Элегиар.

2154 год, зима.

Пока Филипп боролся с темными силами, чтобы спасти свою честь и своего сына от неминуемой гибели, в Элегиаре намечалось великое торжество.

Закат, вспыхнув огнем на горизонте, медленно угасал, уступая место сумеркам. Юлиан вздохнул, разглядывая желто-оранжевое солнце, отвлекся от своих мыслей о побеге и отошел от окна спальни, где жили теперь вдвоем только Дигоро и Габелий. Из этого окна так хорошо был виден закат, что Юлиан, который всего лишь зашел взять противоядия, так и провел здесь некоторое время, любуясь.

— Хороший вечер. Но как не хватает хорошего снега и сугробов, как на севере. Приелась мне эта унылая, серая, воющая ветрами равнина. И глазу здесь не за что зацепиться, кроме вот таких закатов, — шепнул он сам себе, затем обратился к магу уже громче. — Вы тоже идете во дворец, Габелий?

— А как же, мне да не идти?

Слуга принес Габелию парадный костюм, состоящий из пышных шаровар, длинной пелерины с прорезями для рук и любимого шаперона с пером. Толстый маг влез в это все и принялся начесывать кустистую бороду деревянным гребнем, укладывая завитушки колечками.

— Но сначала — Консилиум, — продолжил он, приводя в порядок космы, которые были у него только в бороде, ибо голова блестела лысиной. — Кхм. Это наша первостепенная обязанность — Консилиум.

— В такой день?

— Всегда, Юлиан, всегда… Наш архимаг — деловой человек, и, помнится, три года назад я тоже вместо молитвы в храме на день Прафиала выступал в качестве знатока по Белой Розе перед двумястами мужами. Все с подачи нашего достопочтеннейшего Наура. Однако сегодня будет затронута чрезвычайно сложная тема.

— И какая же сегодня у вас тема?

— Исцеление слепоты Его Величества, — вздохнул Габелий. — Но, замечу, это скорее не то чтобы сложное, а бесполезное занятие, ибо не хватает нам пока ни мастерства, ни опыта, чтобы восстановить мертвые глаза. Сложный это орган. И сколько б мы не разделывали мертвецов, все не можем понять механизм излечения. Но наш достопочтенный Архимаг проявляет завидную целеустремленность… И, ну… Как обычно, потягаем друг друга за бороды и разойдется на пир.

— Понятно. Ну что ж, тогда желаю вам удачи в ваших целительских прениях, — улыбнулся Юлиан.

И, с дружеской улыбкой на лице, он тотчас же похлопал старика, к которому привязался, по плечу. Похлопал на прощание, ибо понимал, что более его не увидит. Габелий, тонко чувствующий проявленную к нему теплоту, тоже ответно потянул руку к собеседнику. Пока Дигоро ехидно щурил крысиные глазки от такой обоюдной любезности, Юлиан еще раз осмотрел комнатушку, ставшую ему приютом на долгие три года, и двух своих товарищей.

За окном меж тем уже собирался отряд сопровождения.

Чуть погодя вниз спустился, с трудом ступая по ступеням, разодетый в праздничную парчу советник. Его тяжелая мантия, отороченная мехом северных соболей, шуршала по мраморному полу и сплеталась со стуком трости. Илла был худ, Илла был страшен. Но глаза его, живые и ясные, внимательно посмотрели на Юлиана. Они оба: высокие и тощие, — шествовали к крытым носилкам. Отодвинув тяжелый полог перед господином, раб впустил хозяев внутрь, и те уселись в полумраке, а рядом с ними умостились Латхус и Тамар.

Носилки подняли, и двенадцать носильщиков величественно понесли их в сторону дворца. Дворец сиял фонарями, светился, и был прекрасен, как дорогая наложница. Рядом с носилками, по бокам, верхом следовали Габелий, Дигоро, лекарь Викрий и охрана.

Юлиан полулежал на подушках и разглядывал Иллу. Тот отвечал властным, как обычно, взглядом. Впрочем, у старика было на удивление хорошее настроение, и лицо его все-таки освещала едва заметная улыбка.

— Они вняли моим просьбам, — довольно заметил он, поглаживая рубин в трости. — С их стороны были Дзабанайя, визирь и главный жрец, — затем пояснил. — Ни король, ни его близкие придворные не смогли из-за войны покинуть Нор'Мастри, потому что на Узком тракте снова конфликт. А с нашей — жрецы Прафиала, королевская чета и охрана.

— И никаких помех?

Илла кивнул.

— Пока нет, — и Илла понизил голос. — Мы усилили охрану, но будь начеку. Все блюда вынюхивай, но ненавязчиво, после Дигоро. Я не хочу проблем с животом.

— Понял. А новоявленные муж и жена будут присутствовать?

— Будут, но не так долго, как задумано. Выведут под щитами к аристократии и вскоре уведут обратно под охрану.

— Все просчитали, — отозвался задумчиво Юлиан.

Впрочем, его уже мало интересовало, увидит ли он новобрачных. Не интересовало его и то, как пройдет брачная ночь, которую все обсуждали с таким благоговением, будто все мироустройство зиждилось на этом моменте. Нет. Юлиан, полуприкрыв глаза, разглядывал красивые особняки по обе стороны от дороги. Он слушал шум улиц, дышал легким морозцем, что сковал непривычный к зиме юг. Все следы оборвались. Кролдус — мертв. Оставаться в Элегиаре дольше — опасно.

— Все или не все — это мы узнаем, когда у нас на руках будет наследник трех королевств. Да не простой наследник, а мальчик. Магия магией, но ведь судьба может и пошутить, выдав из чрева девочек одну за другой, — усмехнулся Илла Ралмантон.

Затем он улыбнулся, уже теплее, и открыл было рот, собираясь что-то сказать. Рука его скользнула под расшитую золотом парчу и извлекла такой же золоченый документ, свернутый в трубочку. Юлиан отвлекся от созерцания Аллеи Праотцов и величественных белокаменных статуй, чьи ноги обступали паланкин, и брови его поползли вверх.

— Впрочем… — шепнул Илла, поразмыслив. — Впрочем… Позже… Это нужно делать в иной обстановке, не здесь.

И свиток снова скрылся под мантией. Ну а Илла тоже принялся излишне сосредоточенно рассматривать окружающий пейзаж: Аллею Праотцов, высокую стену с барельефами богом и сам дворец, — делая вид, что и не собирался он вовсе ничего сказать. Лицо его застыло в странной для него маске скромной нерешительности, будто он чего-то боялся.

Юлиан промолчал. Он понимал, что хотел сделать Илла. И про себя грустно усмехнулся, что все равно уйдет. Сегодня. После пира. Простившись с дворцом и его обитателями, с советником и прекрасной королевой Наурикой. Вздохнув, он откинулся на подушках и стал разглядывать деревянный потолок, подбитый парчой. Холодный зимний ветер залетал под полог носилок, играл с шаперонами, краями накидок, колол лица. Ну а совесть Юлиана завершала начатое, коля сердце.

Наконец, дворец вырос, мелькнули его стены, — и вот паланкин остановился у сияющих огнями светильников дверей. За распахнутыми дверьми высился древний страж здешних мест — Черный Платан. Сюда, ко входу, уже съезжались гости с каждого уголка Элейгии, будь то провинции Апельсинового сада, Полей Благодати, Аль'Маринна, Багровых Лиманов или прибрежного Ор'Ташкайя, лежащего на берегу залива.

В сумраке дворца переливались всеми цветами радуги парча, шелк и драгоценности. Переливалось оно все, подобно реке, искрящей в бледном свете луны; только луной здесь были лампы, в которых метались волшебные сильфы.

Отовсюду доносились разнообразные голоса. Вот будто гортанно рычали жители южных окраин Элейгии. От их земель было рукой подать до Нор'Мастри, а оттуда и до юронзийских песков, где также гортанно рычали на своем языке все подряд. Вот в зале со стороны беседок раздался переливчатый звон голосов — и Юлиан узнал ноэльские мотивы, вытянул шею, опасаясь увидеть там знакомые лица. Однако это были всего лишь аристократы из Аль'Маринна. Близость к Детхаю и Ноэлю тоже отразилась на их диалекте. У вздувшихся корней Черного Платана, грозно нависшего над праздной толпой, стояли приехавшие из Багровых Лиманов гости — все сплошь в черном, так остро напоминающие траурное шествие. Но более всего было знати, уже знакомой Юлиану: с говором твердым, но осторожным, с костюмами южными, но еще имеющими оттенок севера — то была элегиарская знать.

Где-то на площади прозвенел колокол, отсчитывающий десятый час ночи — и это стало сигналом. Гости всколыхнулись, заспешили к анфиладе залов на третьем этаже, чтобы быстрее присоединиться к пиру. Однако пускали их туда, не торопясь — всех проверяли. Маги шептали заклинания, веномансеры водили носами, как охотничьи псы. Все оружие: мечи, кинжалы, — оставляли в специальной комнате под надзором преданной королевской гвардии.

Отпросившись, отделился от свиты Габелий и исчез в переходе к Ученому Приюту. Туда уже стекался весь ученый люд для консилиума.

Илла же всматривался в толпу, словно выискивая кого-то. А когда из-за алебастровой колонны, обвитой древесным символами, показался знакомый алый шарф Дзабанайи, то советник кивнул в приветствии и застучал тростью к мраморной лестнице. Дзабанайя, на ходу раскланиваясь в привычной пылкой манере, последовал за своим покровителем.

— Да осветит солнце вам путь! — страстно произнес он.

— И твой путь пусть будет светел, — с вежливой улыбкой ответил Юлиан.

— Поторопимся, — отозвался сухо советник. — В скором времени прибудет его величество с семьей. Негоже встречать святейших особ на пороге зала…

И он торопливо застучал тростью. За ним следом пошел Юлиан, который был так похож и волосами цвета ворона, и белым лицом, и худощавостью на советника, и Дзаба — щуплый, но очень энергичный. Они вдвоем так разительно отличались друг от друга: и внешностью, и движениями, — что напоминали лед и пламя. И пока Илла Ралмантон хмуро глядел из-под бровей на придворных, которые текли рекой к пировальных залам, мастриец вдруг потянул Юлиана на себя, чтоб склониться к его уху и остаться неуслышанным прочими. Его лицо осветила лукавая, честолюбивая улыбка.

— Ты помнишь, что я говорил? — шепнул он.

Юлиан оглядел наряд мастрийца, до его слуха донеслось, как едва слышно трется у того укрытая под нарядом кольчуга, и тихо сказал:

— Хочешь сказать, что твоя кольчуга повязана алым поясом консула?

— О да!

И Дзаба ненадолго отодвинул край мантии, чтобы продемонстрировать свой алый пояс. Там же висели и ножны с кинжалом и саблей. На лице у пылкого мастрийца было написано такое счастье, что не приходилось сомневаться — он, несмотря на всю напускную скромность, желал этого чина неистово, всей душой.

Однако Юлиану не представилось случая поздравить его, потому что толпа закрутила их, увлекла за собой, и телохранителям советника пришлось попотеть, расталкивая от их хозяина всех неугодных. Они поднялись по мраморным лестницам почти под самую крону Черного Платана; там нырнули в анфиладу залов, освещенную сотнями сильфовских ламп. По алым коврам, скрадывающим их шаги, они прошли один зал, второй, третий, четвертый, где уже рассаживались за столами мелкие чиновники. Пока не попали в самый большой — Королевский.

Королевский зал еще пустовал. Пустовали пока и столы, предназначенные для святейшего его величества. Однако же праздная толпа, следующая за Иллой, постепенно прибывала и прибывала, словно песок, намытый волной. Консулы, их семьи, помощники консулов, высшие чиновники, родовитые военачальники, знатные прихлебатели у трона, мыслители — все рассаживались за столами в соответствии с иерархией. Этот зал был для них.

Все ждали. Ждали короля и Флариэля с Бадбой, еще не считающихся мужем и женой, пока не свершится брачная ночь. Чуть погодя звонкий голос вестника оповестил о скором приходе правителей, и зал благосклонно загудел. Их приход — а все боялись, что они не явятся — расценили, как благую весть.

* * *

Запели медные трубы. Все затихли.

Впереди всех, в окружении церемониймейстеров, обслуги и охраны, шли Морнелий и Наурика. Оба они сверкали драгоценными камнями, парчой и золотом корон, венчающих их головы. Однако Морнелий шел и качался, и только опора в виде жены спасала его от падения. Он шел, щупая ногой пол. Его слепота отозвалась в теле слабостью, и король был худ и апатичен ко всему вокруг. Наурика же, по-зрелому красивая и достойная жена, улыбалась, как и подобает королеве: величественно и покровительственно.

За королевской парой, чуть поодаль, показались Флариэль и Бадба. Бадбу одели в золотое свадебное платье, и юная принцесса, привыкшая больше к шароварам и рубахам, теперь чувствовала себя неуютно. Она шла под руку с Флариэлем, который, тонкий и стройный, глядел на все вокруг так, как смотрел бы Морнелий, если бы убрали с его лица платок — со скукой. За молодым принцем и его принцессой, в чье чрево было вложено будущее Элейгии, шли еще четверо королевских детей: два мальчика и две девочки. Наурика после долгого бесплодного брака из-за череды выкидышей и мертворождения, когда все целители уже опустили руки, за короткие двенадцать лет подарила мужу пятерых детей: Флариэля, близнецов Итиля и Морнелия-младшего, затем двух девочек-погодков — Сигрину и малышку Аль.

Малышке Аль было всего лишь четыре года, и она, веселая и милая, бежала вприпрыжку за сестрой и братьями. Ее кудрявые темно-каштановые локоны уже выбились из прически, а милый ротик с розовыми губами, доставшимися от матери, то и дело лепетал какие-то милости, не соответствующие этикету. Аль была смугленькой — красивая кожа досталась ей от матери, рожденной в теплом Эгусе, но в отличие от Наурики, девочка еще не задумывалась над ее отбеливанием.

Короля посадили за стол. Толпа завороженно затаила дыхание. Все ее взгляды свелись на Морнелии, которому наливали рубиновое вино в кубок, проверенный пятью веномансерами. В наступившей тишине он поднялся, обратил лицо в ту сторону, куда его, как куклу, повернули, и начал речь. В зале зазвучал его тихий и бескровный голос.

— Я приветствую вас, почтенные и достопочтенные… — едва ли не шептал Морнелий, водя слепыми глазами под платком. — Элейгия, наша Элейгия. Она родилась в 263 году. Тогда мой предок под благословением самого Прафиала возвел Элейскую крепость здесь, у основания Черного Платана.

Морнелий замолк. Воцарилась тишина. Все ждали от короля мудрых слов, но вместо этого тот лишь стоял и качался, поддерживаемый под рукав тоже привставшей женой. Наконец, его перекошенный рот раскрылся, и, смахнув рукавом слюну, которая нитью свисала с губы, он продолжил:

— Элейгия в переводе с Хор'Афа означает… Она означает «вечность»… Мы — дети Прафиала. Мы — путеводная звезда вечности, за которой следуют другие земли. На нас смотрят, нам внемлют, нам молятся…

В зале возрос доброжелательный гул. Все кивали, улыбаясь.

— А теперь, воссоединившись с огненными землями Фойреса, с великим Нор'Мастри… Кхм… Теперь мы обратимся горящей звездой и станем ближе к величию, как солнце, что светит над нами. И это солнце, то есть его свет… Он прольется на нас и осветит, даруя победы… Кхм…

И, не договорив, а может, и договорив, но закончив так скоропалительно, Морнелий вдруг устало махнул рукой и рухнул назад в подушки на кресле, будто речь выжала из него последние силы. Он вытер губы и стал медленно искать рукой ложку. Одобрительный гул прекратился. Все вокруг замолкли, ожидая от короля речи длиннее и пышнее, но в последние годы Морнелий сильно сдал, лишенный зрения. И двор, приученный к этикету, снова взорвался доброжелательными выкриками, свидетельствующими о красоте речи.

Меж тем залы наполнили разговоры и музыка. Юлиан сидел по правую руку от Иллы, в то время как по левую усадили Дзабанайю. Памятуя о показанном алом поясе, который сейчас прятался за роскошным мастрийским халатом, северянин дождался, пока слуги разольют кому кровь, а кому — вино, и обратился к другу.

— Дзаба… — позвал он.

— Да? — улыбнулся галантно посол.

— Что ж, прими мои поздравления.

— Не принимаю, — улыбнулся еще шире Дзаба и прижал руку к сердцу. — Не серчай, друг мой, но в Нор'Мастри есть примета. Пока дело не завершено, нельзя принимать за него поздравления, ибо тогда божества обрушат на хвастливого кару.

— Неужели подпись еще не поставили?

— Завтра, — вмешался Илла.

Перед ним поставили серебряный графин с кровью. Тут же явились из-за спины ловкие руки Дигоро, который нависал сзади. Перемешав кровь и испробовав ее, он разрешил пить и тихо исчез, чтобы не мешать. Это был уже второй графин. Илла, хоть и зыркал на всех окружающих предупредительно, по манере его привычной, злой и напряженной, но Юлиан уже не первый год знал старика. И то, что тот позволил себе испить лишней крови, говорило о том, что он в добром расположении духа.

Юлиан подлил ему еще крови и вместе с Дзабой дождался, когда советник решит продолжить речь. Наконец, опустошенный бокал встал на стол, и Илла, с выступившим румянцем на белых как смерть щеках, сказал:

— Завтра, Юлиан, завтра будет подписано прошение о назначении Дзабанайи Мо'Радша на должность Дипломата, и он займет место, которое заслужил благодаря своей преданности королевству, самоотверженности. Впрочем… Кое-что все-таки уже подписано.

И брови старика лукаво поползли вверх, а губы изогнулись в чуждой для этого лица улыбке — доброй. Старик достал из-под мантии свиток, который уже доставал ранее в паланкине, и вложил его в руку Юлиану. Под выжидающим взглядом тот размотал шелковую нить и развернул документ — об усыновлении. Пробежал по нему глазами и невольно побледнел. Он знал, что это рано или поздно бы произошло, но исполненное Иллой лишь усугубило чувство вины, которое ворочалось внутри. «Он сделал это именно в тот день, когда я собираюсь исчезнуть из его жизни», — подумал Юлиан. Но, понимая, что от него ждут благодарности, он улыбнулся через силу и посмотрел на старика, который выглядел на редкость счастливым.

— Спасибо… Спасибо, достопочтенный.

— Я рад, — проговорил Илла, — что исполнилось то, о чем я и подозревать не мог. Что по обе мои руки сидят мои преемники: рода и политики.

И старик Илла, вопреки сложившимся обычаю никого не трогать, вдруг возложил свои сухие руки, обвитые громоздкими кольцами, как на ветках мертвого дерева порой усаживаются, покачиваясь, воробьи, на руки своих преемников.

Юлиан остался недвижим и холоден, застыв, как статуя. В это время же Дзаба пылко поглядел на Иллу Ралмантона, как глядят на богов, готовясь присоединиться к ним же на пьедестале. В глазах мастрийца сверкали ум, честолюбие и амбиции, и Илла узнавал в нем молодого себя, только лишенного тех недостатков, что сгубили его на пути к вершине.

Меж тем зоркие глаза королевы Наурики разглядели это милое воссоединение, и ее лицо стало мягким и счастливым. Будь ее воля, она бы уже подошла к советнику с его сыном и поздравила их с тем, чего так страстно желала сама. Однако этикет к женщинам благородных кровей был строг, а потому она так и осталась сидеть и ждать, пока на нее обратят внимание. И Юлиан увидел ее, словно чувствуя, и повернул голову. Королева поглядела на него ласково, как глядят на своих фаворитов королевы всех времен и народов: с любовью, привязанностью и тоской по объятьям. Улыбка эта была послана только любовнику, но увидели ее многие. Догадки двора только что нашли подтверждение. Юлиан улыбнулся в ответ и едва склонил голову в почтении.

Толпа шумела, толпа ярко и пышно праздновала.

— Жаль, жаль, — прошептал чуть позже Дзабанайя, вытирая рот платком, — Жаль, что на этом прекрасном пиру не будет Гусааба Мудрого. Но он скоро прибудет. И ты, Юлиан, увидишь мудрейшего, — затем добавил, взглянув на Иллу. — Мудрейшего из людей. Не зря он носит такое великое звание.

— Я буду рад увидеть его.

— Не сомневайся, это будет один из величайших людей, встреченных тобой. Увы, война, а затем и предосторожности помешали прибыть ему сюда, и он возложил на меня, слуги его воли, ответственность по устроению свадьбы. Увидь он сегодня то, что мы сделали почти невозможное… Я бы, возможно, тогда стал еще счастливее, ибо получил бы похвалу не только от достопочтенного Иллы, которого я люблю, как учителя, но и от Гусааба Мудрого, который своими советами заменил мне в юности отца моего.

Но тут Дзаба вытянул лицо, узрев в эмоциях Юлиана скрываемое беспокойство.

— О чем же ты переживаешь? Уж не о том ли твои мысли, будто ты недостоин? Так откинь их от себя…

— Нет, друг мой. Я размышляю над тем, что не сделано еще невозможное. Пока наследник, который еще не родился, не сядет на трон, нельзя будет праздновать подобное. Помнится, ты сам в начале разговора упоминал о том, что боги могут наказать тех, кто излишне уверен в своей победе. Слишком много осталось заговорщиков на воле…

— Да, тут ты прав, — отозвался Дзаба, и глаза его вспыхнули злобой. — Но огонь Фойреса не тухнет так просто, и явление анки народу тому было свидетельством! Пусть даже и обманщик, который выставлял себя всего лишь покупателем красноперого инухо, солгал. Однако же наш символ сбежал из его мерзких лап! И воспарил на Элейгией. Это благой знак!

И тут Дзабанайе пришел в голову тост, и он поднялся из кресла, призывая к тишине. Когда гомон в залах успокоился, и внимание всех было приковано к щуплому, но горячему мастрийцу, тот поднял бокал с душистым вином.

— Братья мои и сестры! — возвестил громко Дзаба. — В этот великий день я хочу признаться в любви… В любви к вашему народу! Некогда было предсказано пророком Инабусом, что «Над кем распластает свои крылья Анка, то быть тому правителем мира, ибо на того упадет благодать Фойреса!». Сегодня моя прекрасная принцесса Бадба, дочь великого Мододжо Мадопуса, которому я служу всей душой и телом, связала себя узами брака с храбрейшим принцем Флариэлем Молиусом!

При этих словах принц Флариэль зарделся краской. И хотя он уже привык к лести, но слова Дзабы прозвучали на удивление искренне. Тот вообще умел говорить так, словно говорит от всего сердца.

— Отныне я хочу называть вас не иначе как братьями и сестрами, — продолжил пылко Дзаба. — Ведь давеча великая Анка раскрыла свои крылья над Элегиаром, щедро облагодетельствовав его на великую судьбу и дав нам, мастрийцам, знак. Однако многие говорят, что то была иллюзия! Иллюзия! Что это хитрые происки! Так знайте, что вчера мне принесли перо!

И Дзабанайя извлек из-под пышной мантии, укрывающей его кольчугу, шаровары и шелковую рубаху, чехол. Из чехла он, с великой нежностью и почтением, достал черное перо, в котором Юлиан тотчас узнал перо из хвоста Уголька.

— Эта великая птица уронила свое перо за городом, летя в наши земли с доброй вестью! — громко и радостно сказал мастриец и поднял перо над головой.

В пере все знатоки соколиной охоты сразу же распознали, что оно принадлежит существу дивному, ибо было оно чересчур крупным, жестким, густым и крепким. Дзаба, улыбаясь, тут же попросил одного мага сотворить пламя, и после одобрения со стороны королевы и охраны, один из придворных боевых чародеев высек из пальцев искру, что разгорелась в пламя.

Дзаба встал посреди зала, поднес перо к огню, и оно охватило его. Но перо не сгорело, не стлело, а продолжило пылать алым факелом посреди зала. Народ зашумел, загалдел. И те, кто доселе относился к рассказам мастрийцам, как к сказкам или попытке обмануть иллюзией, возбужденно закричали. Так родилась еще одна легенда.

Спустя время перо само по себе потухло, а мастриец тут же поднес его королеве, пред которой выросла стены охраны.

— Попробуйте, ваше Величество! — сказал он. — Оно холодное. Оно — неопалимое!

И королева, удивленная, коснулась пера и ощутила его холод, будто не было никакого горящего факела минуту назад. Она кивнула и пригладила перо, приняв его, как великий дар. Тут же по залу разнесся одобрительный гул. Придворных очаровало обаяние горячего мастрийца и его преданность делу, а потому в их глазах он значительно вырос, как тот, за кем можно идти.

Однако не бывает такого, чтобы яркая личность пришлась всем по душе. Как это обычно бывает, чем ярче и горячее вспыхивает чья-то звезда, тем сильнее становятся к ней как симпатии, так и ненависть.

При дворе было много аристократов, которые не поддержали напрямую политику короля, но впрочем, после показательных повешений и не выказывали активного сопротивления. Однако все они чувствовали, что над ними довлеет угроза. Мало того, что их в преддверии войны обобрали до нитки, так и прибытие с Нор'Мастри новых придворных теперь угрожало целостности их земель, которые в большинстве случаев принадлежали короне. Кто знает, как распорядится ими эта самая корона. Будет ли два великих архимага на одно королевство? Не отщипнут ли с Полей Благодати наделов, чтобы угодить прибывшей аристократии?

По этим причинам некоторые поглядывали на Дзабанайю, этого пылкого и амбициозного мастрийца, в жилах которого текла кровь юронзиев, с ненавистью. Для всех он был вестником этой угрозы, проводником мастрийского влияния. Тем более сдержанному двору не нравилась подобная открытость и лесть, которые были чертой дальних южных народов. Нашлись и те, кто видел в Дзабанайе Мо'Радша шута. К тому же быстрый взлет мастрийца на должность консула добавил в колонну врагов еще и завистников.

— Что же ты, называя нас всех братьями и сестрами, — вдруг раздался голос из дали зала. — Носишь под мантией кольчугу, а у сердца держишь кинжал?

Голос подал старший боевой маг Хоортанар. Он сидел за столом рядом с другими сподвижниками архимага и враждебно смотрел на мастрийца.

Однако Дзабанайя не растерялся.

— Мои кольчуга и кинжал не для братьев и сестер! — ответил он пламенно и откинул мантию, не стесняясь обнажить защитное облачение. — Моя кольчуга от подлого удара Эгуса, а кинжал для того, чтобы ответить после атаки, и убить врага прямо в сердце! А коль нападут не на меня, а на моих братьев и сестер, почтенный, — и Дзаба сверкнул глазами. — То знай, Хоортанар, что мой кинжал сослужит добрую службу, встав на их защиту. Ибо велика Элейгия, неопалима! Для меня теперь что Элейгия, что Мастри — единый дом!

Пламенные и чистые речи посла, которые для эгусовца Хоортанара содержали скорее угрозу, нашли отклик в сердцах элегиарцев, затронули их душу. Хоортанар же, понимая, что его выпад обернулся против него, нарочито благодарно растекся ответными любезностями, а затем и вовсе встал из-за стола и пропал в полутени угла. Впрочем, глаза его продолжали яростно буравить Дзабанайю, а по губам пробежала победоносная улыбка, которая скрылась от всех прочих.

Под гул одобрения Дзабанайя сел обратно в кресло, подле Иллы Ралмантона. Тот, уже опьяневший, лукаво улыбался.

— Ты, Дзаба, — советник тоже теперь обращался к послу, используя короткое имя, — Умеешь держать нападение и красиво выходить из него, — и тут Илла понизил голос. — Но не стоит так открыто угрожать эгусовцам. Обожди пока притеснять своих неприятелей. Мудрый муж должен уметь выжидать, а не вести себя, как распаленный боем мальчишка.

Дзабанайя кивнул и принял совет и предостережение одновременно. Еще некоторое время он следил за передвижениями Хоортанара, который отчего-то решил обойти все залы и подсаживался к другим магам. А когда его эгусовкий неприятель и вовсе пропал из виду, то мастриец принялся также пылко спорить с Юлианом касаемо «Книги знаков пророка Инабуса из Ашшалы», которую ту на днях ему вернул.

И все же более всего его взор был прикован к принцессе Бадбе, предвосхищая приближающуюся брачную ночь между ней и принцем Флариэлем. Предвосхищая зарождение владыки владык.

* * *

Еще с час все пили, ели, кому что положено. С каждым мгновением Илла и Дзабанайя становились все добрее и пьянее, а Юлиан — собраннее и мрачнее. Под мантией, сшитой ему под заказ у того же портного, что обшивал советника, покоился документ. Согласно ему он был теперь Юлианом Ралмантоном — вампиром свободным и принадлежащим к знатному роду.

Слухи разлетались с быстротой птицы. Казалось, виновницей всего этого стала Наурика. Сначала от стола королевской четы отпорхнула одна щебечущая фрейлина, затем вторая, третья, и еще, и еще. И в конце концов к советнику уже стали подходить и поздравлять. Кто-то поднял тост за молодого Ралмантона — и вот все разразились поздравлениями.

После тоста к наследнику семейства Ралмантонов тут же устремились взоры всех красавиц, ибо ничто так не украшает мужчину в глазах женщины, как знатный род и соответствующий знатности огромный кошель. Юлиан усмехался, наблюдая эти жаркие, полные обещаний взгляды и кокетливые ужимки. Как же быстро все меняется. Как ты становишься мил всем вокруг, когда богат. Это напомнило ему Ноэль с его безумной толпой желающих набиться в друзья, когда он только приехал в особняк вместе с Мариэльд де Лилле Адан в 2121 году. Он тогда еще верил в искренность прихлебателей, принимал их, выслушивал, а они кивали, соглашались со всеми его еще тогда скромными замечаниями о жизни.

Сейчас же он наблюдал за подобным с отвращением, хотя и не без спокойного цинизма. Юлиан прекрасно понимал, что даже обаятельный Дзаба уделяет ему столько внимания и выказывает знаки дружбы лишь из-за его близости к советнику. Нельзя не догадаться, что теперь, после усыновления, мастриец станет ему лучшим другом. Что поделать с этим миром?

«Что за мир такой дрянной, полный грязи и лжи. Мне врут. Я вру. Все зиждется на обмане. Но хватит с меня. Достаточно!» — думал Юлиан и сосредоточенно рассматривал пирующих, силясь хотя бы в последний раз отыскать среди них своего «незримого» врага. Однако все вокруг пили, демонстративно выражали свою радость — и, конечно же, он ничего не нашел. Вздохнув, он теперь стал искать благовидного предлога уйти. И предлог представился.

Ни с того ни с сего Латхус, доселе стоящий у стены статуей, вдруг подошел к хозяину и коснулся его плеча рукой. Жест был невероятно наглым, но в шуме и гаме празднества он остался незамеченным.

Илла развернулся. Глаза его стали серьезными. Не говоря ни слова, телохранитель, очертания которого подергивались от заклинания, сидящего в голове, только кивнул и безо всякого разрешения пошел вдоль столов к тихому темному коридору. Коридор этот уводил в гостевые комнаты и к лестнице. Илла, встревоженный, но со взглядом коршуна, подорвался с кресла и ухватился за свою любимую трость. Тут же с его лица испарились и опьянение, и радость. Он исчез следом за наемником, отмахнувшись от всей сопровождавшей его свиты.

Юлиан проводил их взглядом, и что-то в душе его всколыхнулось, забеспокоилось. Видя, как тот тоже поднялся из-за стола, Дзабанайя спросил:

— Куда ты?

— Здесь жарко, не находишь?

— Не жарче, чем в Бахро! Все вокруг не плавится — значит, жизнь уже хороша! — рассмеялся довольно мастриец и вспомнил свой родной край, где правило вечное лето.

— Однако я не так неистово влюблен в жару, как ты, друг, и нахожу в ней больше временную подругу, нежели вечную спутницу. Поэтому пойду подышу свежим воздухом, а там гляди, и снег выпадет. Полюбуюсь.

— Как же можно любить земли, наказанные Фойресом за безбожность холодом? Однако иди полюбуйся на фениксов, спящих звездами на небе. А потом возвращайся к теплу, огню и выпивке. А там мы с тобой заведем речь и о сороковой асе мудрых изречений Инабуса.

— «Не сила возводит человека на вершину горы, а терпение и вера в то, что ты взойдешь».

— Запомнил? Ах, хитрец, ах джинн! А жаловался, что подобные книги не оставляют в тебе свой отпечаток!

— Бывай, Дзаба, бывай…

И Юлиан, попрощавшись с приятелем и похлопав того по плечу, направился к коридору, который выведет его в сад. Перед тем, как скрыться в полутьме, освещенной редкими лампами, он обернулся в последний раз на празднество, чтобы запомнить радостные лица. Пора. Прощай, Элегиар.

Из-за стола поднялась и королевская семья. К тому же коридору направились Морнелий с женой и детьми. Юлиан услышал позади шум и, увидев торжественную процессию, согнулся в глубоком поклоне, чтобы пропустить. Наурика специально отстала, поручив сонного и пьяного мужа церемонийстеру под благовидным предлогом, якобы уже не могла удержать его. Дождавшись, когда ее отпрыски завернут за угол, а зал позади скроется за еще одним поворотом, королева остановилась и махнула сопровождавшим ее рабыням, а те замерли стайкой подле нее.

Юлиан увидел бархатные туфельки, богато расшитый золотом подол платья и поднял глаза к королеве. Они оба тепло улыбнулись. Она протянула белую, нежную руку, и он жадно припал к ней, расцеловал обвитые кольцами пальчики. Наурика поглядела на него с усталостью и затаенной страстью одновременно. На нее столько всего свалилось в последнее время, что женщина мечтала уснуть в объятьях и забыться от всех проблем.

— Прими мои поздравления, Юлиан Ралмантон, — она выговорила это сладко, будто пробуя на вкус фамилию и как она подходит к имени.

— Главным поздравлением, ваше величество, для меня будут ваши улыбка и внимание, которым я всецело дорожу.

И Юлиан, обронив взгляд на рыбань, оттянул ворот рубахи, чтобы показать кольцо с дассиандровской жемчужиной, подаренное ранее ему королевой. Наурика от этого вида довольно улыбнулась. Ей пришлась по душе мысль, что теперь она сможет спокойно беседовать с Юлианом не только в постели, но и прилюдно. Чуть погодя она сказала:

— С завтрашнего же дня, дорогой мой придворный, я примусь за важное дело.

— За какое же? — удивился мужчина.

— Найду тебе невесту.

— Невесту? — голос прозвучал еще удивленнее.

— Невесту! Да! Я видела эти женские взоры, направленные в твою сторону после новостей об усыновлении. Надеюсь, ты не усмотрел в них невинный интерес? Ибо поверь, невинности у их обладательниц, несмотря на старания отцов, меньше, чем порока. Поэтому тут нужна умелая длань, которая не позволит тебе попасть в когти к очередной гарпии. Знаешь, я перебрала в уме всех красавиц и, кажется, нашла, кто тебе подойдет. Оскуриль, племянница Дайрика Обарайя — она очень красива, степенна и благоверна. Не находишь? Ты должен ее помнить.

Юлиан вспомнил красавицу Оскуриль, ее дорогие наряды, бархатные глаза и милые маленькие ножки. Вспомнил он и ее застращанный пугливый характер, который предупреждал любого пожелавшего засвататься к ней о том, что такая жена при каждой близости будет притворяться мертвой. С такими женами надо заводить любовницу, а то и две, дабы восполнить утерю женской ласки.

Не выдержав, он усмехнулся внутри себя от того, что королеве в голову снова пришла очередная взбаламошная идея. Однако ответил, конечно же, он иначе:

— Помню, я все помню…

— И как она тебе?

— Невообразимо хороша, ваше величество. Как белоснежная непорочная лилия среди пожухлых, истрепанных ветром цветов.

— А я не сомневалась, что наши с тобой вкусы совпадут! Позже я познакомлю вас.

— Хорошо, завтра. Завтра я полностью отдаю себя в ваши руки, ваше величество, и вверяю вам свою женитьбу! На что же мне полагаться, как не на ваш безупречный вкус?

Сказано это было, чтобы избавиться от долгих разговоров, но сказано столь умело, что Наурика действительно поверила в искренность слов. Хотя последнее, что Юлиан сейчас искал в своей жизни, так это была жена.

Королева томно улыбнулась, еще раз подставила свои пальчики для ласк, представляя, как потом эти губы будут целовать ее лицо и грудь. Но тут Юлиану помог нарастающий шум — кто-то из пьяной знати собирался свернуть в коридор, чтобы прогуляться и подышать свежим воздухом. Королева, дабы не быть покрытой лишними сплетнями, тут же поспешила скрыться за углом, подле которого уже толклись немые рабыни.

Юлиан вздохнул: и счастливо, и грустно одновременно. Все-таки ему будет не хватать этой умной, степенной и красивой женщины.

Он проводил королевскую чету взглядом. Затем прошел к развилке, откуда бы попал в анфиладу коридоров, ведущих к саду. Однако вместо того, чтобы повернуть направо, он остановился и внюхался. В воздухе витали цитрусовые духи, столь любимые советником. Шлейф тянулся влево, в глубину коридорных залов, которые шли параллельно большим церемониальным залам. Чувствуя смутное беспокойство, Юлиан последовал за запахом.

Шел он минут с пять, размышляя, зачем советнику потребовалось так далеко отдаляться от всеобщего пиршества. Снова эти уединения с наемниками? Шлейф истончился и пропал. Где-то здесь, в этих комнатах, был Илла. Тогда он подкрался ближе к одной из дверей и вслушался. Внутри раздавались голоса. Скрипело перо по бумаге.

— Когда сообщили? — шепот Иллы.

— Сейчас, хозяин… — голос Латхуса, столь редкий.

В комнате воцарилась тишина. Юлиан слышал, как кто-то что-то написал (боясь подслушивающих камней), затем шелест парчовых одежд, видимо, старик Илла поднялся из кресла, когда ему передали бумагу. Значит, это писал Латхус, но откуда ему знать грамоту? А после этого тишина, прерванная грязной бранью и звуками разрываемого на части пергамента.

«Снова темные дела старика, который умудряется ведать то, что происходит за много миль отсюда. И все это благодаря наемникам. Я был прав, однако жаль, что я так и не проник в разгадку этой тайны», — думал Юлиан. И, желая исполнить данное перед самим собой обещание, он ринулся дальше по коридору, чтобы оттуда выйти в сад к реке.

Если бы он знал, что было в письме, написанном Латхусом, то он бы не шел, а бежал к реке, прочь от опасности, потому что содержание послания содержало в себе слова «Ноэль», «Юлиан де Лилле Адан» и «Старейшина». Но он шел нарочито медленно, запоминая все повороты, вдыхая запах дворца, слушая отдаленный гул голосов и сожалея, что покинул дворец, не выведав ни «незримого» предателя, ни секретов советника.

* * *

Близился выход в сад. Вот поворот, который вел к полукруглой двери: толстой, укрепленной железом в несколько слоев — такая выдержит и осаду. У этой двери на лавочке под сильфовским фонарем сидел один из магов, а подле него стоял караул. Юлиан как ни в чем не бывало прошел мимо них и разглядел, что чародей клюет носом, посапывая.

Он сказал страже, что желает прогуляться в саду.

— Только недолго, — отозвался один из охранников.

— Почему?

— Приказ не наводнять сад толпищей. Небезопасно. Как захотите попасть назад, постучитесь три раза. Выглянем в окно двери.

— Хорошо.

И Юлиана выпустили во внутренний сад. Он кинул последний взгляд на мага, который отчего-то решил отдохнуть у караула, прикидываясь пьяным, хотя от него совсем не пахло вином, и вышел. Сзади загремел засов, и дверь захлопнулась.

Попасть в этот сад Отцов возможно было лишь через дворец. С трех сторон он был подперт его башнями и только на северо-востоке упирался обрывом в реку Химей. Сейчас здесь стояла тишина. Над Элегиаром сияла бледная луна, изредка прячась за небольшими, рваными облаками. Дул холодный ветер, но снега не было. И оттого сад был черен, как сама ночь: голые платаны стояли темными сторожами. От железной двери, из которой вышел Юлиан, тянулась выложенная гранитной плиткой дорожка, проходящая под аркадой из лоз.

Дорожку окаймляли каменные колонны. Между колоннами, как и на аллее Праотцов, стояли статуи, только поменьше. Однако это были не боги, хотя и этих чтили и любили — это были чиновники и короли, заслужившие стоять в саду и смотреть глазницами из мрамора на все вокруг. Здесь, среди плеяды великих, после своей смерти желал оказаться и честолюбивый Илла. И Юлиан отчего-то вдруг живо представил, где воздвигнут ему статую в тяжелых парчовых одеждах и с тростью — вот прямо здесь, между шпалерами с бугенвиллиями, рядом с предшественником Чаурсием. Вместо плешивой бороды каменному советнику сделают бороду роскошную, с завитушками, а вместо злого и сосредоточенного выражения лица — благодетельное, словно его обладатель всю жизнь положил на помощь беднякам.

Юлиан вдохнул холодный воздух. Это отрезвило его от дворцовой праздности, и он зашагал куда бодрее. Он шел вдоль башни Ученого Приюта, нависшей над ним. Башня была черной, окна в ней тоже были черны, и только на четвертом этаже из окон лился свет — там проходил Консилиум. «Прощай, Габелий», — подумал северянин, поднимая голову и разглядывая каменные уступы с окнами, за которыми должен сидеть старик-маг.

Наконец, дорожка вывела к обрыву. Из-под тени деревьев Юлиан ступил на открытую площадку, огороженную мраморными перилами. Опершись о перила, он склонил голову и разглядел, как внизу спокойно течет великая река Химей. Луна играла на ее зеркальной глади. Еще некоторое время Юлиан любовался красотой этого вида.

Звать Вериатель он не стал. Он знал, что она придет сама, и ждал ее появления с придыханием. Их встречи были частыми, за что он был благодарен Илле — ведь тот сдержал обещание. Но демоница была так безучастна, так грустна там: и на берегу скрытого в пещерах озера, и у Пущи Праотцов, — что Юлиану хотелось увидеть ее неукротимой и грозной, как прежде. И он увидел ее.

Она выпрыгнула из воды, встала копытами на гладь реки и приветственно заржала, погарцевала. Красиво вскинув голову, Вериатель оттолкнулась от полотна реки, взмыла в воздух и скакнула в огромном прыжке на обрыв, за перила. Щеки Юлиана обожгло каплями ледяной речной воды, когда демоница тряхнула своей гривой. Ее упругие ноги не переставали отплясывать дробь от радости встречи, а ноздри раздувались так, будто оттуда сейчас вырвется не вода, а пламя.

Где из глубин Химей донеслось еще одно ржание. Однако Мафейка лишь мельком показалась из воды, вынырнув ненадолго. Она была дикой и всего людского боялась, а оттого сад ее пугал и злил одновременно. Именно поэтому буйная демоница решила дождаться в воде и только приветственно и очень живо фыркала водой.

Юлиан приласкал мокрую гриву темно-мышастой лошади и поцеловал ее в теплую морду, отчего кобыла игриво мотнула головой.

— Я тоже соскучился по тебе такой, Вериателюшка… На север, мы уйдем на север… Как ты и хотела.

Юлиан посмотрел на браслет на руке и решил, что избавится от него уже на севере — держаться за скачущую кобылу одной рукой неудобно. Тем более Вериатель стала очень настойчиво тянуть его за рукав, хватаясь зубами — ей уже самой не терпелось увезти своего избранника подальше от бед.

Тот уж было напрягся, чтобы запрыгнуть на ее спину, как вдруг увидел темный силуэт среди черных стволов платанов. Силуэт стоял, не шевелясь. Он стоял, укрытый тенями. Но Юлиан увидел яркие голубые глаза, белое лицо и темные пряди, которые выбивались из-под шаперона.

— Господин Донталь? — искренне удивился он. Вот уж кого он не ожидал здесь увидеть, так это герцога.

Фигура вышла из тени. Она подставилась под сияние луны, но от этого не перестала быть менее зловещей. Откуда здесь, в Элегиаре, Горрон? Уж не мимик ли это? Уж не плод ли больного воображения?

— Не разглядывайте меня с таким удивлением, Юлиан. Я — это я, самый что ни на есть настоящий и исключительный, а не иллюзия, — улыбнулся герцог.

Юлиан отошел от кобылы к Горрону и осторожно пожал тому руку. Ладонь была мягкой, но крепкой — в теле гостя чувствовалась затаенная сила, — и Юлиан откинул всякую возможность мимика. Тем более гость свободно произнес фразу на Хор'Афе, что было под силу либо высшему демону, либо очень опытному демонологу, посвятившему всю жизнь изучению языка.

Вериатель вдруг сделалась недовольной и зло захрипела, но гость взглянул на нее без страха и подошел еще ближе, совсем не боясь.

— Как вы сюда попали?

— По просьбе нашего любимого всеми главы, Летэ фон де Форанцисса, — отозвался герцог. — Однако ваша мать рассказывала, что вы отправились на Юг попутешествовать. Поэтому, когда я узнал о некоем вестнике Гаара по имени Юлиан, который прибыл из Ноэля и был удивительно похож на чистокровнейшего северянина, то обо всем догадался. Любопытство взяло вверх, и я заехал пообщаться с вами, хотя путь мой лежит много дальше.

На Горроне были надеты южные шаровары и рубаха, а на правой руке сверкал серебром наплечник — не будь герцог белолицым и синеглазым, можно было бы счесть его за местного аристократа. «Как же он ловко перевоплощается, чувствуя себя везде как рыба в воде», — отметил про себя Юлиан, невольно восхищаясь этому навыку.

— И вы здесь только из любопытства? — спросил он осторожно.

— Любопытство, мой друг, это единственное, что держит меня на этом бренном свете. Любопытство — есть познание. Не будь его — и мир бы сгинул.

И Горрон обаятельно улыбнулся, сверкнув клыками. Вериатель же, фыркнув, уже скакнула боком, призывая сесть на нее, но Юлиан не отреагировал, удивленный такой неожиданной встречей. Тогда демоница боднула красивым лбом своего избранника. Но и в ответ он лишь погладил ее и чуть отодвинул, не отрывая взгляда от герцога.

— Куда лежит ваш путь?

— Как пообщаюсь с вами, Юлиан, то отправлюсь в Нор'Эгус. Поговаривают, что там обитают, прячась, другие старейшины, и я желаю познакомиться с нашими, так сказать, затаенными братьями.

— Ваше путешествие будет небезопасным. Нор'Эгус сейчас воюет с Нор'Мастри, а вскоре к войне присоединится и Элейгия. Королевства концентрируют у себя всех магов, и оттого они похожи на злой муравейник, где каждый встречный желает изобличить соглядатая, но может изобличить ненароком бессмертного.

— Однако вы сами здесь, на юге, в сердце магии и ядов…

— Хм… — Юлиан нахмурился. — Я оказался здесь не по своей воле.

— Вас привели?

— Можно сказать и так. Я бы и хотел поговорить об этом с вами, господин Донталь. Зреет что-то нехорошее. Я чувствую это, но не понимаю инструмента, которым они пользуются, и, самое главное, — цели. Сначала я считал это за выдуманные страхи. Но теперь я уверен, что матуш… госпожа Лилле Адан вынашивает планы, в которые меня не посвящает, а в помощниках у нее один из величайших магов, о котором тоже никто не ведает.

— И поэтому вы остались здесь, куда вас привели и где в любой момент могут использовать для своих целей? Опрометчиво. И куда опаснее даже моего путешествия. Почему, если чувствуете угрозу, не бежите на север?

— А куда мне бежать, господин Донталь? К Летэ, который обязан Лилле Аданам жизнью? Что я ему скажу, пока у меня на руках нет доказательств? Или к… — лицо мужчины пересекла ненависть. — К господину Тастемара?

— Филипп всем сердцем бы хотел вас увидеть, — неожиданно серьезно сказал Горрон.

— Ох, дааа, всем сердцем… — Юлиан счел сказанное герцогом за иронию и зло усмехнулся. — Хотя я теперь понимаю, что его слова касаемо матушки были предупреждением, а не камнем в мой огород, но не пойду я от жабы к гадюке. Признаться, я хотел бежать куда глаза глядят, чтобы затеряться из виду и уже потом с новыми силами начать искать ответа. По первой я хотел сойтись с вами. Однако, как видите, судьба сама распорядилась — вот вы уже стоите передо мной. Или и в этом есть свой замысел? — и Юлиан вскинул глаза на лицо герцога.

Герцог оглядел с печалью Юлиана, его затаенное напряжение, его позу, в которой руке понадобится всего лишь мгновение, чтобы выхватить кинжал из ножен и ударить противника в сердце.

— У вас уже ни к кому нет доверия… Даже ко мне… — сочувственно ответил он. — С самого моего появления, Юлиан, вы ожидали от меня подлого удара и готовы были ответить на него. Не просто так вы не отходите от своей кобылицы, рассуждая, что она поможет вам при схватке со мной, коль это произойдет. Ах, не мотайте головой в отказе! Вы хоть и научились прятать эмоции, но не от меня.

— Извините, но жизнь доказала мне, что никому нет веры. И даже те иллюзорные семейные отношения оказались чепухой, потому что госпоже Лилле Адан нужен был не сын, а теленок на веревке.

И Юлиан усмехнулся, сглотнул слюну и неосознанно потянулся к Вериатели, пропустил между пальцев ее шелковистую гриву. Та, доселе застывшая в напряженной позе, встрепенулась и снова попробовала обратить внимание избранника на себя, уткнувшись в него большой головой. Впрочем, это не возымело эффекта — Юлиан пристально смотрел на Горрона.

— Так зачем вы здесь, господин Донталь?

— Хорошо, лгать не стану, хотя ранее сказанное мной и не было ложью. Просто мой ответ вам не понравится. Наш общий друг Филипп фон де Тастемара печется о вас, и по его просьбе я заехал сюда, чтобы все выведать. Вы должны понимать, что я не мог отказать своему родственнику, поэтому и скорректировал путь.

— У Тастемара до сих пор свербит от суда?

— Однако хочу заметить, вы помимо недоверчивости еще и ожесточились. Где же тот милосердный и благородный Уильям, в сердце которого зрело прощение?

— Таков мир… — сухо закончил Юлиан.

— Жаль, жаль. А я как раз хотел настоятельно посоветовать вам бросить все и ехать к Филиппу на своей прекрасной кобыле, которая домчит вас по реке Химей к заливу, и оттуда на север. Филипп бы укрыл вас от любых невзгод, помог… Бросить все прямо сейчас, на этом слове. И ехать… — и Горрон печально взглянул на демоницу, которая замерла и словно тоже ждала ответа. — Но по вашему лицу, Юлиан, я уже вижу, что, находись вы на пороге смерти, вы бы и тогда не позвали его.

— Господин Донталь. При чем здесь граф Филипп… Вы не знаете всей истории, что со мной происходит. Выслушайте меня!

— А нужно ли, если я уже даю вам готовое решение?

— Так быстро? — Юлиан вздернул брови.

— Это опыт… С годами начинаешь понимать причину болезни, едва завидев больного. А у вас глаза именно что больные, лихорадочные, Юлиан. Вы сами себя загоняете в ловушку страстей, не желая возвращаться к своему прошлому. Даже маски носите фальшивые, чтобы казаться кем-то другим, однако носите паршиво, потому что передо мной сейчас стоит никак не Юлиан де Лилле Адан, а Уильям из Малых Вардцев — деревенский рыбак с коробом. Вы так боитесь своего прошлого, что отчаянно бежите во тьму, лишь бы не оглядываться к свету. Поэтому я и предложил вам вернуться в начало, туда, где и началась ваша болезнь недоверия, разросшаяся в сорняк. Однако видимо, еще не пришло время. Нужно отпустить ситуацию — вы выберете свой путь сами.

Вериатель забила копытами, захрипела.

— Господин Донталь, что вы такое говорите… — хотел сказать Юлиан, но вскрикнул. — Ай, Вериатель, да что с тобой!

Та, не выдержав, захрипела и ухватилась желтыми зубами за шаперон с брошью, едва не сорвав его с волосами. Горрон наблюдал за этим всем с вежливой полуулыбкой, и в глазах его блестело отражение луны, придавая облику некую призрачность.

Отвлекшись от созерцания того, как происходит отвоевывание шаперона у демоницы, он чуть погодя бросил быстрый взгляд в сторону башни Ученого Приюта и отвесил легкий поклон.

— Я прошу извинить меня, — сказал Горрон, — но мне пора, дела не терпят отсрочки. Я искренне желаю вам, Юлиан, счастья. Право же, счастье приходит к нам или из-за невинного незнания, или мудрого познания. И пусть ваш путь, коль вы выбрали его, приведет вас к познанию. Однако будьте осторожны здесь, на юге, потому что юг — опасен, и все его красоты и богатства так вскружат голову, что ее легко можно и потерять.

— Подождите…

Юлиан только хотел окликнуть герцога, который собрался уходить, как где-то в небесах вдруг сверкнула молния. Тогда он вскинул голову, не понимая, откуда зимой грозы, и обнаружил, что сверкнуло не в небе, а в башне Ученого Приюта. Вторя вспышке, зазвенело стекло. Окно на четвертом этаже разбилось вдребезги, и оттуда вылетел человек в чародейском балахоне. С воплями он рухнул на высокий платан, сломал себе хребет с жутким хрустом, провалился в ветвях, отчего те затрещали, и упал навзничь — уже мертвый.

Юлиан вздрогнул и посмотрел наверх, где из окна продолжали бить вспышки молний, а теперь еще и огня. До чутких ушей донеслись крики.

— Абесибо, — понял он.

— Кажется, не все спокойно во дворце, — улыбнулся Горрон, разглядывая встревоженное лицо молодого старейшины. — Я бы на вашем месте поспешил скрыться. Судя по всему, какой-то ловкий малый решил сделать из дворца… факел.

На последнем слове вспыхнуло не только из окна Ученого Приюта, но и в Ратуше, где находился зал с пирующими. Вериатель от этого жалобно заржала, а Юлиан сжал челюсти и судорожно забегал глазами по саду, переводя взгляд то на деревья, то на вспыхнувший дворец. Прочтя сомнение в его глазах, Горрон де Донталь развернулся и неторопливым шагом направился ко дворцу.

— Куда вы, господин Донталь?

— Как куда? Из сада можно выбраться лишь через дворец — туда и следует мой путь. И на этом же пути гляну на столь волнительное зрелище, — отозвался, уже подходя к кустам, герцог. — Нечасто увидишь, как вырезают королевскую семью и весь консулат. Ах, до чего же любопытно…

Голос Горрона затих в кустах, и герцог исчез, словно тень. Юлиан, нервно поглаживая гриву своей демоницы, поглядел на нее.

— Вериателюшка… Вериателюшка… Жди меня, я скоро приду.

И пока Вериатель протяжно замычала, горестно и моляще, он кинулся от нее напролом через сад, ко дворцу. Юлиан побежал к двери, из которой незадолго до этого вышел. Где-то все ближе и ближе раздавались крики, которые прорывались сквозь стекла.

Из сада внутрь можно было попасть либо через окна первого этажа, которые располагались на высоте трех васо, либо через Ратушу, куда сначала и побежал Юлиан. Там он схватился за железную дверь, но она оказалась намертво заперта. Тогда он налег на нее плечом, но и тут не вышло. Вспомнив мага, сторожащего вход, он выругался и отошел — значит, ловушка.

Юлиан пытался найти взором Горрона, но след того пропал.

Тогда он схватился за камень, разбил окно, что отозвалось тишиной по сравнению с теми криками и воплями, которые доносились изнутри. Разбежавшись, он подпрыгнул, ухватился за выступ окна и вполз в одну из комнат слуг. Устремившись к ее двери, он сначала вслушался в коридор. Толпа, которая была в пировальном зале, похоже, только добежала сюда. Кто-то уже бился в ту самую запертую железную дверь, ведущую в сад.

Истеричные крики о помощи слились в единый вопль. Снова натужный скрип железной двери, которая была заперта — теперь ее пытались выбить. Затем подступающий далекий гул, будто рычит в пещерах проснувшийся дракон. Юлиан, предчувствуя недоброе, закрыл только что отворенную им дверь, когда вдруг по коридорам, рокоча, стремительно пронеслись столпы огня.

Они гудели и гудели в коридорах, зло рокотали и жгли с шипением все на своем пути.

Снова вопли, угасающие, прямо за дверью. Кто-то попытался вломиться туда, где был вампир, но не успел. Запах паленого мяса. Тихие стоны. Теперь никто никуда не бежал.

Ноги Юлиана лизнули языки пламени, и он скинул затлевшую туфлю. Распахнув дверь, он увидел обожженные трупы. К празднику дворец украсили напольными коврами, вывесили гобелены, достали все самое яркое и цветастое — и все это сейчас заполыхало, а то, что не загорелось, затлело, испуская едкий дым.

Некоторые придворные были еще живы и стонали, были и те, кто в пьяном угаре не понимал, что происходит. Однако, не найдя среди них никого близко знакомого, вампир переступил через одного аристократа из Аль'Маринна и кинулся по лестнице, на которой вовсю горела дорожка, вверх. Оттуда еще выше, ища по дороге глазами хоть какое-то оружие. И нашел его на трупе одного из знатных гостей из Нор'Мастри.

Вынув саблю из тлеющих ножен, Юлиан побежал по пустым коридорам к залам, где проходило пиршество. Навстречу ему порой кидались из комнат обезумевшие люди, бегущие к выходу. Кто-то сбивал с себя пламя.

Из-за угла донесся топот — оттуда выбежал, задыхаясь от дыма, помощник капитана гвардии, оборотень Сирагро, с которым бежало несколько обращенных волков с подпаленной шерстью. С непокрытой головой, яростный и обозленный, он впился глазами в Юлиана, также хватаясь за рукоять меча, пока, наконец, не узнал его.

Волки окружили вампира.

— Где достопочтенный? — рыкнул Сирагро.

— Советник? Я не знаю!

— Тогда убирайся на улицу! Там… Там есть кто-нибудь еще⁈

И Сирагро, указав пальцем за спину Юлиана, закашлялся, уткнулся лицом в рукав, чтобы не дышать черным дымом, который стремительно заполонял коридоры. Языки пламени лизали картины, ковры, гобелены — и весело трещали. От жары волки высунули языки и тревожно принюхивались, нервно кружа вокруг их командующего.

— Многие умерли. Огненный шторм! — ответил Юлиан. — Где Абесибо? В зале?

— Нет, его там не было! Это кто-то из его прихвостней пустил огонь. Абесибо там, где и остальные изменщики. Пробивается в Коронный дом!

— Так король жив?

— Да, я же оттуда! Он успел с гвардией скрыться в Коронном доме. Они все ушли на штурм башни. Помоги найти выживших! И в сад их, к реке! Мы соберемся там и атакуем со стороны залов, когда прибудет гвардия!

— Кого ты атакуешь, болван, если здесь скоро будет дым колом стоять? — крикнул Юлиан. — Из сада уже не попасть в башни.

Сирагро растерялся. Он об этом не подумал.

— Чертовщина… Тогда хотя бы спасти тех, кого можно! И в сад их. А наши уже атакуют со звоном колоколов на площади. Скоро прибудет еще гвардия. Стой. Стой! Куда побежал! Там все мертвы! Сзади все мертвы!

Однако Юлиан уже бежал по коридорам туда, где было побоище. Сирагро же, махнув рукой, отдал приказ своим, и маленький отряд из оборотней скрылся в коридорах, чтобы найти еще выживших и собраться в саду. Волки бежали впереди, водили ушами и слушали окружение.

Огонь лизал стены и пол. Дым становился все гуще. Рука Юлиана крепко сжимала саблю, другой рукой он вытирал испарину. Сначала нужно проверить зал, чтобы найти советника. Но успел ли тот вернуться на пир? Или до сих пор сидит в комнате с Латхусом? Если он его не найдет, то нужно будет пробиться к Древесному залу. И кто знает, может, удача улыбнется ему и он успеет отомстить Абесибо Науру за свою честь?

Череда коридоров мелькала перед глазами, в глазах рябило и щипало от дыма. Пришлось дышать уже сквозь размотанный шаперон. То и дело из стены дыма на пути вырисовывались распахнутые двери, об которые Юлиан бился плечом. То и дело он едва не спотыкался о трупы. Навстречу ему порой выбегали обгоревшие пьяные придворные и те счастливчики, которые по какой-то причине покинули зал в момент вспышки. Он схватил одного из несчастных за локоть, пытаясь узнать, как все произошло, но из-за паники никто не смог доступно объяснить, откуда появилось пламя. Кричали лишь, что пламя сожгло сзади всех на своем пути, кто не успел скрыться под щитами. Он отправлял всех в сад.

Воздух во дворце был раскален, и он бежал по анфиладам коридоров, наблюдая, как горят картины, ковры, гобелены и люди.

Горрон как сквозь землю провалился, но Юлиана не покидала уверенность, что с ним все будет в порядке.

Близился пировальный зал. Посреди огненного рокота горящей мебели донеслись звуки ругани. Юлиан выбежал из-за угла туда, где ранее собирались придворные низкого ранга. Там маленькая группа людей, в полуобгоревших костюмах, раненая и покрытая ожогами, с трудом отбивалась от девяти магов, забаррикадировавшись за колонной.

Один из магов, в крысином лице которого Юлиан узнал Хоортанара, шипел заклинания огня, пока его товарищи держали щит. Огонь бился в колонну, оплетал ее змеей. Но люди за ней были пока вне досягаемости, хотя жить им в таких условиях оставалось недолго. Впрочем, защитники огрызались, грозили оружием, бряцали кольчугами и грязно ругались.

— Что ты, мастрийкая собака! — смеялся Хоортанар и щурил из-за дыма крысиные глазки. — Где же твой клинок для защиты братьев и сестер! Изнеженный пустослов! Выходи на бой!

— А ты возьми саблю, отродье змеиное! — закричали из-за колонны, и Юлиан узнал голос Дзабанайи. — И выйди один на один! А не как трус, прячась за магическими щитами!

— Собака!

— Змея!

— Дворцовая псина! — отвечал ехидно маг. — Мастри — вот оно, это ты, это ты, пес, прячущийся за колонной, когда хозяева умерли!

Перепалка между Дзабанайей с его людьми и магом Хоортанаром с его сподвижниками обещала затянуться. И нападающие, и защитники были в затруднительном положении. Защитники не могли выпрыгнуть из-за колонны, чтобы порубить магов, так как те сразу же сожгли бы несчастных. Но и магам, чтобы добраться до мастрийцев, нужно было сначала обойти колонну и переползти через перевернутые столы, где в узком месте их бы иссекли саблями и кинжалами на мелкие части. А Хоортанар, сильнейший боевой маг после Абесибо, выдохся из-за того огненного шторма, что сотворил, а потому огонь, созданный им, уже кусал гораздо слабее. Так что все использовали то оружие, что было у них под рукой — оскорбления.

Как раз в тот момент, когда Дзаба горячо рассказывал из-за колонны, что он сделает с женской родней Хоортанара, Юлиан показался из проема коридора. Часть магов повернула к нему голову и, увидев саблю, закричала заклинания. С пальцев трех колдунов одновременно сорвались молнии, но две из них промазали, когда вампир устремился вперед в рывке, а одна прожгла насквозь ему рубаху и растворилась в груди, не нанеся вреда. Блеснул клинок. Один из магов упал замертво — его горло перерубили острой кромкой клинка.

Дзабанайя выглянул, увидел Юлиана.

— Вперед! Вперед! — закричал он.

Отдав приказ, мастриец со своими людьми тут же стал быстро переползать баррикады, чтобы броситься в гущу сражения. Там вампир уже рассекал несообразительных магов, которые не сразу поняли, кто стоит перед ними и почему молния попала в жертву, но не убила ее. Зазвенела сталь, сплетаясь с шипением пламени.

Хоортанар истошно завопил об отступлении. Он бросился прочь, бросив своих на смерть, но Дзабанайя настиг его десятью прыжками. Взмах саблей — и маг с располосованной спиной рухнул ничком. Там его и добили, изрубив, как подпрыгивающую в судорогах змею. А потом принялись за других чародеев, которые стали разбегаться кто куда. К удивлению Юлиана, Дзаба очень умело заработал саблей, закрутил ей, показывая, что с детства учился у лучших мастеров фехтования.

В конце концов, все враги быстро упали замертво.

— О-о-о-о! Юлиан! Как же я рад тебя видеть с твоей невосприимчивостью к магии! — воскликнул Дзаба. Выглядел он отвратно — дорогая мантия обгорела, как обгорела и часть лица. Левая рука посла висела тряпкой вдоль тела, но он все равно силился улыбаться, как привык.

— Почему вы не ушли? — кричал Юлиан, перекрывая рев пламени, который пожирал огромный гобелен на стене.

— Если бы могли! Все произошло очень быстро.

И Дзабанайя бегло рассказал, не переставая морщиться от боли, что старший из пиромантов во время представления вдруг создал не огненный цветок, а настоящий шторм. Шторм этот застал многих пьяными, а потому — бессильными. Многие к тому моменту уже лежали под столами, а кто-то — неистово танцевал. Нашлись те, кто попытались остановить Хоортанара, но в зале почти все маги были сподвижниками Абесибо, а потому они способствовали распространению пламени. В завязавшейся потасовке, среди рычащего огня, их часть погибла, но большинство придворных они все-таки перебили. В итоге обезумевшая толпа ринулась прочь по коридорам, где их и настиг огненный поток, посланный Хоортанаром вслед. Все те, кто не додумались спрятаться в комнатах и понадеялись быстро добраться до сада — погибли.

— Я хотел бежать в сторону коронного дома, чтобы помочь королю! — кричал Дзаба. — Это нас и спасло — огненный шторм ушел в другую сторону. Однако… Однако к башне короля пошли и остальные маги. Все, кроме этой крысы Хоортанара, который вместе со своими грязнословами стал добивать наших. Ох, я найду всех его дочерей, найду его жену… Именем Фойреса, неужели все маги были на стороне Абесибо? Это невозможно!

— Несогласных убили в Ученом Приюте на консилиуме. Поэтому и устроили собрание перед пиром.

— Очень хитро! — ругался Дзаба, откашливаясь от дыма. — Нам надо уходить. И где достопочтенный? Вы шли за ним! Где он, выведен наружу?

— Я выходил в сад освежиться. Старик оставался в комнатах. Я сам думал, что он здесь, — перекрикивал огонь Юлиан.

И он огляделся среди трупов, чтобы найти Иллу Ралмантона. Но нет, ни у одного мертвеца, даже обгоревшего, не было столь роскошной мантии, что возлежала в эту роковую ночь на плечах советника. Или он покоится мертвецом в других залах?

— Черт возьми. Так он внутри? — спросил Дзаба.

— Да!

— О Фойрес! Я буду надеяться, что он жив… А пока… Пока нужно найти нашу принцессу Бадбу! Они должны быть в Коронном доме! Они рано покинули пир. Они должны были успеть уйти.

Меж тем дым уже густо заволок зал, и Дзаба шатался и качался. Красивое его лицо было обожжено с левой стороны, а одежда тлела. Мастриец сбил рождающиеся языки пламени на подоле мантии, а потом и вовсе скинул ее, открыв взору кольчугу.

— Вам нельзя идти в Коронный дом, там Абесибо! И туда ушли все маги! — крикнул Юлиан.

— А что делать?

— Скоро прибудет гвардия!

— Гвардия… А что если они не успеют? Если план Абесибо удастся, мое королевство будет похоронено, но не воскреснет. Не воскреснет, как Анка, из пепла… Надо спасти… и достопочтенного, и королевскую семью…

И Юлиан увидел, что в воспаленных из-за дыма глазах Дзабанайи стоят слезы поражения. Он рассмотрел его, рассмотрел других уставших мастрийцев, покрытых ожогами, как ранее они были покрыты золотом. Некоторые выглядели очень плохо. Даже если они и доберутся до архимага, то полягут за мгновение. Их нельзя было отпускать, поэтому пришлось пойти на обман.

Юлиан сказал:

— Вы там тоже ничего не сделаете вшестером! Вам всем нужно уйти, Дзаба! Будь благоразумнее! Идите в сад, там сбор! А здесь… Здесь густой дым, которого все больше. Вы не дойдете до Древесного зала! Лучше найдите еще выживших по дороге, способных держать меч! Со звоном колоколов мы вернемся, а дым к тому моменту может развеяться!

— Нет-нет… — уперто закачал головой мастриец. — Умрет принцесса — умрет Нор'Мастри!

— Тебе не спасти принцессу в таком состоянии. Черт тебя возьми, Дзаба, будет больше толка, если ты соберешь людей в саду в атаку, чем умрешь здесь, не дойдя!

Дзаба склонился почти к самой земле, не переставая кашлять. Дышать в зале уже было невозможно. Над головами стояла черная завеса дыма, которая с каждой минутой опускалась все ниже — тлели огромные гобелены, простирающиеся от потолка к полу, тлело золото, вплетенное в них. Где-то в густой завесе послышался грохот — это один гобелен, крепления которого обгорели, рухнул, похоронив под тяжелой тканью несколько столов.

— Хорошо! — отозвался посол, пересилив свой порыв. — Ты прав. Пойдем… Пойдем в сад, да побыстрее! Соберем всех, кто там!

И Юлиан повел за собой мастрийцев, которые схватились друг за друга, будучи совсем слепыми в этой удушающей тьме. Кто-то едва не терял сознание. Дзабанайе было хуже всех — именно он первым прыгнул в сторону одного из магов, которые попытались распространить огонь, и именно по нему тогда полоснуло пламенем, как плетью.

Юлиану тоже было очень тяжело дышать, но, к его удивлению, он чувствовал, как непрестанно колотится его сердце, чувствовал движения дара — тело боролось, не позволяя упасть в обморок. И он понимал, что не окажись рядом с мастрийцами, они, вероятнее всего, без проводника задохнулись бы в попытке пройти по коридорам, и не важно куда: к древесному залу или к саду.

Он вел за собой вереницу, попутно осматривая убитых — нет ли среди них Иллы?

В конце концов они медленно вышли по уже тихим коридорам, полным дыма, туда, откуда Юлиан попал во дворец. Двери многих были распахнуты — все выжившие, не в силах отпереть оплавленную дверь, догадались перелезть через окна.

— Туда… Туда, через окно!

В саду он уже слышал голоса; голоса, однако, испуганные. Чуть погодя Дзабу уже бережно опускали на землю в тот миг, когда он потерял сознание от боли. Кто-то из мастрийцев побежал искать лекаря, ну а Юлиан вернулся в дымные коридоры. Там дым уже стоял почти монолитной стеной, от пола до потолка.

* * *

Где же Илла? Неужели еще в том кабинете? Снова дойдя до развилки, Юлиан пошел уже прямо по коридору, полному черного дыма. Все вокруг горело и тлело, а густой едкий дым обволакивал, щипал глаза и не давал глубоко вдохнуть. Он закашлялся, уткнулся носом в рукав, ибо шаперон уже где-то потерял, и, качаясь, подошел к двери. Затем дернул ручку — заперто изнутри. Тогда он налег плечом, и дверь, треснув, распахнулась, ударившись о стену.

Тут же позади Юлиана из дыма родилась неясная фигура, но он успел перехватить руку Латхуса с кинжалом.

— Достопочтенный! — позвал он.

— Стой, Латхус, — отдал приказ советник.

Латхус исчез во всполохах тумана и появился уже рядом с хозяином. Его хозяин сидел тут же, в кресле у распахнутого настежь окна, и мрачно смотрел на вошедшего.

Илла Ралмантон был цел и невредим, но дышал тяжело, хватался костлявыми пальцами за чахлую грудь и все не мог насытиться свежими порывами воздуха, залетающими в окно. Юлиан увидел подложенные под дверь гардины, сорванные наемником, чтобы предотвратить распространение дыма, но дым все равно продолжал расползаться через верхние щели, медленно наполняя комнату.

— Вам опасно здесь оставаться, — заметил Юлиан.

— И что ты предлагаешь? — спросил насмешливо советник. — Пойти туда, в коридоры, где я умру от заклинания или кинжала? Увы, Абесибо решил пойти на крайние меры…

Илла Ралмантон подпер устало лоб ладонью, растеряв ту недолгую самоуверенность, маску которой надел на себя.

— Нужно уходить, достопочтенный. Вы можете и не умереть от заклинания или кинжала, но дым точно убьет вас, и без того слабого и больного.

И Юлиан подбежал к окну и выглянул вниз с четвертого этажа. Там, на площадке перед дворцом, завязался бой между магами и гвардией, и, похоже, что маги пока брали вверх и сдерживали натиск. Спускаться нельзя — их тут же убьют изменщики.

Тогда он заходил быстрым шагом по комнате, пока за ним зорко наблюдали Илла и его наемник Латхус.

— А где Тамар, достопочтенный?

— Я отправил его в Коронный дом.

— Что он сделает один?

— А что ты сделаешь там, если предлагаешь покинуть безопасные комнаты? — иронично заметил Илла.

— Я выведу вас в сад, там нет магов, потому что они все собрались на штурм Коронного дома. Достопочтенный, пойдемте, верьте мне, вам здесь лучше не станет, и вы, в конце концов, задохнетесь.

Илла размышлял, и взгляд его, тяжелый и пронзительный, бродил по облику Юлиана. Тот явился без единого ожога на теле, явился с ясным взором и свободно дыщашим, здоровым, крепким телом; не чувствовалось в нем ни капли усталости, будто и не бегал он четверть часа по огненному дворцу, не боролся с магами и не пробирался сквозь дым. Наконец, советник с трудом поднялся из кресла, взялся за свою любимую трость и опасливо ступил в плотную завесу дыма. Латхус шел сзади, чтобы прикрыть.

Юлиан полагал, что выведет Иллу Ралмантона в сад и снова вернется, однако не успели они втроем пройти в нужную сторону и полсотни васо, как сверху что-то треснуло. Чуть погодя треск повторился, уже четче.

— Стойте! Назад, назад! — крикнул Юлиан.

Схватив старика, он быстро увлек его назад по коридору. Сверху тут же упала полыхающая потолочная балка, преградив путь. Перед ними поднялась завеса пламени в полный рост, а от него в стороны рассыпался сноп искр, тут же спалил Илле брови. Вдохнув обжигающий воздух, тот отшатнулся, чувствуя, как тлеют остатки его волос, как загорелся на нем шаперон. Однако где-то вверху продолжало трещать, все громче и громче.

— Назад!

И, слыша, как грозятся рухнуть из черной завесы еще балки, Юлиан схватил старика, который истошно кашлял, стащил с того пламенеющий шаперон, закинул его самого на плечо и побежал прочь. Сзади с оглушающим треском упала еще одна деревянная балка, и языки пламени поползли по коридору. Пути в сад не было — только через Древесный зал.

— Опусти меня, — захрипел недовольно Илла, брыкаясь. — Опусти! Я тебе приказываю! Я не девица, чтоб меня на плечо кидать!

— Как спасемся, так и отпущу.

И Илла смирился, и лишь глухо и болезненно вскрикивал, когда его чахлая плоть подпрыгивала на плече северянина. Рядом с ними молчаливо двигался Латхус, то пропадая из вида, то являясь уже с другого бока.

Видя, что им всем приходится тяжко, а старик того гляди, так и вовсе потеряет сознание и умрет из-за дыма, Юлиан пустился со всех ног прочь. Он бежал и бежал сквозь дым, чувствуя, как огонь обгладывает его шаровары, как ползет по спине, где его уже сбивал испуганный старик. Чувствовал, как кровь бурлит в нем и движется, исцеляя и не давая упасть в обморок. Как катится градом пот, застилая глаза и слепя; приходилось вытирать его обугленным рукавом. Где-то сзади грохнуло, и задеревеневший из-за напряжения старейшина уже приготовился скакнуть от очередной падающей балки, но оказалось, что то выпала из пальцев Иллы Ралмантона его любимая трость.

Огонь лизал дворец, огонь гудел, а Юлиан все бежал и бежал, и больше никто не попадался ему по пути: ни мертвецы, ни живые. Ему казалось, что он бежит уже так вечность, хотя на деле его рывок по коридорам не продолжался дольше пары минут.

Однако дым все-таки стал редеть.

Наконец, вдали показалась лестница, а за ней — очертания Черного платана, и Юлиан выбежал в Древесный зал, поражающий своим простором. Здесь можно было дышать. Оглядевшись и смахивая свободной рукой, которая не держала советника, пот со лба, он облегченно вздохнул — в зале никого не было. Похоже, что бои сместились ближе к переходу в Коронный дом. Однако на улице, за высокими дверями, шумели; продолжались попытки взять дворец штурмом.

— Дверь заперта… Также приплавлена… Как и та в сад, — сказал, силясь отдышаться, Юлиан.

— Туда и так нельзя… за ней бои, — отозвался слабо Илла с плеча. — Уходи в башню Ученого Приюта. Там никого не будет… Но оттуда через окна попадем в сад.

Но не успели они оба договориться, каким путем покинуть дворец, как вдруг в одном из переходов показался человек в пышной мантии. Юлиан сразу же его узнал. Спина его напряглась, а рука упала на эфес сабли. Однако когда следом явилась огромная свита, состоящая не только из магов, но и из гвардии, он вздрогнул. Много, их слишком много — больше пяти десятков.

Не сразу Абесибо Наур различил на фоне дыма три темные от копоти фигуры, тем более огромное дерево в середине зала наполовину скрывало их своим стволом. Но когда пригляделся к несчастным, явившимся из пекла, лицо его озарила улыбка.

— Илла! — крикнул он довольно, и голос его был ясным и чистым. — Как же ты вовремя подоспел!

Илла, повиснув на плече безвольной куклой, приподнялся, обернулся и грязно выругался. Юлиан же продолжал смотреть на архимага. Сможет ли он пробиться к нему сквозь охрану? Бросить старика и напасть, попытаться убить ближайшие ряды охраны, в котором были и воины. Но тогда старик гарантированно умрет. Умереть может и сам Юлиан.

Скрепя сердце, он принял решение. Повернув влево, он побежал что есть силы с ношей на плече к башне Ученого Приюта.

Абесибо нахмурился. Он перевел взгляд с прытко убегающих несчастных на коридор в Коронный дом и задумался. Затем качнул сам себе головой. Как бы ему ни хотелось самолично расправиться с Иллой Ралмантоном и этим ноэльским выродком, сейчас было не до них. Его первостепенная цель — король и его семейство.

Поэтому он лишь отдал приказ:

— Эркьер, возьми отряд и убей их. Нет, не магов, магов ни в коем случае не отправляй, там невосприимчивый к магии вампир. Тем более они мне нужны на атаке перехода. Отправь только воинов!

За беглецами, исчезнувшими в проходе в башню Ученого Приюта, которая тоже горела, но горела не так яростно и сильно, как Ратуша, кинулись с два десятка снаряженных мечами гвардейцев. Проводив их всех взглядом, Абесибо осмотрел запечатанные главные двери, прислушался к шуму борьбы снаружи и исчез по направлению к Коронному Дому, где его ждало главное дело его жизни — выяснение истины.

Меж тем Юлиан бежал на длинных ногах по коридорам, неся на себе чахлое тело советника. Дыма здесь почти не было, а пламя, выпущенное во время бойни на консилиуме, судя по всему, не смогло разгореться в сильный пожар. Мимо мелькнули залы алхимиков, куда веномансеры сносили алхимические ингредиенты для изготовления по грамотам лекарств, ядов, противоядий.

— Я ни разу не заходил за комнаты алхимиков! Куда бежать? — спросил быстро Юлиан, смахнув пот рукавом и остановившись на перепутье.

Илла поднял голову и осмотрелся.

— Правее, вдоль стены…

— Куда выведет этот коридор?

— Должен к комнатам, выходящим окнами в сад… Латхус, Латхус!

Старик, хрипя и кашляя, подозвал к себе телохранителя, а тот поравнялся с ним.

— Когда подмога придет?

— Скоро, хозяин. Гвардия начала брать вверх… Тамар приведет их… сюда, — отозвался бледный Латхус, который пережил прогулку по дымным коридорам хуже всех, ибо он был человеком.

— А король?

— Еще… еще не знаю.

Юлиан удивился, откуда Латхус знал такую информацию, но смолчал. Сзади, за поворотом, гремело доспехами преследование. Среди преследователей были и оборотни, а потому надежды, что они потеряют след, не оставалось. Наконец, показался долгожданный поворот, за которым должен был по уверениям старика открыться коридор к спальням с окнами. Но вместо этого Юлиан попал в тупик. Глухие стены. Тогда он надавил плечом на ближайшую дверь и тут тоже увидел лишь кладовую без окон, тускло освещенную сильфовским фонарем.

— Я ошибся, — подтвердил глухим голосом Илла.

— В качестве проводника вы смотритесь гораздо хуже, нежели в интригах, — угрюмо заметил Юлиан.

— Опусти меня. Опусти… Мне плохо…

Советника отпустили, и он зашатался, попытался опереться на привычную трость, которой не оказалось под боком. Тогда Латхус отвел своего хозяина вглубь кладовой и усадил его, немощного и изможденного, между сундуками с чародейскими мантиями и тюками с перчатками.

Из коридора доносился шум, их искали.

— Ищите, ищите! Голову консула!

— Убить!

Илла побледнел, осунулся и выглянул из-за обитого железом сундука, ухватился за него тощими пальцами, усыпанными богато перстнями.

— Когда Латхус, когда?

— Скоро, хозяин… Гвардия подошла к дверям. Они вскрывают их.

— А что с королевской семьей?

— Они пока живы, в храме.

— Быстрее бы, быстрее…

Юлиан, услышав топот, снял с пояса саблю. Латхус, качаясь от отравления дымом, тоже обнажил свой клинок и встал рядом. Они встретились взглядами, и во взоре наемника не было ни тени страха — только рыбья безмозглая пустота.

Первым в комнату, открыв дверь, ввалился высокий оборотень в кольчуге и шлеме. Свистнул клинок, и воин, хрипя, завалился на бок. Второй был уже осмотрительнее и успел укрыться от удара щитом, но Латхус появился из молочного тумана сзади, нанес быстрый удар и растворился, снова исчезнув. И исчез вовремя, ибо воздух тут же рассек меч; задержись за спиной врага хоть на секунду, Латхус бы погиб. Хотя жить ему и так недолго, думал Юлиан, рассматривая, как тот исходит кровавой пеной.

В дверь завалилась ватага воинов, и Юлиан, учуяв запах, успел увернуться от прыжка обращенного волка. Тот зарычал, оскалился и прыгнул снова. Клинок заиграл в полутьме, на которую рассчитывал северянин, и пропорол бок зверю, однако тот успел навалиться всей тушей. Юлиан рухнул, почувствовал вкус железа во рту и тут же снова подскочил на ноги, чувствуя толчки крови из груди. Где-то сбоку вскрикнул Латхус, когда его плечо пронзил клинок. Юлиан пришел на помощь головорезу, и тот лишь чудом успел ускользнуть от еще одного нападающего.

Илла сидел в углу и глядел из-за сундука. Руки его дрожали то ли от страха, то ли в припадке слабости, однако глаза зорко и холодно следили за тем, как его спаситель, получив очередную рану, подскочил и как ни в чем не бывало снова напал на врагов. Юлиан рассек одного, ускользнул от лезвия второго и отшвырнул его, пока пытался парировать третьего. Его ранили в брюхо, и острая вспышка боли полоснула сознание, однако Юлиан от этого лишь рассвирепел и разрубил противника до пола. Где-то рядом крикнул Латхус, когда на него прыгнул волк, однако он успел вовремя раствориться в воздухе и появиться уже в другом месте.

Они бились вдвоем, пока часть нападавших не развернулась и не сбежала, ибо на этом их преданность архимагу истончилась и закончилась. Увидев, что атака исчерпала себя, Юлиан зашатался и попытался найти опору.

Стоило далекому топоту стихнуть, как в этой резко наступившей тишине прозвучал такой же тихий, но неумолимо жестокий голос.

— Латхус…

Латхус появился за спиной у шатающегося Юлиана с обнаженным кинжалом, готовый нанести внезапно-подлый удар. Однако его уже встретило подставленное лезвие. Оно вспороло живот, и наемник, удивленный от скорости своей жертвы, всхрипел, дернулся и упал на пол.

Он попытался было схватиться за медальон-артефакт, что висел у него на шее и должен был охватить тело умирающего огнем, дабы скрыть его тайну, но Юлиан сделал это быстрее. Медальон отлетел к стене, звонко ударился об нее и загорелся, а Латхус остался лежать тут же, в луже крови, что натекала из-под него.

— Латхус! — прохрипел испуганно Илла, однако его наемник лишь продолжил беззвучно дергаться в агонии смерти.

Илла вздрогнул. Юлиан усмехнулся и посмотрел на него, а старик попытался забиться дальше в тюки, будто бы это спасло его. Он полз, полз назад, пока не уткнулся мокрой от пота спиной в мешки с перчатками. Там он сжался в ком. Платье его задралось, обнажив худые, как у скелета, ноги.

Юлиан усмехнулся, отворачивая ворот рубахи наемника.

— Так вот она — ваша плата за спасение, советник?

— Это ошибка.

— Ошибка? Верно, ошибкой было и то, что вы меня якобы случайно заставили зайти в этот тупик? В тупик, где никто не узнал бы о моей смерти. Или то, что Латхус намеренно прятался в бою за моей спиной, чтобы меня ранили сильнее, чем его? Ведь смертельный удар удобнее нанести раненому зверю, нежели здоровому.

Илла ничего не ответил.

Юлиан прервал разглядывание изможденного, покрытого копотью советника, ради которого он так рисковал жизнью, как выяснилось зря, и обратил свой взор уже на мертвого Латхуса. Он отвернул до конца ворот у его шеи, подтянул к себе и вцепился зубами чуть ниже подбородка. Пока его ярко-синие глаза застлала чернота, мыслями он бродил по воспоминаниям Латхуса. Он видел, как тот ребенком тренировался в отдаленных пещерах, видел все его взросление, видел служение могущественному существу, что звалось испокон веков Раумом.

У Латхуса не было ни мыслей, ни чувств — только механическое запоминание движений и те новости, которые он рассказывал советнику. А рассказывал он советнику все, что касалось даже самых дальних уголков мир. Он рассказывал ему о слухах, о событиях, которые только-только произошли. Но мыслей… Мыслей у него в голове этих не было, потому что был Латхус не живым человеком, а тряпичной куклой.

— Конечно, конечно же, — шептал Юлиан изумленно. — Как я сразу не догадался, зачем наемники Раум носят сжигающие артефакты. Чтобы скрыть настоящего хозяина тела.

Юлиан опустил мертвое тело на гранитный пол, залитый кровью, и еще раз рассмотрел его рыбий взор, бледную кожу и полуоткрытый рот. Не обращая на советника внимания, он торопливо освободил обгоревшего наемника от одежды. Увидел вспученный буграми живот, туго перетянутый бинтами. Затем схватился за кинжал, памятуя, что в любой момент может нагрянуть идущая на выручку гвардия, и вспорол Латхусу живот. Вспорол снизу вверх, от пупа до грудины. Кишки наемника тут же вывернуло наружу, будто им и так было тесно в брюшине до этого момента.

Юлиан раздвинул их, нырнул рукой внутрь разрезанного брюха и стал щупать. Пока не почувствовал, как под его пальцами вдруг что-то зашевелилось. Он схватил это, потянул на себя, однако это нечто ворочалось, выскальзывало и всячески противилось, походя на рыбу, которую пытаются достать голыми руками из горной реки.

Он снова потянул на себя. На свет из брюха Латхуса показалось нечто белесое. Однако оно так крепко вросло в тело носителя, что Юлиану снова пришлось использовать кинжал — чтобы отделить его. Он тянул и тянул червя, разрезал его, и по пальцам у него текла густая слизь, в которой тот купался в брюхе, как та же самая рыба в воде.

Червь был длинным, белесым, однако в некоторых местах почти прозрачным, со множеством отростков. Тело его изгибалось в предсмертных судорогах, и, как бы Юлиан ни силился отыскать голову или нечто похожее на нее, он не смог. Рассмотрев сотрапезника, он пришел ко мнению, что голова червя, вероятно, не здесь, в брюхе, а подле головы самого Латхуса, ибо уж очень вытянутым он был.

— Сотрапезники… Вицеллий рассказывал мне о них. Это обыкновенные черви-паразиты, оплетающие хозяина изнутри, как паук — паутину. Однако они всего лишь повторяют последние действия хозяина и к развитию личности не приспособлены. Но кто бы мог подумать, что над низшими паразитами может довлеть нечто более развитое, что они, подобно вурдалакам, могут быть соединены мысленно с хозяином, исполняя его волю? Вот ваша власть, достопочтенный, правда же?

Впрочем, вопрос остался без ответа. Илла настойчиво молчал, лишь свербел Юлиана яростным взглядом, однако сделать ничего не мог — он чувствовал, как силы покинули его, и теперь лежал на тюках, ослабший.

Где-то в коридорах раздался шум. Юлиан, опасаясь гвардии, которая могла в любой момент явиться вместе с Тамаром, поднялся. Он отер склизкие руки об остатки своего костюма. Затем посмотрел на своего покровителя, ставшего ему врагом, и торопливо вышел.

Кровь сочилась из его ран, а дыхание будто стало останавливаться, отчего он стал судорожно вздрагивать. Нужно было найти место отдохнуть — дар требовал тишины.

Дойдя до развилки, он свернул в другую сторону и медленно дошел до комнаты Ученого Приюта, выходящей окнами на сад. Там он открыл дверь и пошел, качающийся, к окну. Распахнул его. И хотя где-то слева трещал огнем дворец, ибо пламя яростно пожирало башню Ратуши, в этой части сада было тихо.

* * *

Солнце показалось на востоке и осветило едва слабым лучом башню Ученого Приюта. Юлиан взглянул на серый рассвет и с трудом улыбнулся — ночь страха закончилась. Право же, он хотел отомстить Абесибо, желал всем сердцем. Но сейчас он устал… Душа его устала от лжи, подлогов и предательств, а тело — от того нечеловеческого усилия, которое он совершил.

В окно ворвался свежий морозный ветер, приласкал обсыпанное сажей лицо. Юлиан занес ногу в окно, чтобы вылезти и пойти к реке. И пусть издалека доносились голоса тех, кто спасся от огненного шторма, но ему было плевать. Он пройдет через сад к Вериатели — и никто его не остановит.

Он не увидел, как у него за спиной вдруг появилась из пелены фигура с удивительными голубыми глазами. Как взмахнул клинок, блеснув в наступающем рассвете. Резкая, невыносимая вспышка боли пронзила Юлиана. Сначала ему показалось, что он ослеп. Потом его вдруг схватила черная тьма, и он потерял чувство пространства и времени. Пустота поглотила его сознание.

Голова его скатилась с плеч и упала наземь. Глаза его, покрытые копотью, распахнулись еще шире, и Горрон де Донталь, видя смерть молодого старейшины, смерть первую, жуткую, улыбнулся с печалью во взоре. Он склонился над обезглавленным телом. Затем коснулся пальцами ручьев тягучей крови, запустил их себе в рот, посмаковал воспоминания.

— Умирать в первый раз — всегда отвратительно, Юлиан. Мы хоть и бессмертны, но это не значит, что страдания от смерти и пустоты нам неведомы. Сочувствую вам, хотя я и постарался это сделать быстро, — медленно сказал Горрон, с печалью разглядывая судороги тела. — Право же, я хотел поступить по велению души и дать вам шанс уйти. Все-таки вы второй в очереди, и, получись у них с Генри, за которого они сейчас возьмутся, за вами бы никто не стал гоняться. Но вы сами избрали свой путь, а потому и я изберу путь договоренности. Ох, Филипп, Филипп. Что же сейчас начнется… Но они не получат все, и полной победы я им не отдам, а посему, Мариэльд, условия поменялись.

Горрон нащупал на запястье мертвеца браслет. Второй взмах — и от тела отделилась рука. Тело содрогнулось, и воздух пронзил звон рассыпающегося браслета, вместе с которым из обезглавленного трупа засочилась черная кровь, оскверняя воздух вокруг запахом гнили.

Горрон с интересом присел, рассмотрел черную кровь, что свернулась у трупа, затем коснулся своей головы, в которой зазвенело. Да, все старейшины это почувствовали. Началось!

* * *

Абесибо шел по залам, оставляя за собой следы от тянущейся крови. Кровь так густо облепила стены и пол, а трупов было так много, что, казалось, будто идет архимаг по пожарищу. В коридорах стояла тишина. Двери всех спален и кабинетов были распахнуты — их предварительно проверили, нашли всех прячущихся и без жалости убили.

Архимаг повернул голову влево, разглядел сквозь разбитое из-за арбалетного болта стекло Висельную площадь. Оттуда доносились истошные вопли, окрики заклинаний, лязг оружия. Гвардия была почти на подступе ко дворцу, но они опоздали. Абесибо ненадолго задержал взгляд на виселице, которая виднелась за окном, вспомнил череду повешений и пыток его родни. Затем усмехнулся и пошел дальше.

Холодным, решительным взглядом он рассматривал трупы: тех, кто недавно служил ему, тех, для кого он был символом могущества Элейгии. Перед входом в храм лежали несколько защитников короля, которые пали последними. Их мертвые взоры, сожженных, изрубленных, устремились к тому, кто их предал, но Абесибо скользил по ним с безразличием. Лишь на толстом теле Габелия он ненадолго остановил свой взгляд, с омерзением рассматривая его выпученные глаза, приоткрытый рот и обугленную бороду. Тут же вспомнился Илла Ралмантон. Впрочем, сейчас было не этого парчового скелета, который без своих хозяев не стоил и одного сетта.

— Вам еще нужна помощь, достопочтенный? — спросил один чародей по имени Эйстера.

— Нет. Все уже сделано.

— А что делать нам?

— Уходите порталами.

— Но… порталы не работают. Что-то мешает…

— Тогда выбирайтесь за пределы действия защитных камней и уходите в Эгус там, — усмехнулся Архимаг.

Все как один побледнели, понимая, что их бросили на произвол судьбы. Обещанные власть и богатство были там, в Эгусе, но отчего-то не работали в башне Коронного дома ни рассеивающие камни, которые так и не смогли обрушить стену, ни порталы, которые были заготовлены для побега. Маги открыли рот для скромных возмущений, но Архимаг уже отворил дверь храма и исчез в его черноте.

Абесибо Наур шел по ковровой дорожке, мягко ступая по ней окровавленными туфлями с позолотой. К этому дню он надел на себя лучшие доспехи, платье, шаперон. На поясе его спал усыпанный драгоценностями клинок, который, впрочем, был более церемониальным, ибо сам архимаг являл из себя оружие куда более грозное.

И вон он, уверенный, шагнул в полутьму храма, улыбаясь. Все защитники были мертвы. В глубинах темной комнаты, окна которой были завешены расписными шелком гобеленами, сидел на лавке в первом ряду слепой король, а рядом с ним — Наурика. Наурика молилась праотцам: статуям в человеческий рост, среди которых выше всех стоял Прафиал — мудрый старец с короной. Рядом с королевой сидели все ее дети и маленькая Бадба. Принцесса прижималась к Флариэлю и плакала.

Королева подняла красные глаза вверх, встретилась взглядом с насмешливым взором чародея и ненавистно выдавила из себя.

— Ты давал клятву, ты клялся, Абесибо! А скольких ты убил, кто клялся тебе!

— Что поделать, ваше Величество, — спокойно отозвался маг. — Элейгия пошла войной на те земли, где я родился, и выбрала путь падения. А ведь могла бы возвыситься…

Король остался безмолвен; с его губ не слетело ни слова молитвы, а лицо его скрывал шелковый платок, тянущийся из-под короны.

— Оставь нас, Наурика, ненадолго. Оставьте все. Я хочу поговорить с моим архимагом, — прошептал он.

Абесибо спокойно смотрел, как рыдающая королевская семья встала и, боясь даже шелохнуться лишний раз, удалилась в маленькую молельню, из которой не было выхода. Архимаг это знал, поэтому не препятствовал — победа была у него в руках, а защитников более не осталось. Захоти он убить всех вокруг себя — ему лишь слово шепнуть.

Он присел рядом на деревянную скамью, касаясь мантии короля рукой. Однако тот все еще продолжал смотреть в пустоту, апатичный и вялый. Тогда, улыбаясь, архимаг снял корону с осунувшегося Морнелия Слепого, положил ее на лавку, затем убрал с его лица алый шелковый платок и посмотрел покровительственно на белые, мертвые глаза, на низкий лоб и крючковатый подбородок — черту всех Молиусов. Тонкие пряди лезли королю в рот, но тот даже не удосужился убрать их, продолжая смоктать.

— Ну что же, ваше величество, я удивлен вашим спокойствием, — произнес архимаг с усмешкой.

— Судьба, Абесибо… От нее не уйти.

— Рад, что вы понимаете это. В вас чувствуется покорность. Это требует величия духа.

Морнелий лишь криво улыбнулся, продолжая смотреть в направлении статуй Праотцов.

— Что же ты будешь делать дальше, Абесибо? — спросил он.

— Вернусь к семье.

— Где твоя семья? Уже в Эгусе?

— Конечно, ваше величество. Этой ночью они порталом отбыли в Апельсиновый сад и спустя неделю будут в Нор'Алтеле, — улыбнулся мягко Абесибо. — Я не чувствую в вас гнева, но вы, должно быть, мудрее, чем я думал. Были бы другими обстоятельства — вы остались бы живы, но к сожалению, выхода нет. Элейгии, увы, осталось немного; я любил ее, как отца и мать, но рано или поздно все могучие королевства, будь то южный Норр в песках, или Гагатовые земли, рассыпаются. Настал черед угаснуть и роду Молиусов. Да, вы правильно заметили, ваше величество, что от судьбы не уйти.

— Когда я говорил о судьбе, Абесибо, я имел в виду не себя, а тебя…

— Почему же? Или вы считаете, что судьба неприкосновенна к вам? Уж не от этого ли, что вы возомнили себя зерном Прафиала, носителем божественной сущности? Тогда я хочу разочаровать вас, ваше величество. Я изучал вас и весь ваш род, начиная от Морнелия Основателя; и результаты моих исследований неутешительны.

— И что же ты узнал?

— Род истинных Молиусов уже давно мертв — он многократно прерывался. В 1117 году в битве под Байвовским холмом последнего короля из того великого рода зарезали, а генерал Райвофель объявил себя следующим Молиусом, однако усыновленным. И даже если Райвофель действительно был бастардом короля, как он себя называл, то и тогда в 1136 году один из советников, чье настоящее имя утеряно, уроженец древнего Норра, задушил Райвофеля и всех его детей. И тоже объявил себя Молиусом, хотя Молиусом он точно не мог быть. И это лишь два случая из задокументированной истории. Только два, ваше величество, а ведь их на деле десятки…

Архимаг улыбнулся и откинулся на лавке, поправляя кольчугу.

— И даже это в свое время не приуменьшило моего почтения к вашему роду, ваше величество. Знаете, я тогда отчаянно искал доказательства вашей избранности, потому что искренне верил, что служу достойному королю. Во время попытки излечения ваших глаз я множество раз прощупывал вас магическими заклинаниями, надеясь обнаружить хотя бы намек на священное зерно Прафиала, хотя бы толику той душевной силы, которой якобы обладали Праотцы. Я следил за каждым вашим словом или действием на протяжении больше трех десятилетий.

— Ну и что же? Ты открыл какой-нибудь секрет, Абесибо? — апатично спросил король.

— Да, я узнал ваш секрет, ваше величество. Но сей секрет печален. Вы несете в себе никак не зерно Прафиала, а скорее зерно уродства из-за череды кровосмешений. Вся ваша власть зиждется на слепой вере народа. Однако времена меняются — и пора уступать трон тому, кто более силен и приспособлен к этому миру. Тем более, моя честь требует возмездия.

— Честь? — Морнелий глухо рассмеялся, трясясь всем телом. — О какой чести ты говоришь? Не прикрывайся ей, Абесибо, ты — делец, которого купили. И ты подкупил таких же дельцов. Но я искренне благодарен тебе.

Абесибо вздернул брови и лукаво улыбнулся.

— За что же вы мне благодарны?

— Ты своим бунтом избавил меня от той гнили, что наводнила дворец. Твоими трудами стали свободны земли. Они из-за смерти знати вернулись под корону, и ими я куплю прибывшую из Мастри аристократию, и заслугой твоего предательства мне не придется делить один титул архимага между тобой и Гусаабом.

И король вдруг повернул свой отрешенный лик в сторону архимага и криво улыбнулся, а его белые глаза уставились на чародея.

— Ты — глупец, Абесибо, очередной на моем веку глупец, которого погубили жадность и честолюбие. Глупец, который сделал то, что от него требовалось — предал. Не ты первый и не ты последний бил в спину своему королю, считая, что власть дается не свыше, а наиболее сильному. Ваше человеческое племя склонно к измене, как склонны к полету птицы.

— Вы так самоуверенно заговорили.

— Зачем же мне теперь скрываться? Ты — уже мертвец, Абесибо. Твоя душа и плоть умерли в тот день, когда в твоем уме созрели мысли, будто бы мир зиждется на вечных поисках силы.

— И что же вы, ваше величество, сделаете теперь? — улыбнулся натянуто Абесибо.

Не дожидаясь ответа и следуя на опережение, он вдруг зашипел острые слова на Хор'Афе, чтобы сжечь короля сорвавшейся с кончиков пальцев молнией. Но слова не произвели никакого эффекта, а воздух вокруг Абесибо сгустился, опутал липкой сетью. С тихим звоном лопнула гроздь амулетов на его груди, чтобы тут же осыпаться у ног крошкой.

Морнелий улыбнулся криво, гадко. Абесибо сделался бледным. Он попытался подорваться, но тело его вдруг обмякло, а язык стал заплетаться. Архимаг завалился на спинку молельной скамейки, чувствуя полную беспомощность. Впрочем, он сопротивлялся, боролся; Абесибо Наур, рожденный в Апельсиновом саду и достигший величия, был не из тех, кто сдается просто так! А потому он смотрел в белые глаза Морнелия, как смотрят в глазу лютого врага, и собрал все душевные силы, что были у него, чтобы сбросить чары. Он тужился вернуть себе власть над своим же телом. Он смотрел в пустые глаза короля, белые, как молоко, и увидел вдруг, как свернулась в них искра, которая разгорелась в безудержное пламя.

Все было бесполезно. Язык, руки и ноги архимага онемели и были ему более неподвластны. Абесибо смог выдавить из себя лишь измученный стон, в то время как на лице Морнелия не было видно ни следа усилий — король улыбался.

— Помнишь, Абесибо, — прошептал он, — как ты, будучи маленьким мальчиком из знатной семьи, встретил среди апельсиновых деревьев незнакомца? Помнишь свое желание, которое ты ему загадал, посчитав незнакомца за джинна? Ты хотел стать великим магом, чтобы тебя помнил весь Юг. Тогда мой брат, Харинф Повелитель Бурь, сжалился над тобой, ибо ты носил большую силу. Твоей дланью я должен был забрать Нор'Алтел, и тебе было суждено вознести Элейгию. Но я всегда исполняю желания, поэтому еще дам тебе шанс вознести ее… Но вознесешь ты Элейгию своим предательством. И юг запомнит тебя, как Абесибо Изменника, как Абесибо Полоумного, и ополчится не только против тебя, но и против Эгуса. Благодаря твоей выходке я смогу ввести законы, контролирующие магию и смогу поставить статую любимому брату Фойресу, пусть и вопреки его желанию. А сам Эгус же устрашится, ибо в твоей памяти он увидит безумие, он увидит, как ты сошел с ума в храме Прафиала, когда попробовал коснуться священной семьи.

Абесибо силился что-то сказать, но не мог. Тут вдруг его будто бы силой подкинуло, и ноги его сами по себе встали со скамьи. Король криво улыбнулся.

— Так иди же, Абесибо, и стань для Нор'Эгуса символом победы Элейгии. Ты будешь жить, пока Эгус не падет. Иди к своей семье. Боги присмотрят за тобой…

И руки архимага, вопреки его воле, достали из кармана заготовленный портальный артефакт и стали водить им. Чужое сознание шептало за него заклинание, и как ни кричал внутри Абесибо, он не мог управлять своим телом.

Портал вспыхнул ярким светом. Архимаг пропал в нем, ибо вели его ноги, и не мог он больше повелевать ими.

* * *

В ночи, освещаемой сильфовскими огнями, в небольшом городе Апельсиновый сад стоял дом. Там ночевала большая семья Науров, пока направлялась во дворец Эгуса. И когда отец явился посреди слепящего проема, все поднялись, ибо и так никто не спал, кроме одного младенца.

Абесибо сначала криво ухмыльнулся, а затем, стоило ему переступить сияющий портал и оказаться среди своей семьи, как лицо его вдруг обмякло. Архимаг завалился на пол, губы его расслабились, шепча какую-то несуразицу, а пустые глаза безумца, в которых осталась только искра запертого, как в клетке, сознания, уставились на жену. На руках у прекрасной Марьи, облаченной в честь празднества в струящиеся шелковые одежды, теперь лежал не Абесибо Наур, прозванный Ловцом демонов, а Абесибо Безумец, которому предстоит остаток своих дней быть для всех умалишенным, в то время как его истинное сознание так и останется запертым внутри, глядя из пустых глаз, как узник из клетки.

* * *

Когда портал погас, король снова повернул голову к статуям Праотцов. Так и просидев пару минут, молча, он вдруг махнул рукой и вокруг него исчез звуковой заслон. Морнелий прошептал.

— Наурика… Моя любимая жена Наурика… Что же ты не идешь ко мне, а лишь подсматриваешь из молельни? Разве не клялась ли ты мне в вечной любви?

Наурика вышла из-за приоткрытой двери молельни, бледная и напуганная. Медленным шагом она подошла к своему мужу, села на скамью и также медленно трясущимися руками надела тому на лицо шелковый платок, затем водрузила на его голову корону. Дети вышли следом, ничего не понимающие, ибо они ничего не видели и не слышали, стоя у матери за спиной и забившись в угол комнатушки.

— А где этот чертов изменник? — вскрикнул Флариэль, оглядываясь.

— Он ушел, сын мой. Он — безумен. Вставайте на колени и молитесь, дети мои, молись, моя жена, ибо боги отвели от нашего рода угрозу.

Никто ничего не понимал, но вся королевская семья вместе рухнула ниц на колени перед статуями и обратила полные слез глаза к Праотцам. И лишь Наурика стояла на коленях вполоборота, будто молилась она не беломраморному Прафиалу, а мужу своему, в сторону которого были обращены ее красные глаза. А сам же Морнелий, осунувшись, апатичный и равнодушный ко всему, сидел на скамейке.

Когда в храм на рассвете ворвалась перепуганная гвардия и обнаружила живую семью, все в ужасе распахнули глаза. И также попадали ниц в молитвах, не веря, что архимаг, который вошел в храм, чтобы вершить правосудие, никого не убил. Весть эта разнеслась по мертвому замку, в котором еще шли локальные сражения с теми, кто почему-то не смог покинуть дворец по портальным камням, ибо они все вдруг растеряли силу.