на его окраинах.
Пока они шли, толстяк вновь обратил внимание на Филиппа. Задал ему вопрос. Седовласый раб не отреагировал, не понимая, да и занят он был тем, что собирался с силами.
— Мой господин интересуется, — вдруг обратился к нему на северной речи наемный охранник, — как тебя, чистого северянина, занесло в пустыни?
Филипп не ответил.
— Ты явно с Дальнего Севера — только там такие синеглазые и высокие. Причем ты не простолюдин, а воин, — продолжил наемник, оценивая походку купленного невольника и его выражение лица. — Но воин непростой, а при власти. Глава городской охраны? Или капитан гвардии? Я угадал? Да? И тем более странно, как ты оказался здесь.
Лицо пожилого наемника прикрывала пестрая куфия. Его глаза были серо-синими, а некогда светлая кожа вокруг них спеклась под ярким солнцем. К тому же он на полголовы возвышался над своими людьми. «Он тоже из Дальнего Севера. Северный язык для него родной, потому и говорит на нем так свободно, хотя заметно, что давно не пользовался им. Хорошо, что этот человек не заходил в лачугу, — подумал Филипп. — Услышь он наш разговор, начались бы проблемы».
Пожилой наемник взгляд выдержал и кивнул сам себе.
— Точно капитан, не ниже, — подтвердил он. — Ладно, не хочешь говорить, не надо. Тем более неважно, кем ты был… Ты стал рабом. Тебе поставят клеймо, и будешь подчиняться хозяину до последнего вздоха. Покажешь себя опытным и умелым, получишь кое-какие привилегии. Все то же самое, как на Севере, разве что вместо знамени лорда клеймо на щеке.
— Халлик! — позвал его толстый южанин.
Наемник ушел вперед. Шумные кварталы остались за их спиной, стало тихо, и только скрипел песок под ногами. Филипп осмотрелся. Время пришло. Цепь между его кандалами лопнула. Два охранника, слева и справа, погибли прежде, чем поняли, что случилось. Другой, идущий позади, вскрикнул, но ему проломили лицо железом оков — и он рухнул наземь. Кровь толчками залила песок под ним. Едва успев достать саблю, четвертый охранник отлетел в стену от пинка в живот и выронил ее.
Когда остальные охранники сообразили, в чем дело, Филипп уже подхватил оружие и рассекал их.
С опозданием толстяк обернулся на вскрики. Высокий наемник сразу сообразил, что битва обернется для них погибелью — слишком скор и быстр раб для человеческого глаза. Схватив пузатого южанина, он поволок его прочь в проулок. Тот противился, бранился и ничего не понимал, ведь против одного раба было несколько человек с оружием наголо. Только опыт наемника и спас его. Вдвоем они пропали за многочисленными кривыми поворотами, но Филипп за ними не погнался. Когда все охранники попадали наземь, а трое невольников вжались в стену и молились, он стащил с одного трупа штаны, халат и куфию. Быстро переодевшись, он сбил кандалы и попытался надеть сандалии, но ни у одного юронзия не нашлось подходящего размера. Их ступни были слишком маленькими. Тогда Филипп заторопился обратно босым, чувствуя, как швы на его животе разошлись и прикрытая халатом рубаха пропитывается теплой кровью. У него на миг помутнело в глазах, но он заберет Уильяма любой ценой.
Вот только Юлиана уже подводили к краю огромного базара. Удрученные своим положением рабы еле передвигали ногами и прощались друг с другом. К ним приблизился рыночный колдун. Он поглядел на караван-баши, а вернее, на его кошель на поясе и ухмыльнулся. Караван-баши кошель поправил, точно переживая за его наполненность, и хмуро спросил:
— Что, снова монет хочешь?
— Тебе известны законы Рабского простора. — И колдун повторил заученную фразу: — «Каждый раб без клейма, который попадает на Большой базар, должен…»
— Я все это знаю! Знаю! Но это поборы ни за что! Что с ними будет? Куда они денутся с базара? Что они смогут сделать охране? Это же мирные поселяне — скот, выращивающий траву.
Колдун цокнул языком:
— Законы нарушать нельзя.
— Вы думаете, у нас, караванщиков, золота как песка? Знаешь, сколько стоит найм охраны, корм для людей и верблюдов? После одного перехода по пустыне у меня остается только на еду. Только на нее! Я ношу один халат четыре лета, на нем заплаток больше, чем на тюках.
— Бедные караванщики, — скривился колдун. — Только мне шепнули, что ты уже успел продать нескольких рабов вне базара. А за них не уплачено, да? Еще и без клейма?
Закатив глаза, бородатый караван-баши отсыпал колдуну монет, и тот покружил под нашептывание заклинание вокруг невольников, скованных длинной цепью. Коснулся он и кандалов, и самой цепи, пока не заметил, как с другой улицы выводят другую цепочку невольников, и не ринулся уже туда, чтобы пополнить казну базара.
— Хамада у помостов, — бросил он через плечо. — Обратись к нему, когда надо будет отстегнуть рабов от цепи.
Караван-баши плюнул в песок.
— Дрянные колдунишки! Получают золото ни за что. Я тут караван вожу через земли фаляк, а он просто руку подает. Да я даже не знаю, сделал он что до́лжно или просто побубнил под нос. Это же колдуний сговор. Чтоб вы все подохли!
Под палящим солнцем рабы уже покачивались, им напекло макушки. Однако караван-баши хотел как можно скорее избавиться от столь неудобного товара — живого, — который нужно кормить, а за здоровьем следить. Он не стал дожидаться следующего дня, чтобы прийти на базар ранним утром, когда песок еще приятно холодит ноги.
Караван-баши шел сбоку от соединенных цепью невольников. Начались шатры, где торговали девами. Их, каждую поочередно, Бардуш похотливо поимел глазами, истосковавшись по женской ласке, но не желая тратиться на содержание личной рабыни.
Пока он глядел на дев, за ним наблюдал показавшийся из проулка Филипп. В его руке горела кровью сабля, и сам он был весь в крови, хотя черный халат скрадывал цвет. Ударил он в спину, убил охранников несколькими взмахами сабли. Повернувшемуся караван-баши отрубил руку — и он скорчился от боли на песке.
Визгливые девы попрятались в расписных шатрах, притихли и затаились, как песчаные мыши в норах. С криками прочие работорговцы бросились врассыпную. Обычно шумная и оживленная, эта часть рынка вмиг опустела.
Скованные цепью рабы попадали на колени. Один Юлиан стоял неподвижно, глядел исподлобья. Филипп подбежал к нему, схватился за цепь и попробовал разорвать ее, даже не имея мысли о возможности неудачи. Однако железо хранило цельность. Попробовал еще раз. Ничего. Филипп застыл, вперился в цепь напряженным взглядом. Конечно, даже до него доходили слухи об одном заклинании, которым ранее пользовались, делая неразбиваемым все подряд — от цепей до доспехов. Но заклинание было недолговечным и переменчивым. Воин в зачарованном доспехе, проносясь вихрем по полю боя, вдруг в один момент мог оказаться беззащитным и с торчащей из груди стрелой. Зачарование часто пропадало просто так. Никто не знал причин. Поговаривали, будто магии все меньше, оттого после череды королевских указов пользоваться этим заклинанием, как и многими другими, запретили.
Юлиан прочел все это на лице Филиппа.
— Это же Рабский простор… — сказал он с печальной усмешкой. — Тут пользуются тем, что отжило себя сотни лет назад в других землях. И плевать они хотели на запрет магии. На Просторе нашли приют полуграмотные маги, которых изгнали из Срединного Юга. Бегите прочь! Взываю, бегите, старый кретин! Отпустите прошлое! Бросьте меня, потому что я больше не бессмертен. Ну что вы стоите⁈
— Где колдун⁈ — рявкнул Филипп. До́рог был каждый миг. — Где колдун, зачаровавший кандалы и цепь?
— Упрямый баран! — обозлился Юлиан, и на его лице впервые проявилось что-то, помимо равнодушия.
— Где колдун?!!
— Вы убьете себя!
— Где он⁈ — закричал Филипп.
— Там… у помоста, — Юлиан кивнул в сторону центра базара.
К месту побоища со всех улиц стягивалась рыночная стража.
Изо всех сил Филипп помчался к высящимся над шатрами деревянным настилам, где проводили торги на красивейших дев, рабов-ремесленников или большие партии простых рабов. С его одежды капала кровь, уже его кровь — рана на животе разорвалась. Каждое движение причиняло нестерпимую боль, но он хищно рыскал, как дикий демон, пока не заметил под помостом движение. Там прятался клеймовщик с двумя чертами на лице. Схватив, Филипп потащил его к окраине.
На него напада́ли со всех сторон. Двое. Трое. Пятеро. Десятеро. Юронзии с криками показывались из-за палаток, атаковали толпой или издалека. Филиппа проткнули насквозь копьем, полоснули по руке, спине и груди, но все падали от его сабли в песок ранеными и убитыми. Кровь застилала его глаза, а он продолжал тащить клеймовщика все дальше и пробивался к окраине. Еще пятеро юронзиев, скалящихся, как шакалы. Трое подоспело и атаковало разом. Филипп отбивался, точно матерый лев, но с каждым шагом все больше увязал в сражениях, как в песке. Между ним и Юлианом все росла и росла непреодолимая стена из краснолицых воинов, и на место одного убитого прибегали трое. Прошло всего ничего, а весь базар залило кровью, как во время Большой войны между кочевыми племенами.
Но только Филипп, задыхаясь от боли и ярости, ценой нечеловеческих усилий прорубил проход к краю базара, как увидел — за спиной Юлиана стоит караван-баши.
— Маадэ! — крикнул караван-баши. Уцелевшей рукой он надавил на клинок — и по шее пленника заструилась кровь.
Филипп замер. Его потемневший взор приковался к ним.
Охрипший Бардуш снова приказал:
— Маадэ рингв!
— Он говорит, чтобы вы бросили оружие, — перевел Юлиан.
Вокруг них собиралось кольцо из кричащих юронзиев и подоспевших колдунов. По их лицам стекал пот, не от жары, а от страха перед таким вампиром, который перебил половину базара и теперь глядит черными демоническими глазами. Время тянулось. И все же Филипп отпустил сначала клеймовщика, который пополз на коленях прочь, загребая песок, потом бросил и саблю. Почувствовав момент власти, караван-баши быстро отер лицо об рукав, из которого торчал сочащийся кровью обрубок, и продолжил что-то приказывать.
Филипп не двигался, глядел почерневшими глазами и скалился.
— А еще он говорит, что вы должны позволить надеть на себя зачарованные кандалы, — перевел Юлиан. — Будете противиться — мне перережут глотку, как собаке.
— Это я уже понял, — процедил вампир, сплюнув кровь с губ.
— Зря вы так поступили, — заметил Юлиан. — Теперь вы точно никуда не убежите. Вам не позволят.
К Филиппу боязливо, готовые дать деру, приблизились охранники, надели на протянутые руки кандалы. Потом и на ноги. Пока это происходило, пока дрожащий колдун громко произносил заклинание, все косились на стоявшее перед ними воплощение дитя Гаара. О таких лишь слышали в сказках у костра. Вот оковы зачаровали, и караван-баши опустил кинжал, чья рукоять стала скользкой, и опять отер лицо. В его глазах разгоралась все жарче и жарче алчность. Он глядел на Филиппа как на лучшую свою сделку за всю жизнь, на ценнейший товар.
Было за полдень. Когда пленников увели на постоялый двор, все началось со скромных перешептываний, а закончилось галдежом. «Сын Гаара», «Бессмертный с Севера».
Все благоговели перед произошедшим. Насчитав в этот душный день почти с полсотни трупов, которые унесли, юронзийцы еще долго хвалились тем, как выжили и ускользнули от самой смерти. Красные пески Рабского простора надолго запомнят столько впитанной ими крови, пролитой одним-единственным вампиром. Ну а пока люди разносили слухи, что множились и походили на сказки, Филиппа и Юлиана сковали несколькими кандалами сразу, да так, что они стали неподвижными статуями. Переживая, чтобы зачарование не пропало раньше положенного, караван-баши, вытирая пот, заплатил колдунам, чтобы они прочли заклинание над каждыми оковами отдельно. Он нанял еще охраны. Лачуга походила на неприступную крепость. И только стоило спрятать свою величайшую ценность, стоило выставить вокруг охрану, как к нему заявился тот самый толстый южанин. Рядом с ним шел его спаситель — наемник в куфии.
Прослышав о госте, караван-баши сцепил зубы и приказал всем быть настороже.
— О, это ты, — сдавленно улыбнулся караван-баши. — Ты жив? — Впрочем, последнее прозвучало скорее с сожалением.
— Жив, Бардуш, и хочу выразить радость оттого, что жив и ты, дорогой мой друг… А еще я пришел за тем, что ты таишь в лачуге, но что принадлежит мне, — также расплылся в толстогубой улыбке южанин.
— О чем же речь? Ты о седлах для верблюдов?
— Нет. Я о седом и белолицем старике, которого ты мне продал. Помнишь?
— А-а-а, помню, — протянул караван-баши.
— Ну и что? Где он? Где мой раб?
— Знаешь, я решил оставить его себе. Да и мы не закончили нашу сделку, чтобы он стал твоим.
— Как это не закончили? — вспылил южанин. — Небо было свидетелем! Все мои люди были свидетелями! Все подтвердят, что я купил его у тебя и ты положил десять серебряных монет в свой кошель на поясе. Оставь себе его молодого сына. Мне нужен лишь старый воин!
— А мои люди припомнят, что мы не пожали друг другу руки, как того требуют законы завершения сделки, — заявил караван-баши. — И к тому же не занесли ее в городские журналы.
— Ты что, не отдашь мне мое же?
— Рабы принадлежат мне. Всё по закону, — сказал Бардуш. — Ничего не поделать.
— Ах ты подлец, — процедил южанин. — Ах негодяй… Говорил мне Маджет, нет веры твоему слову. Но небо рассудит тебя, а пески воздадут за твою ложь. Тебя уже наказал Фойрес, забрав руку, которой ты не воспользовался, чтобы все завершить. Бывай, подлец!
И, зло зыркая, толстяк засунул пальцы за пояс, натянутый на огромное брюхо, как на гладкий шар, и пошел прочь со двора, занятого караван-баши. Он исчез за поворотами, за песчаными низкими хибарами, а за ним ушло и его сопровождение. Бардуш пошел проверять ревущего неподалеку верблюда. Солнце стояло высоко и обжигало Рабский простор, залитый кровью и дышащий жадностью.
— Вы могли убежать, — произнес Юлиан, а потом закашлялся черной кровью, текущей по подбородку. Они с Филиппом были в лачуге вдвоем. — Но нет, вы потеряли свою жизнь, вас теперь никто не отпустит, а вокруг развяжется целая война за бессмертие…
— Чем ты болен? — перебил его Филипп.
— Да какая вам разница? Все равно и вы, и я уже готовы издохнуть. Но у вас был шанс сделать это в родных вам местах, а не здесь, на чужбине.
— Ответь мне, Уильям.
Юлиан, вздохнув, снова откашлялся. Ему день ото дня становилось хуже.
— Не знаю, чем я болен, а скорее, даже проклят. Знаю лишь, что, судя по всему, точно так же поступили и с Генри, который погиб, исходя из слов джиннов. — Он прикрыл веки. Перед ним вновь пронеслись те страшные картины былого. — Проклятие захватывало мое тело год за годом, но я смог замедлить его благодаря травам.
— Травами? Замедлить магию? — переспросил Филипп.
— Разные травы по-разному действуют на нас. Вас никогда не удивляло, что ксимен влияет лишь на старейшин, но не на простых вампиров? А все дело в том, что он усыпляет паразита в крови, обездвиживая и его носителя. Но есть травы, которые, наоборот, приводят его в исступление, обжигают, подобно пламени, и он пытается уничтожать все, попавшее в тело. Мне лишь оставалось время от времени менять дозировки и состав, чтобы не было привыкания.
Филипп сказал, прислушиваясь:
— Нужно бежать. Получив свободу, мы достанем тебе травы. Все образуется, Уильям.
— До чего вы порой просты, — поморщился Юлиан. — Пока мы выберемся, болезнь уже успеет расползтись по мне, как искра по стогу высохшего сена. — И он отер слюни об плечо. — Да и не выберемся мы отсюда.
— Позови у реки свою Вериатель, и она поможет нам, — предложил Филипп.
Ему не ответили. Спина Юлиана, сидящего рядом, затвердела, а его плечи напряглись. В лачуге стало слишком тихо. Слыша, как Юлиан даже задышал тяжелее, будто ему камень положили на грудь, Филипп недоуменно спросил:
— Что случилось? Или она на Юге не появляется из-за жары?
— Она нам не поможет.
По глухому голосу Филипп понял, что что-то произошло, но допытываться не стал. Тогда он прикрыл старые глаза, чтобы набраться сил для очередной попытки спастись.
Вскоре на двор опустилась ночь вместе с холодом. Воздух был как стекло, звенел и порой дрожал от рева верблюдов в стойлах. Над лачугой качалась пальма. Ее ветвь шумела по крыше, порой заглядывая в крохотное круглое окно, отчего ломаная тень начинала плясать по узникам. Многочисленная охрана негромко переговаривалась о том, что на рассвете караван двинется дальше и караван-баши приказал продать дешево все, что затруднит его путь к Бахро.
А потом Филипп разбудил уронившего голову на грудь Юлиана. Ночь взорвалась звуками боя. Свист сабель становился все ближе, и вот уже закричали охранники, присоединившись к противостоянию против нападавших.
Для алчного караван-баши, представляющего, как одно бессмертие он присвоит себе, а второе продаст, рассвет так и не наступил. Дверь его дома выломали, и внутрь ворвались залитые кровью люди в куфиях, надвинутых на лицо и оставляющих только глаза. Караван-баши Бардушу перерезали горло. Закованных в кандалы Филиппа и Юлиана подняли и куда-то понесли, освещая путь десятками факелов. Позади тут же поднялось пламя от пальмовых крыш, захлопало своими красными крыльями. Заревели в стойлах верблюды, охрана лежала в крови, а этот страшный огонь разлетелся дальше, отчего ветер доносил уже запахи паленого мяса и шерсти. Пленникам надели на голову мешки, закинули их под покрывала верблюдов — и увезли от Рабского простора прочь, в темную ночь, в прохладу пустыни. Верблюды быстро шли, почти бежали, покачиваясь. Пустыня скрыла их следы, заметя ветром, как метелкой, и нанеся свой изогнутый узор на песок. И вот уже пленников не нашли бы даже боги, так как в этих пустынях властвовали не они, а удача, как возносящая дерзких, так порой и сокрушающая их.
Верблюды долго бежали по пустыне. Вокруг них свистел кнут, подгоняя. Солнце уже давно было проглочено песками, а луна так и не взошла — пески темнели и сливались с небом. Наконец вспотевшие даже в холодной ночи животные замерли подле трещавших костров, и пленников спустили наземь.
Послышался голос, в котором сквозь холщу Филипп узнал толстого южанина.
— Ну, все получилось? — спрашивал толстяк.
— Получилось, — ответил надтреснутым голосом один из похитителей, тот самый наемник, который ранее спас толстяка от Филиппа. — Иман забирал пленников, пока я передавал твое рукопожатие Бардушу.
— Бардушу понравилось?
— Как сказать, — усмехнулся наемник.
— Ах, будет ему уроком, что жадность наказуема. Ну же, сними с наших гостей мешки! Хочу взглянуть. Вдруг вы привезли мне не их, — южанин расхохотался от собственной шутки.
Вокруг костра сидели люди, одетые в темные одежды и куфии, отчего южанин с его пестрым желто-песочным халатом казался лишним. Прищурившимся вампирам он указал своей пухлой дланью на место у костра. Их перенесли на коврики и бережно усадили скованных кандалами.
— Мой господин… — произнес высокий наемник по-северному, — он… кхм… — Он на миг запнулся, когда впервые увидел лицо Юлиана. — Мануш из Бахро приглашает вас к благодатному пламени, посидеть с ним и поговорить о жизни, рассказать, как вы попали в пустыню.
— А у нас есть выбор, соглашаться на приглашение или нет? — ответил Филипп.
— Нет. Просто мой господин чтит традиции и восемь заветов Фойреса, а в их число входит и гостеприимство с великодушием.
— Полгорода тоже сожгли с великодушием? — Филипп поднял глаза на наемника, присевшего у огня.
— Господин тут ни при чем, — объяснил наемник. — Рабский простор сжег я. И я же приказал всех убить. Все злодеяния на моей и без того черной душе, за что платить после Конца Света лишь мне, — он улыбнулся глазами. Остальную часть лица закрывала куфия. — Выпейте. Вы очень бледны и плохи.
К губам пленников поднесли чаши с кровью, и они испили, чувствуя, как пересохшая глотка наполнилась живительной влагой, придала им толику сил, как истощенным путникам, подползшим к прохладному ручью после недели в пустыне.
— Расскажите же, — сказал наемник. — Как вы оказались в наших землях?
— По воле случая, — ответил Филипп.
— Должно быть, это очень необычный случай? Вы не знаете ни нашего языка, ни обычаев.
Попутно он переводил все для толстого южанина.
— Так и есть, необычный, — опять неопределенно ответил граф.
Эта беседа на южный манер, когда с губ не сходит улыбка, а голос слаще сахара независимо от того, угрожает ли его обладатель или льстит, раздражала. На Севере так не принято. И даже больше — на Севере это сразу обличало человека слабого и опасного, склонного к предательствам. Поэтому к толстому южанину и его лживому гостеприимству Филипп испытывал презрение.
— Мой господин хочет услышать ваши истории, — настоял наемник.
— Чтобы прознать, оба ли мы бессмертные? Или только я? — обрубил Филипп.
— Оставьте моего спутника, прошу, — вмешался Юлиан на юронзийском языке. — Он не намерен разговаривать. У северян нет привычки вести приятные беседы с теми, кто держит их в плену. Они прямолинейны.
— Ты знаешь наш язык? — спросил уже толстый южанин, удивившись.
— Я очень долго прожил на Юге, путешествовал по землям от Ноэля до самого Сатрий-Арая, — подтвердил Юлиан. — Так что знаю все языки и наречия, которые в ходу.
Толстяк причмокнул губами:
— А старик, похоже, с Севера?
— Да, потому не знаком с вашими обычаями.
— Но ты же его сын, да? Вы похожи.
Филипп не вмешивался, потому что не понимал.
— Нет, — ответил Юлиан. — Для южан все северяне на одно лицо.
— Просто родич?
— Тоже нет.
— Друг? — улыбнулся толстяк.
— Не думаю, что это так.
Юлиан просто мотнул головой — привык к местным нравам.
— Тогда почему он спасал тебя? — не унимался южанин. Ему такой поступок был непонятен.
— Потому что считает это своим долгом. Для северян почитание предков, традиций, а также данных ими клятв первостепенно. Нанеси северянину обиду — потом не спасет от смерти и гора золота. И наоборот, помоги северянину — и он этого никогда не забудет. Конечно, так не у всех, но этого вампира касается точно, поэтому он пытался спасти меня.
Так они и сидели у костра, и пузатый южанин разговаривал с пленником. Порой подходил колдун, проверял крепость кандалов, чтобы потом опять убраться в палатку подальше от пустынных ветров. Высокий наемник в куфии был нем. От него больше не требовалось переводить, так что он грелся у огня, прихлебывал горячий чай из хабака и мармарии и рассматривал Юлиана. Юлиан же развлекал всех рассказами, как они оказались в пустыне. В них не было и доли правды, но, впрочем, все это понимали.
Действительно, южанин затеял эту добрую беседу у костра лишь затем, чтобы выведать, бессмертен ли Юлиан. Но раз пленник знает все языки и сведущ во многом, ему явно больше лет, чем кажется. Тем более с ним проще удержать старого пленника от побега, так что ничего с Юлианом не сделали.
За полночь южанин скрылся в шатре, чтобы вздремнуть перед дорогой. За ним перенесли и двоих пленников. У подножия приподнятой хозяйской кровати, на лежанке, прилег высокий наемник — точно охранный пес. В этом же шатре уложили и колдуна, который периодически вставал и проверял, держатся ли заклинания.
Перед самым сном, раздав указания караулу, наемник все же размотал свою куфию, и Филипп с Юлианом увидели лицо: с мужественными чертами, изрезанное шрамами и морщинами, с орлиным носом и серо-синими глазами, вечно прищуренными от солнца. Это был не местный тип, а северный, можно даже сказать, чистейший северянин, если бы не цвет глаз. Однако наемник двигался как южанин, говорил как южанин и дышал долгие годы только южным воздухом. И одна лишь внешность напоминала, что корни его из других земель. Юлиан поглядел на него, на миг заинтересовавшись внешностью. Наемник ответил прямым равнодушным взглядом. Чуть погодя Юлиан в безразличии уронил голову на грудь, уже не замечая, что его продолжают изучать.
Утро началось с сильного и долгого приступа. Одна за другой по телу Юлиана прокатывались волны боли, и он несколько минут тяжело кидался в кандалах, сдерживая крик, изорвав себе до крови губы клыками. Когда все прекратилось, Юлиан шумно продышался, весь в поту. Все это время на него смотрел лежащий на боку наемник. Он приподнялся со своей лежанки, подошел ближе и кинжалом отодвинул рубаху пленника. На груди и шее в венах того расползалась чернота, обострившаяся с приступом и медленно светлеющая после.
Нахмуренный наемник пошел прочь из шатра, предварительно намотав куфию. Его надтреснутый голос раздавался то тут, то там, сыпля приказами.
С восходом солнца отряд стремительно собрался, сложил шатры и двинулся дальше на поджарых верблюдах, предназначенных для быстрых переходов по пустыне. Высокий наемник непрестанно следил за двумя пленными, привязанными к седлам, хотя Филиппу и казалось — глядит он по большей части не на него, а на Юлиана.
Весь день они пробыли на пути к Джамогере, за которой находилась конечная цель их путешествия — город Бахро. Хотя, надо сказать, после того как Элегиар стал столицей всех объединенных королевств, песчаный Бахро отошел в тень. Теперь там обитала только старая знать, почитающая местные традиции и не желающая бросать свои обустроенные дворцы и особняки. Как нигде более, в Бахро чувствовался первоначальный дух Фойреса, неистово фанатичный, обжигающий, так как при обрядах пламя костров вздымалось почти до небес, дабы разогнать непроницаемую завесу ночи и очистить мир от грязи. Но кроме святынь для поклонения, куда изредка приезжал сам король Элгориан Светоносный — владыка владык, покоритель горизонтов, — а также стекались паломники со всего света, в городе ничего и не было. Он стал священным, но растерял прочие функции. Подле стен, где некогда шумели огромные рынки, пасли коз, а часть домов опустела, потому что население перебралось поближе к Элегиару.
Почему толстый южанин торопился именно в Бахро? Помимо того, что он там родился, в храмах и библиотеках Бахро он рассчитывал найти настоящих магов, которые помогли бы ему передать одно бессмертие. И там же жили богатые покупатели на второе, чтобы набить кошель золотом.
К пленникам прилип колдун, нашептывающий заклинания, а вокруг разъезжало больше сорока головорезов, куда опытнее и умелее караванщиков. Как ни пытался Филипп разломать кандалы, у него не получилось. Их пленитель, этот лысый пузатый южанин, был человеком опасным, участвовал в таких же опасных делах, вроде нападений на караваны, заказных убийств, а также торговли на черных рынках, так что все предусмотрел. Шансов сбежать от него почти не было. Когда днем они расположились на привал у реки, что вырывалась из каменистого ущелья, и наемники пили воду и поили ею верблюдов, Филипп попытался в последний раз обратиться к Юлиану, дабы тот позвал кельпи, но ответа не последовало.
В последнюю ночь перед Джамогерой высокий наемник зашел в шатер уже за полночь. Сидящий на кровати пузатый южанин пил вино из кубка и позевывал.
Уставший колдун посапывал в углу на мешках. От сотни повторенных за день заклинаний его язык покрылся мозолями, поэтому спал он тревожно, и снилось ему, что он опять зачаровывает кандалы, а они почему-то не зачаровываются. Южанин и наемник принялись негромко обсуждать что-то. За неделю тягот Филипп выучил несколько фраз, так что отчасти понимал разговор: наемник докладывал о положении дел в лагере. Однако уже по окончании разговора он вдруг выхватил кинжал. Не успел толстяк вскрикнуть, как ему перерезали горло. Он задрожал, как желе, выронил кубок и завалился на постель с пустым взглядом.
Филипп ждал, что в шатер войдут сторонники наемника, чтобы избавиться от трупа. Смена лидера, не более. Однако наемник только прокрался к колдуну, который заворочался от странных звуков. Повернувшись, тот увидел, что случилось, и икнул в испуге.
— Меня ваши разборки не касаются! — запричитал колдун. — Я и дальше буду следить за пленниками. Никому ничего не скажу. Главное, заплатите мне!
— Заткнись. Сними с пленников кандалы, — зашипел наемник. — Живо!
— Что? — опешил колдун. — Снять? Но они… нападут…
— Тебе что велено⁈
Испуганный колдун прошептал заклинания. Одни за другими оковы падали под усилием Филиппа, который, почувствовав свободу, тут же подскочил на ноги, пошатываясь от ран. Он помог подняться и шатающемуся от болезни Юлиану.
В это время наемник хладнокровно прирезал и колдуна, чтобы убрать лишнего свидетеля.
— Пойдемте! — поторопил он, передав пленникам сабли. — Я приказал караулу ненадолго оставить посты для разрешения моих личных вопросов с Манушем! — Он прорубил саблей заднюю стенку шатра и пропал в ней.
Наемник вывел их в ночь, к темнеющим на фоне песка скалам, после чего попросил дождаться его. Возвратившись в шатер через прорезь, он вышел из него как ни в чем не бывало. Минуя костер, у которого развалилось на лежанках с три десятка головорезов, наемник обронил, что отправится на разведку. Никто не повернул и головы, а караульные не задали вопроса, почему их глава взял три верблюда.
Филипп и Юлиан вскочили на переданных им животных, а наемник повел их по заросшей кустарниками пустоши. Когда показалась луна из-за облаков, они уже были слишком далеко от лагеря. С момента их побега спаситель не сказал ни слова, а они следовали за ним, чувствуя запах свободы и слишком простое разрешение своих проблем. Прохладный ветер раздувал рубахи и остужал раны. Только перед рассветом, когда они расположились на привал в ущелье, не разжигая костра, чтобы не выдать себя, их спаситель приспустил куфию и заговорил по-северному:
— Переоденьтесь. Вещи в мешке. Омойте лицо в ручье, откуда пьет моя Красная Карнгеш. Двинемся дальше.
— Твои люди будут искать нас? — спросил Филипп.
— Они больше не мои люди, — ответил наемник, стоя подле своей верблюдицы. — Они ходили подо мной, пока нас связывала выгода, а точнее, золото, что платил Мануш. Теперь они будут ходить под кем-то другим, кто найдет работу для их сабель. Но попадаться у них на пути пока не стоит… Разве что я заявлюсь к ним с предложением, которое стократно все окупит.
— Наемничьи нравы везде одинаковы, — только и ответил Филипп.
— И то правда, — ухмыльнулся наемник, соглашаясь.
Между тем Юлиан сидел на камне и умывался холодной водой, чувствуя облегчение. Он не вмешивался в разговор и только вглядывался в лицо их спасителя.
— Одного не пойму, — продолжил наемник. — Вы не спрашиваете, почему я все бросил и помог вам.
— Уберемся отсюда, — произнес Филипп. — А там и поговорим. Всему свое время.
— Я сразу понял, что ты не простой воин! — в глазах наемника появилась тень большого уважения. — Знаешь цену времени и каждому удару. Еще когда мы шли от постоялого двора, до того как ты напал, я шкурой почувствовал затаенную опасность. Другого спутника у господина Лилле Адана быть и не может.
— Кто ты? — нахмурился Юлиан. — Я не узнаю твоего лица.
— И не узнаете, господин Лилле Адан. Столько лет прошло… Правильно заметил ваш спутник, поговорим позже. В путь! Я сопровожу вас до края земель пустынников, до Джамогеры.
И они отправились дальше, на север. Красная Карнгеш, красношерстная верблюдица с высокими горбами, украшенная в упряжи такими же красными кисточками, невозмутимо побежала впереди, ведя за собой двух других верблюдов.
Наконец солнце поднялось из-за далеких гор. Ближе к полудню беглецы расположились на привал. Наемник поел фиников, запил их водой, чтобы не разводить костра и не быть обнаруженным — в пустыне дым виден за многие мили. Его верблюдица возлежала под пальмой. Она невозмутимо глядела из-под своих длинных бархатных ресниц, будто прекраснейшая дева.
— Мы сначала подумали, что ты просто решил прибрать бессмертие к своим рукам, — начал разговор Юлиан, прислонившись к стволу. — Но раз ты спас меня, потому что знаешь, кто я, расскажи, кто ты сам?
— Пора бы и рассказать. — Наемник допил воду и вытер рот. — Мы познакомились с вами в Ноэле, когда Ноэльское графство еще было цветущим, богатым краем, а правили им сын и мать Лилле Аданы. Не вглядывайтесь в мое лицо, я был ребенком. Не узнаете… В те годы я сопровождал своего отца на его корабле, чтобы обучиться торговому делу и тоже стать купцом. Но судьба распорядилась иначе: корабль потерпел крушение из-за ноэльского Спящего, как его звали местные. А я остался умирать на скалах, где вы меня и подобрали.
— Халлик? — вспомнил Юлиан. — Сын купца из Лоракко?
— Да, это я, — наемник улыбнулся.
Надо заметить, сказанное ненадолго пробудило Юлиана от всепоглощающего равнодушия, когда его мало интересовала собственная жизнь. Его глаза ожили, заблестели и уставились на пожилого наемника.
— Надо же… Никогда не думал, что встречу тебя… Особенно здесь, в пустынях, — Юлиан тоже улыбнулся, но с трудом, точно позабыв, как это делается.
— То же самое я подумал о вас, когда впервые увидел, после того как с вас сдернули мешок.
— Спасибо, Халлик, — поблагодарил Юлиан, — за то, что помог нам.
— Вы сами упомянули у костра, что северяне не забывают ни обид, ни помощи, — ответил Халлик. — Так что я лишь отдал долг. Хотя не думаю, что одним таким добрым поступком искуплю все свои преступления. Тем более Фойрес не дарует искупления, судит всех одинаково, потому моими услугами и пользуются в этих землях.
— Но как ты оказался здесь, в пустынях?
— О-о-о, это все безудержная молодость, — отозвался Халлик с ухмылкой. — После того как вы оставили меня Кавиану, я был при нем помощником. Помогал с записями в журналы по швартовкам, отчетам купцов и налоговым отчислениям. А сам негодовал, почему вы не передали меня Авариэлю Артиссимо, известному благодетелю Ноэля, вдохновляющему оратору. Часто он выступал на площадях со столь пылкими речами, что я рыдал в подушку от мысли, что мог бы получить сразу все, попав к нему. Именно поэтому я считал вас более не спасителем, а негодяем. Но позже… Позже в плениуме разгорелся скандал, после которого Авариэль покинул город. Призывающий на площадях к добродетельности, он сам попался на том, что в порыве гнева придушил мальчика-слугу.
— Да, у Авариэля ты бы не нашел покоя и счастья, — качнул головой Юлиан.
— Однако даже когда я понял, почему вы не оставили меня ему, Кавиану проще со мной не стало. За то, что я попал к нему, а не к Авариэлю, я всячески выказывал ему юношеское презрение. Он кормил меня, одевал, терпеливо учил, а я мог, когда он выходил за дверь, послать ему вслед грубое слово, чтобы он обязательно услышал. И даже когда он слег… Я сидел около него с тупым взглядом, выполняя его последние просьбы лишь из страха, чтобы меня не назвали непочтительным.
— В каком году он умер?
— В 2158 году, спустя восемь лет. После этого я стал весьма обеспеченным наследником. Меньше всего мне хотелось пойти по стопам моих родных отца или Кавиана: всю жизнь вести учет монетам, ящикам с товаром и числу рабочих. Вместо того чтобы вложить наследство в дело, я промотал его. А когда остался без средств к существованию, то пошел матросом. Я долго ходил по морям. Повидал все южные порты, пока в один из дней, кажется, в 2167 году, на нас не напали сатриарайские пираты. По пути на Рабский простор на них напали уже лихие юронзийцы. У меня еще не было рабского клейма, но были злая молодость и охота стать частью той силы, что грабила караваны и топила корабли. Поэтому я прибился к ним… Образование позволило мне не стать тем разбойником, который опирается исключительно на собственное умение махать саблей и удачливость. Удача — это шлюха, которая изменяет тогда, когда не ждешь, которая выгребает все твое золото и бросает тебя на погибель, исчезнув после бурной хмельной ночи.
Халлик надвинул куфию на лицо.
— Так что со временем я стал тем, кто находил лихих разбойников, потом заказчика — и сводил их, следя за исполнением заказа. Ко мне обращались, когда нужен был надежный чужеземец, не боящийся нарушать заветы Фойреса.
— Что будешь делать дальше? — заметил Юлиан. — Ты испортил свою репутацию.
— Испортил, — согласился Халлик, потом рассмеялся из-под куфии, — но я уже стар, господин Лилле Адан. В последние годы часто вспоминаю Север, своих сестер и семью, которая обо мне позабыла. Или даже Ноэль. Осесть бы мне где-нибудь со своими болезнями и скрипучими костями… Однако всю молодость я потратил на эту пустыню. Мне даже дали прозвище, которое внушает ужас местным племенам, — Пустынный Коготь. Так что разберусь как-нибудь, — глаза его сощурились. Он давно знал, что обретет смерть в этих песках. — Мы расстанемся с вами на закате. Дальше начнутся земли, куда мне нельзя.
Филипп внимательно слушал этот разговор, сцепив пальцы под подбородком. А еще он слушал саму пустыню, размышляя, как отличаются эти земли от северных и каково это — увидеть их воочию, а не представлять со слов купцов или по художественным описаниям в книгах, часто преувеличенным и рассказывающим о невиданных чудесах. Не ожидал он, что под старость лет будет путешествовать верхом на верблюде по пескам.
— Господин Лилле Адан, — позвал пожилой наемник, укладываясь подле своей верблюдицы вздремнуть.
— Да, Халлик? — Юлиан поднял глаза. Он тоже пребывал в раздумьях о своем прошлом.
— Вы позволите мне спросить у вашего спутника, кто он? Как могут звать столь непобедимого мечника, который внушил страх всему Рабскому простору? Я жизнь положил, чтобы научиться делать то, что получилось у вашего спутника за пару минут.
— Филипп фон де Тастемара, — сказал старик, вынырнув из раздумий.
— Тот самый Белый Ворон из легенд, что я слышал в детстве? — поразился наемник. После кивка Филиппа он поглядел на старика с почтением, будто воин на праотца войны. — А я поведал пустынникам про ваш бой с Многоголовой на болотах! Они думали, я все выдумал, потому что Многоголовая удивительно похожа на наших фаляк. Надо же… Могу сказать, что под конец жизни удача, эта чертова шлюха, вернулась ко мне со всеми моими деньгами! И показала те легенды, которые остальные считают небылицами.
Они просидели в тени скал, пока Халлик делился с ними историями из своей опасной жизни. Он поведал про получение прозвища Пустынного Когтя и даже показал резной кинжал из кости, украшенный орнаментом. Он рассказал, что эта кость принадлежит настоящим пустынным фаляк: знойным днем они дремлют под песками, а ночами нападают на все, что движется. Досталась ему она от одного старика-паломника, который будто бы был свидетелем, как демона закололи копьями там, где песка было нанесено мало и змеиные головы проглядывали наружу.
— А скажи-ка, фаляк не растут вне пустынь? В Срединных землях их пытались выращивать, но безуспешно. Их там всполохами зовут, — поинтересовался Юлиан.
— Так всполохи и фаляк — разные демоны, — ответил Халлик. — Фаляк огромны и опасны, особенно там, где пески глубоки, как море. Они напоминают скорее Многоголовую, убитую Белым Вороном. Такие же клубки безглазых и острозубых змей, не любящих солнце. А всполохи, сияющие во тьме, они… Знаете, будучи моряком, я видел, как к акулам присасывались мелкие злобные рыбешки. Так вот, всполохи как эти рыбешки. Так и остаются мелкими. Появляются там, где бывают фаляк, поэтому, думается мне, они просто отцепляются от них, а мы уже находим их и продаем под видом детенышей фаляк.
Когда солнце прошло середину неба, пожилой наемник все-таки решил вздремнуть пару часов. Позже он проснулся, набравшись сил. Его верблюдица позволила сесть на себя, величаво поднялась, качая дугообразной шеей, и двинулась дальше. Они шли, и жара постепенно развеялась, а на них потянуло с севера прохладным поветрием. Когда к песку стал примешиваться острый щебень, Халлик остановил свою верблюдицу и спустился с нее.
— Здесь мы и простимся… — сказал он. — Дальше мне ходу нет. В Элейгии за мою голову назначена награда в полсотни золотых. Они еще помнят то нападение на их караван с реликвиями из Бахро. Да и моя Карнгеш… — Он потрепал верблюдицу с красной подпаленной шерстью. — Ее ноги не приспособлены к движению по таким дорогам, мы вернемся в пустыни.
— Карнгеш прекрасна. Я много слышал об этих созданиях из рассказов купцов, да и читал тоже, но ни разу не довелось увидеть вживую. Пока мы шли через пустыню, я все пытался понять, кто проводник. И мне показалось, что не караванщики ведут верблюдов, а верблюды ведут караванщиков, — сказал Филипп и подошел ближе, полюбовался.
— И вы не ошиблись, — наемник приласкал Карнгеш по шее. — Если бы не верблюды, люди бы не ходили по пустыням. Они ощущают фаляк и всполохов глубоко под песком и обходят их стороной за мили. Без моей Карнгеш не я бы носил кость фаляк, а сам был бы костью в огромном желудке. Кстати, насчет кости… — Он достал из ножен свой знаменитый кинжал. — Прошу вас, господин Лилле Адан, примите как память о нашей встрече.
— Прости, Халлик, но не буду, — покачал головой тот.
— От даров не отказываются! — стоял на своем наемник. — Есть поверье, что они, поднесенные от чистого сердца, порой могут спасти от смерти!
Но Юлиан только опять покачал головой. Наемник вспомнил почерневшие вены и припадки и, даже не разбираясь в особенностях бессмертных, понял причину отказа: не из непочтения, а потому, что даже этот дар не убережет его от смерти. И все же он взывал к обычаям, клялся, что выбросит, так что Юлиан принял кинжал с ножнами. Подвесив кинжал к поясу, он поблагодарил наемника. Они простились.
Натянув куфию на нос, Халлик вскочил на свою верблюдицу и еще долго наблюдал, как две фигуры отдалялись от него по дороге на север, туда, где люди живут уже не в домах из песка и глины, а из камня, более благоустроенного, украшенного монетами, бронзой и тканями. Пока наконец окончательно не пропали из вида. Тогда Халлик развернулся и направился на юго-восток, к барханам, переливающимся вдали красной позолотой в закатных лучах. Противясь воле первого, родного, отца, Намора Белозуба, а затем и Кавиана, который стал ему вторым отцом, Халлик все же связал свою жизнь с морем, однако хлопающим на ветру парусом был его плащ, плещущейся водой за бортом — песок, а сам корабль — верблюдом.