Глеоф.

В это же время.

Закат на небольшой речушке уже давно потух, а рассвет только-только должен был наступить, но Филипп продолжал смотреть с холма вдаль. Небо затянула морозная дымка, даже звезды пропали.

Но графа не пугал ни ветер, ни холод. Он, сидя на коленях, снял с головы шлем с подшлемником. Злой ветер тут же растрепал седые пряди. Филипп опустил глаза и посмотрел на плюмаж в шлеме, погладил сначала перья, затем, спустившись сухими пальцами, и рельеф гравировки. Лицо его казалось спокойным, но в синих глазах разлилась печаль.

Когда он рос, ему, еще юнцу с пухом на лице, вкладывали в голову мысли о величии совета. Когда он выпивал своего господина, Ройса, чтобы стать следующим Тастемара, он готовился стать одним из старейшин. Совет довлел над ним всю жизнь: и до того, как дар потек по жилам Филиппа, и даже спустя четыре сотни лет. Все осознанное бытие проходило под его могущественной дланью, которую олицетворял в себе Летэ фон де Форанцисс.

Мог ли Филипп не подчиниться этой длани?

Нет, не мог. Уж таков он был. И хотя сердце его клокотало от ярости и бессилия, а сам он всей душой презирал решение Летэ, однако ни одной мысли у него не родилось о предательстве клана или неподчинении ему. И все же он теперь предатель, вставший рядом с ненасытным Ижовой, со мстительным Райгаром Хейм Вайром…

Что еще в его силах? Что он мог противопоставить тем, кто излился из мира Хор'Афа, душам бессмертным и куда более старым, чем тот же Летэ? А ведь Горрон знал, кто есть Мариэльд, знал, потому что только теперь граф понял его фразы касаемо того, что противник — не графиня.

Филипп вздохнул. Он не знал, что делать, чувствовал себя утомленным, но его душа требовала встать и бороться дальше, как он привык. Бороться. Однако каким образом?

Пальцы соскользнули с рукояти на гарду, погладили ледяной металл. Граф вытащил клинок из тугих кожаных ножен и замер, заметив посередине своего меча трещину. Погладил ее, горько усмехнувшись.

Филипп вспомнил Йеву. Он вырастил ее на своих руках, пальцем не тронул за все годы взросления, всегда старался отвечать на ласку добрым словом, на проступок — поучительными нравоучениями. Она любила его, как родного, и он боялся спугнуть эту трогательную и глубоко преданную любовь к нему, как к отцу, боялся, что девушка очнется от забытья и упорхнет в объятья мужа в другие земли, позабыв о своих чувствах. Поэтому когда дар пришлось передать Йеве, он втайне возрадовался, что она останется с ним. Тогда он приложил все усилия, что дать ей то, чем владеет редкий мужчина — земли и власть. Однако выходит, он отобрал у нее самое главное, к чему она стремилась всем женским сердцем — семью. Возведя ее на пьедестал бессмертных, он отдалил от нее всех прочих и сделал ее недоступной почти всем мужчинам, даже тем, кого она пожелает сама.

Сзади раздались грохочущие шаги. Сэр Рэй, весь в железе, шел, как старый боров, продираясь сквозь рощу и ломая в снегах сучья. Замотанный в толстый плащ, он нашел взглядом Филиппа и с тяжелой одышкой пошел к нему.

— Господин!

— Да, Рэй? — граф даже не поднял глаз.

— Извините, что кхм… беспокою. Я знаю, не в моем звании уже это делать. Кхм… Вы очень долго не возвращаетесь. В лагере волнуются!

Филипп молчал. Он лишь сухо кивнул и продолжил дальше смотреть в темноту.

Помявшись с ноги на ногу и кутаясь в теплый плащ, сэр Рэй понял, что выполнил возложенную на него миссию — он высказал своему лорду тревогу, которой поддались все конники без исключения. Теперь настал черед возвращаться. Здесь, в Глеофе, холода были пусть и не такие могучие, как на дальнем севере, но зима на то и зима, что ее надо проводить в тепле: либо у костра, либо с женщиной в постели. Но, взглянув на своего господина, знаменитого Белого Ворона, сэр Рэй вдруг вспомнил, когда он видел его в подобном состоянии духа. Тридцать пять лет назад, по пути на суд Уильяма.

Повинуясь какому-то внутреннему движению души, рыцарь вместо того, чтобы уйти, неуверенно присел на корточки рядом с графом. Не положено это было ни по уставу, ни по титулу, но Филипп остался безмолвен.

Сэр Рэй зябко поежился, отстегнул с пояса серебряную флягу и жадно припал к ней губами. В глотку ему потекло теплое вино, согретое давеча у костра.

— Господин. Дело совсем дерьмо, да?

— Дерьмо, — холодно кивнул Филипп.

— Это снова с Уильямом связано?

— Да…

И, подумав, граф продолжил:

— Я стучал лбом о камень, Рэй, пока не разбил голову.

Рыцарь снова приложился к вину, чтобы прожечь простуду в горле. В последние годы он стал много болеть. Раньше спал в любую погоду на голой земле, подложив под голову одно лишь седло — и не брала его никакая хворь. А теперь стоило вспотеть в стеганке, и сразу же прохватывала его какая-нибудь гадость. То зубы посыплются, то волосы, то лихорадит по неделе. Видать, думал сэр Рэй, скоро сам Граго за ним придет. Ну что ж, пусть тогда побегает за ним по всему северу.

Филипп молчал, глядя в сторону Йефасского замка, который был скрыт за далекими горбатыми холмами. Тихо кружил снег.

— Я старался доказать главе нашего совета, что они не видят того очевидного, которое как на ладони лежало перед ними долгими столетиями, — наконец, тихо сказал он. — В совете уже не первая пропажа старейшин. Ложь… Они купаются в ней, но до сих пор не осознают. Меня учили жить по чести, Рэй, и я хотел соответствовать желаниям своего отца, пусть и не родного. Однако оказалось, что честь ныне — монета дешевая. Одного я не понимаю — когда я упустил это мгновение обесценивания? Или я был слеп всегда, как и они?

— Так вас не услышали?

— Нет.

— Но почему так?

— Я в их глазах безумец, — помолчав, Филипп продолжил. — И они правы.

— Да в вас безумия, мой господин, не больше, чем во мне — молодости! — воскликнул сэр Рэй. И снова приложился к фляге. — В ваших годах невозможно быть безумным!

— Порой даже невинные и молодые души плутают в самих себе, а что уж говорить о нас; долгие годы даруют нам лишь опыт, но не мудрость. Наивно полагать, что годы дают разгадку ко всем вопросам — они скорее становятся проводниками в темные чертоги души, где мы плутаем в собственных заблуждениях. И чем старее эти пещеры, тем больше мы теряемся в них, не видя белого света.

Филипп снова умолк. Он вспомнил добросердечный, чистый взгляд Уильяма, омраченный ненавистью во время суда, и продолжил.

— Мы так стары, Рэй, что очень часто у нас перед глазами стоят воспоминания молодости, которые мы переносим на новые лица. А когда кто-то так остро напоминает уже мертвых, но дорогих нам, то прошлое встает перед нами непреодолимой стеной, зима нам начинает казаться летом, а ночь — днем. Наверное, это действительно так. Наверное, они правы. Это безумие. Ведь родные уже обращены в прах, а мы — еще здесь.

— И кто же кого вам напомнил? — спросил осторожно рыцарь.

— Некогда я был женат. Адерина подарила мне сына, которого я назвал в честь своего родного отца Теодда. Всякий рад увидеть, что сын превосходит его; так и моя душа радовалась, когда я видел, что мой сын — умнее, сильнее, достойнее меня. Я рос хилым, закостенелым, и с детства все видели во мне неумение обаять, крайнюю степень упрямства и несообразительности. Мой Теодд же всегда всех поражал живостью, что досталась ему от матери, сообразительностью и умением очаровать как друга, так и врага. Ему все давалось играючи — и управление, и военные обязанности, и беседы. И достоинств у него было даже больше положенного; не в пример мне. Все вокруг понимали — не будет лучшего графа Тастемара, чем мой Теодд, ни в какую эпоху.

Мы обговорили со старым графом, которому не терпелось упокоиться с миром, что я возьму его дар и дождусь обусловленного срока, пока мой сын не вырастит собственных детей и не достигнет хотя бы восьмидесяти лет. Так у нас заведено. Дар должен перенять зрелый муж, чтобы не терзаться телесными порывами похоти, ибо дар запоминает и запечатывает страсти. Право же, я был бы горд, стань он моим преемником…

Филипп умолк. Тяжело ему давалась эта речь, но оба они, и сэр Рэй, и Филипп, чувствовали, что порой любому: и рыбаку, и воину, и властителю, — нужно сказать то, что давно зрело в душе.

Граф Тастемара смахнул снег с волос. И снова заговорил, спокойно и отрешенно:

— В 1742 году мне исполнилось сто лет. По меркам вампиров — это почтенный возраст, однако многие еще сохраняют к тем годам живость и силу. Мое же тело уже стало гаснуть, потому что я с рождения был по-человечески слаб. Тогда я уже опирался на трость… Однако старик Ройс все равно упрямо дожидался моего столетия, ибо он был очень старомоден. Умерев, он оставил мне графство, которое я должен был в будущем передать моему сыну Теодду. Дар вдохнул в меня здоровье, которого я всегда был лишен.

А в 1750 году по осени мы отправились с Адериной, сыном и его молодой женой, которая к тому моменту разродилась двумя близнецами, в Йефасу. Я был свидетелем разговора моего отца Ройса и отца Мелинайя, а потому меня вызвали на суд касаемо денежных разногласий, чтобы соблюсти все правила передачи дара.

Я решил взять их всех, чтобы показать Теодду, кем он станет и с кем будет в дальнейшем связана его жизнь. Была осень, сезон дождей. Мы ехали по Западному тракту. Он тогда пролегал сильно в стороне, по-над горами, потому что до постройки хорошей дороги равнины сильно заболачивало и они становились непроходимы, в то время как у Астернотовских гор чаще было сухо. Я к тому времени еще иногда терзался головными болями от одного недостатка Тастемара — чрезмерная чувствительность к звукам, которая порой оборачивается глухотой. Когда иногда сердцебиение человека слышно, как грохот горной реки, а грохот горной реки начинаешь путать с сердцебиением, потому что сознание пытается сдавить этот шум, уменьшить, дабы не сойти с ума. Так и тогда я принял тот грохот за говор ручья. Понял, что ошибся, лишь когда земля под конями заходила ходуном.

— Сель? — осторожно спросил сэр Рэй, зная, что вдоль гор раз в пару лет постоянно смывает какие-нибудь деревни.

— Да, — с горечью молвил Филипп. — В завесе ливня поток обрушился на нас сверху, закрутил, увлек всех вниз с тропы. Я тогда ринулся, не думая, сначала к Адерине — она была ближе. Вытащил ее. А когда снова кинулся в воды за ними, то… не нашел. Нашел позже, но уже внизу… у равнин, где поток растерял живость. Она потом еще долго осуждала меня, пока не умолкла после одной нашей ссоры. Так и молчала пять лет в комнате, и даже на одре смерти не произнесла ни слова.

Сэр Рэй сочувствующе покачал головой и задумался.

— Может, так рассудил Ямес, господин.

Вспомнив императора Кристиана и его истинное имя, Филипп вымученно усмехнулся.

— Ямес… О нет, это злой рок, до сих пор преследующий меня в ночных кошмарах. А иногда кошмары оживают, как это случилось тридцать пять лет назад на Мертвой Рулкии. Проклят я или безумен?

Сэр Рэй молчал, он не знал, что сказать и как утешить. Да и нужны ли здесь слова? Так время и текло. Так и смотрели они, как на востоке посерел горизонт. Близился рассвет.

— Спасибо, что выслушал, — наконец, сказал Филипп.

— Вам… Это вам спасибо за доверие, мой лорд…

— Твой век недолог. И боюсь, что осталось тебе срока жизни очень мало. Так что ты поневоле унесешь мой секрет в могилу.

— Что ж, если это произойдет в дороге, то я только рад! Знаю, что стал трухляв, как бревно, но я не мог остаться в Брасо-Дэнто.

— Мог. Я освободил тебя от службы.

Рыцарь тоскливо выдохнул, однако, пережив мгновение слабости из-за своей старости и смертности, он ударил себя в грудь.

— Мы — люд военный! — сказал он браво. — Умереть в постели, окруженным детьми и внуками — это не про нас! Лучше отдаться смерти под конем, чем под теплым одеялом — это еще мой старик говорил! Разве что можно еще в постели с бабами, тоже достойно, но их с меня уже хватит… Я и так знатно добавил рыжеголовых по всем вашим городам и деревням. Везде их теперь встречаю. Правда, на кого ни гляну, дурные они вышли, господин! Что Лука, что Оливер, что Осторр: ни мозгов, ни понятий!

— Рэй, я слышу это от каждого старика на протяжении уже пяти веков. Будь это взаправду, человеческое племя бы уже вымерло.

Филипп тепло усмехнулся. Сэр Рэй ему нравился всегда: и душевной простотой, и честностью, и безоговорочной преданностью. Будь он вампиром, граф бы без раздумий отдал за него, еще молодого, свою дочь. Возможно, тогда все вышло бы совсем иначе, и Йева осталась с ним рядом. Однако человеческий век действительно короток, и для века рыцаря уже вовсю багровел закат.

— Иди отдыхай, — шепнул Филипп. — Оставь меня. И передай приказ в биваке, чтоб зря не беспокоили.

Кивнув, старый рыцарь тяжело поднялся и почувствовал, как закоченели его ноги за время беседы. Опять будут болеть всю ночь, создавая ощущение, будто их крутит из стороны в сторону. Благо он взял с собой растирочную мазь, что приготовил ему семейный лекарь в Брасо-Дэнто.

Хрустнув досадно коленями, спиной, шеей и снегом под ногами, сэр Рэй плотнее закутался в плащ и уже затопал было назад, к рощице, за деревьями которой виднелся лагерный костер, как вдруг услышал сдавленный стон. Развернувшись, он увидел, как лицо графа перекосилось. Тот вскочил, дрожа всем телом, и затем, с трудом совладав с собой, замер. Взгляд его был обращен к Югу.

— Он не мог… Не мог разорвать связь… Почему он ее разорвал! Почему? — шептал он сдавленно.

В это же время на Юге горел факелом дворец Элегиара. В это же мгновение во тьме позади Юлиана, идущего к реке, сверкнул клинок, и отрубленные сначала голова, потом рука упали на пол. Браслет с тонким, протяжным звоном лопнул, а из руки излилась черная кровь.

Не Юлиан оборвал связь, а браслет, задача которого состояла в том, чтобы за несколько лет вобрать в себе дар других старейшин, связанных узами родства. Именно с помощью этого родства, созданного после обмена кровавыми клятвами в 1213 году, Летэ следил за теми членами совета, в которых дар уже укоренился.

— Что? Мой лорд, что случилось? — не понимал сэр Рэй. Он наблюдал, как на лице графа сменяли друг друга растерянность и страх.

Но Филипп молчал. Он в недоумении замер и словно чувствовал, что сейчас последует удар еще сильнее. А спустя пару минут тело его вдруг изогнулось в жуткой вспышке боли, и он рухнул наземь, как подкошенный. Перед его глазами встал образ умирающего страшной смертью Ярвена Хиамского, который не вовремя оказался рядом со своим опекаемым, когда к тому явился Гаар. И это была не просто передача дара, а смерть, самая настоящая. Снова новая вспышка боли, уже слабее — и Генри исчез из сознания всех, как исчез до этого и Юлиан.

Пока старый рыцарь кинулся к мечущемуся в агонии графу, волна эта прокатилась по всему Северу, вплоть до самых забытых богами мест. И уже после всего этого вдруг встал перед глазами всех незыблемый ранее образ Мариэльд, который растворился так же, как растворились Генри и Юлиан.

Летэ фон де Форанцисс зарыдал с рычанием больного, старого зверя, опрокинул рабочий стол, за которым сидел, и рухнул наземь.

Пайтрис фон де Форанцисс вскрикнула и очнулась от долгого сна со слезами горя на глазах.

Горрон де Донталь, вымученно улыбаясь, принял удар от оговоренной череды смертей и прерываний родства, спрятавшись в комнатах горящего замка, чтобы переждать.

Барден Тихий поднялся в кровати в башне среди гор, хватаясь ручищами за седо-рыжие космы. Натужно и тяжело вздохнул, как старый медведь, которого разбудили от спячки.

Теорат Черный и Шауни де Бекк очнулись от мучительной боли рядом друг с другом; и на лицах их было написано скорее удивление, чем ужас.

Амелотта де Моренн истерично закричала на постоялом дворе по пути в свое герцогство, не веря произошедшему.

Марко Горней проснулся в пещере среди снегов. Он оглянулся, освобождая разум от оков сна. Коснулся пальцами груди с торчащими ребрами, где билось иссушенное голодом сердце. И спустился со своего алтаря, отчего с него осыпались труха, листья, снег.

Винефред оторвался от тела девицы в кустах. По его телу пробежала судорога, и старик, походящий более на вурдалака, чем на человека, отполз за груду дров в старой деревне, расположенной в независимых землях нейлов. Он переждал вспышку боли, вытер окровавленный рот, переглянулся с товарищем Сигбертом, который тоже бросил другое тело: юное, теплое.

Ольстер Орхейс, который лежал у костра, резко крикнул от боли, разбудив слуг. Он уже почти миновал Солраг, и его обозы были готовы вот-вот въехать на скалистые земли ярла.

Асска, красивое лицо которой было перекошено в маске смертельного испуга, вбежала к своему отцу и мужу в кабинет. Она потянула уж было к нему свои белые руки, но, испугавшись уже его изуверского вида, вдавилась от ужаса в стену.

Гордий Яхт очнулся от своего долгого сна в небольшом, поросшем плющом домике у моря.

Джазеллон Дарру, помещик из Дриада, рухнул на мешки зерна на складе, когда проверял работников. К нему сначала кинулся Тирготт, его нареченный сын, но и его сковала лютая боль.

Синистари, очнувшись после вспышки боли, приказал собирать вещи и седлать лошадь.

Федерик Гордый и помещик Намор из Рудников — два соседа — отдали распоряжение слугам готовиться.

Мелинай де Джамед Мор, граф мелких земель, подобающих более барону, разрыдался от счастья, что честь его исчезнувшего друга, Као Шанриса, которого считали изменником, будет восстановлена. Он уже много сотен лет взывал к справедливости.

Супружеская пара из Гутемара Однорукого и Ядвиги, пережив удар от смерти товарища в постели, подле друг друга, тоже спешно засобирались.

Асканели де Морр скрам, сосед Йевы, заволновался в лесах, понимая, что это потрясение приведет к переполоху и ему придется покинуть свою избу в глуши, где он жил вместе с вурдалаками, почти как зверь.

Инсо Кимский, такой же глеофский мелкий банкир, как и Ярвен, да к тому же, как поговаривают, дальний его родич, обрадовался падению земляка.

Йева фон де Тастемара очнулась посреди воя бури, прижимая к себе сопящего у ее груди Ройса. Она сначала не поняла причину своей боли, но потом по щекам ее потекли горькие слезы. Ее отец оказался прав. О боги, подумала графиня, вылезая из-под одеяла, что же теперь предстоит и где же сейчас Юлиан? Что же предстоит им всем?

Впервые за долгое время все старейшины, даже те, кто спал беспробудным сном, подняли головы. Все, кто был моложе тысячи лет и не мог сообщаться мыслями с советом, спешно засобирались в дорогу. Те, кто был старше, когда пережили момент жуткой боли, пытались дозваться до рыдающего Летэ, но тот оставался к их зову нем и глух — он все еще не мог поверить в происходящее.

Предательство. Покинули совет молодые Генри и Уильям, прервав разом свое родство. Жуткой смертью погиб банкир Ярвен Хиамский, которому не повезло среди ночи вернуться из Глеофии в тот момент, когда за его подопечным явился Гаар.

И самое страшное, что заставило открыть глаза даже тех, кого не потрясла бы и разверзнутая под ним земля — это поступок Мариэльд де Лилле Адан, которая разорвала родство, ибо все невесомые против нее доказательства вдруг обрели плоть. Графиня, конечно же, это понимала и поэтому поспешила пропасть из видений Летэ, чтобы не быть им настигнутой. Где она теперь?

— Эй! Ко мне! — кричал сэр Рэй, видя припадок у своего господина. — Ко мне! Сюда!

Но к тому моменту, когда из тьмы ночи, разрезанной дальним светом костра, выбежали фигуры гвардейцев, Филипп уже начал приходить в себя и оглядывался. Он лежал на земле, и его поддержали, помогли ему встать.

— Что с вами? — спрашивали конники в один голос.

— Собирайте лагерь! — хрипя и хватаясь за грудки, повелел Филипп.

Он, шатаясь, зло отмахнулся от поддерживающих его рук и с трудом разогнулся, чувствуя в теле затухающие вспышки боли, будто ему только что отрезали часть его тела.

Видя в глазах людей уже недоумение, он закричал.

— Что встали? Исполнять!

Все вокруг засуетились, пока Филипп кинулся в палатку и принялся быстро писать послания, также торопливо сворачивая их. Он грозно рявкнул на бегающих туда-сюда гвардейцев, отчего те испуганно подскочили, и подозвал к себе троих людей.

— Вы, трое, скачите в Брасо-Дэнто что есть сил, передайте письма моему военачальнику и управителю замка! А ты, Картеш, езжай в Офурт! Передай графине Тастемара, чтобы укрылась в надежном месте в лесах, покинув донжон! Что встали и рты раскрыли⁈ Живо! Гоните коней, пусть и до изнеможения, но доставьте послания как можно скорее. Если не успеете, повешу вас вместе с семьями!

После этого Филипп исступленно ринулся помогать сворачивать лагерь, пугая всех вокруг той злобой, что изливалась из него: и во взглядах, и в движениях. Любое промедление сейчас решит исход погони. Мариэльд не могла уехать далеко, а путей к Ноэлю, где графиню будет уже не достать, — немного. И он обыщет их все!