Элегиар.

Чуть позже.

Старик Илла сидел на полу и тяжело дышал, в черной от копоти одежде, с обгоревшей головой. Перед ним лежал мертвый Латхус. А рядом с Латхусом — такой же мертвый сотрапезник.

В комнате царила темнота; сильфовский светильник, который принято было потирать рабам единожды за ночь, уже потух, а окон в этой кладовой не водилось. Неизвестно — наступил ли рассвет? Сколько времени он сидит здесь, проваливаясь иногда в забытье?

В коридоре затопало множество ног. Илла, трясясь от усталости, с трудом встал на колени, попытался подняться, но не нашел в себе силы и для столь малого, ибо язвы его открылись, а из носа пошла толчками кровь. Но в комнату вошли не сподвижники Абесибо, разыскивающие беглецов. Нет, в комнату вошел Тамар, ведя за собой гвардию. Он первым зашел в комнату и тут же накинул на труп своего брата-наемника покрывало, не глядя на него, будто и не служил он с ним рядом всю жизнь. Из-за его спины показались Викрий и рабы.

Иллу бережно подняли, как куклу, и уложили в носилки. Из его груди доносились хрипы, а разум его был пьян и отравлен из-за дыма, которым он надышался в коридорах Ратуши. Поэтому он молчал и даже не поинтересовался, жив ли король? «Плох, очень плох», — говорил тревожно лекарь Викрий, и его голос каким-то эхом отдавался в больную голову Иллы. Когда его уже несли по Ученому Приюту, и над головой мелькал потолок, к нему вдруг склонился Тамар и быстро шепнул.

— Хозяин… Они нашли труп.

— Чей труп?

— Его труп, обезглавленный.

— Он не ушел? — спросил, вздрогнув, Илла. Взгляд его ненадолго прояснился.

Тамар качнул головой. В глазах Иллы выросла решимость. Он попытался подняться и только тогда понял, что его куда-то несут, а сам он лежит в носилках. Взгляд его стал холоден и опасен, как у голодного удава, жизнь которого зависела от успеха последней охоты.

— Где он? — прохрипел старик.

— Спрятан.

Илла помолчал. Он коснулся укрытого копотью лица, которое напоминало более измазанный в саже череп, почувствовал боль от ожогов, и это вернуло его к реальности.

— В особняк… в особняк его, Тамар… Без свидетелей.

Тамар растворился в коридорах.

* * *

Говорили, что зарево от пылающего дворца будто бы виднелось за пятьдесят миль, и даже в Полях Благодати люд наблюдал далекие отблески пламени. Однако к утру дворец, покрытый копотью, напоминал уже не факел, а кусок угля; пламя слизало с дворца все вывешенные гобелены и светильники, а белый камень потемнел. В древесном зале стоял черный, обугленный Платан, напоминающий скрюченного мертвеца.

Тела погибших выносили на лужайку. Тащили и дорогую мебель, и предметы интерьера оттуда, где еще бушевал огонь. Бесконечная вереница людей и нелюдей растянулась к дворцу и от него. Подрядили ремесленные цеха, городскую охрану — те участвовали в тушении пожара и разборе завалов. Вся жизнь в Элегиаре замерла в молчаливом трауре, а улицы заполонились гримами, которые медленной поступью стягивались ко дворцу, где останавливались среди трупов либо шли в огонь за еще не пожранными душами.

Несмотря на все усилия, даже к обеду кое-где на верхних этажах Ратуши еще вырывались языки пламени — там огонь добрался до хорошо обставленных покоев чиновников средней руки. Горели деревянные панели, которыми были обиты стены, горели балки и, самое страшное, чердачные стропила. Магов, способных потушить такой пожар, не осталось, а те, что избежали смерти — и они были заняты в боях, которые проходили на нижних этажах Ратуши. В кабинетах еще находили тех заговорщиков, которые не смогли уйти порталами. Тут же вершился жестокий самосуд.

Ни на минуту под башнями не прекращались горестные стенания. Вокруг трупов, которые выносили завернутыми в полотнища с королевскими символами, собирались выжившие, силясь узнать в изуродованных огнем лицах родных. Кое-кто так сильно обгорел, что даже по останкам одежд сложно было понять, кто же лежит на мерзлой земле — прислуга или богатый чиновник.

В пировальные залы добраться еще не могли. Там продолжали тлеть деревянные балки, время от времени угрожая обрушением. Дым стоял колом. Окна пытались открывать, но все было бесполезно. Помогли лишь маги, которые к вечеру зачистили дворец от изменников и принялись продувать его ветрами. Огонь благодатно отвечал на приток свежего воздуха — и после продува магам пришлось бороться и с новыми вспышками пламени, которые яростно начать дожирать то, что еще не было пожрано.

Когда на город легла снежная завеса, в вечернем сумраке с территории королевских владений стали вывозить тела: опознанные трупы аристократии отправляли родственникам для похорон, а рабов везли сразу на Мясной рынок. Одно из таких «невольничьих» тел, замотанное в длинное полотно, отделили от прочих и уложили в повозку. Тамар, укрытый плащом и неузнанный, вскочил на облучок и направил двух лоснящихся кобыл за пределы дворца. Повозка, пробиваясь сквозь толпу среди многих других подвод, полных трупами, не привлекла к себе внимания.

Элегиар к ночи снова схватил редкий мороз. Кони пускали на холодном воздухе из ноздрей пар. Наконец, повозка остановилась у особняка Иллы. Тут было тихо. Ворота особняка открыли, и Тамар направил лошадей во двор к крыльцу. У крыльца он закинул замотанное и скрытое от глаз тело на плечо, взял в руку мешок с чем-то округлым внутри и быстро скрылся в доме. Наемник с трудом поднялся по лестнице, сгибаясь под тяжестью, и без стука вошел в спальню хозяина.

Илла лежал, хрипел кровью и задыхался. Викрий обмывал его гнойное старое тело, умирающее из-за тех невзгод, что свалились в прошлую ночь. Язвы больше не боролись за живот, ноги и руки советника — они, победив, поползли выше. Высокий воротник больше не мог скрыть их наступление, и красные, сочащиеся болезнью пятна легли даже на бледные щеки Иллы. Веки его опухли, глаза укрылись красной сетью — и старику постоянно приходилось смахивать слезы.

Смерть нависла над Иллой Ралмантоном; и он явно чувствовал ее смрадное дыхание. Эта ужасная ночь во дворце далась ему тяжелее всех живых.

Тамар прошел в дальний угол, где стояла огромная кровать. Рядом с ней заранее поставили лежанку поменьше и пониже, которая пряталась аккурат между стеной и кроватью. Ее не было видно ни с порога комнаты, ни даже с ее середины — гардина, подвешенная к потолку, скрывала это ложе от случайного любопытного взгляда.

Бережно уложив груз на приготовленную лежанку, Тамар под пристальным взором Иллы размотал полотнище и открыл мешок. Рядом с обезглавленный телом без одной руки легла отрезанная голова — на советника смотрел в изможденной маске смерти Юлиан.

Старик поднялся на локте, отогнал Викрия, который кинулся помочь, и с трудом сполз со своей высокой, застланной шелковыми простынями, кровати. Он перебрался на лежанку, сел, потрогал скрюченными пальцами мертвеца и поднял его веки, наблюдая мертвые голубые глаза.

— Хозяин, я… Я сочувствую вашей утрате, — прошептал низенький лекарь Викрий.

У лекаря лицо было заплаканным, ибо пару часов назад он узнал, что Габелия нашли мертвым в башне Коронного дома. И вот теперь этот худенький человек, всю жизнь отдавший целительству, наблюдал и мертвого сына своего хозяина. Но вместо печали на лице Иллы он вдруг увидел настороженную радость.

Старик подсел еще ближе к мертвому телу и запустил пальцы тому в сруб шеи. Разбередив уже запекшуюся рану, он достал свои пальцы, измазанные в свежей алой крови, и потянул их в рот. Затем прикрыл в наслаждении глаза, смакуя. И хотя пахла кровь, как обычная кровь вампира, но на вкус она оказалась сладко-густой, вязкой, будто божественный напиток из рук самого Гаара.

Пронзительным взглядом Илла блуждал по мертвому телу.

— Раздень его, Викрий, — повелел он.

Лекарь, не смея нарушать приказ, снял обгоревшие одежды с тела. Меж тем советник сидел рядом и наблюдал за идеальным обрубком руки, за ровным срезом шеи. Кто-то убил Юлиана быстро, одним ударом, точно рассчитанным. И этот кто-то, судя по тому, что старейшина не успел покинуть Ученый Приют, все знал. В голове Иллы блуждали мысли насчет того, что кто-то еще ведает этот секрет, секрет ценный и важный. И пока он предавался размышлениям, Викрий, не понимая действий хозяина, омывал тело трупа.

— Передать приказ о назначении похорон, достопочтенный? — спросил горестно лекарь, которому было жаль всякого молодого, умершего раньше времени. Так жалел он и Юлиана.

Слова вырвали Иллу из размышлений, и он тяжело вернулся в свою постель, заполз под одеяло, где задрожал, но не переставал сводить взгляда с мертвеца.

— Нет. Он будет здесь. Как и ты, мой Викрий. Твоя задача сейчас — это быть со мной и ухаживать и за мной, и этим телом.

— Но зачем? — вскрикнул удивленно Викрий и посмотрел на того, кому уже не поможет и магия.

— Тебя это не касается. — Илла посмотрел на наемника, стоящего в углу. — Тамар, нужен еще один наемник вместо Латхуса. И приведи ко мне демонолога, одного из тех, кто очень хорошо знает Хор'Аф. Выставь за дверь больше охраны — шестерых, из немых. Прикажи усилить патрулирование особняка, чтобы никто сюда не зашел, — затем он добавил. — И не вышел…

Тамар указал на лежащий труп.

— А что сказать касаемо него?

— Не нашли, исчез! Отправь людей на его поиски во дворце, закажи плакальщиц, организуй от моего имени молебен по утерянному сыну в храме Гаара.

Тамар кивнул и ушел. Ну а Илла, опершись о подушку, уже не обращал внимания ни на свои хрипы, доносящиеся из груди, ни на язвы, ни на лекаря, что обтирал чахлую плоть советника. Илла смотрел лишь на труп, жадно пожирал его глазами, как удав, готовый поглотить добычу. Но а труп пока оставался трупом, безо всяких признаков жизни или движения в нем крови.

* * *

Спустя две недели.

Он, Ариф из Бахро, потомственный демонолог, никогда ранее не видел существ, на изучение которых потратил половину своей жизни. Когда-то он, возможно, и отдал бы половину своей жизни, лишь бы увидеть истинное дитя Гаара, но сейчас он проклинал свою профессию, проклинал это великолепное тело молодого безголового мужчины в расцвете сил, по которому бежала, извиваясь, густая и живая кровь.

Шла третья неделя заточения демонолога в особняке Иллы Ралмантона.

Первые дни мастер Ариф, которого привезли в особняк в строжайшем секрете и заперли вместе с могущественным советником и его наемником, наблюдал лишь мертвеца без головы. Голова, кстати, лежала рядом, жуткая и застывшая в маске удивленного горя. Записи делать запретили, но мастер смог убедить Иллу Ралмантона, что наблюдение необходимо прежде всего для понимания, когда можно будет передать дар, а потому Арифу все-таки выдали пергамент, чернила и маленький столик. И он, запертый невольник, вместе с Викрием, которому тоже запретили покидать комнату и постелили в углу лежанку, теперь пребывал в заточении у богатого господина.

Илле было хуже день ото дня. Язвы его, опаленные огнем, не хотели восстанавливаться, а тело, изношенное из-за боли и страдания, перестало сопротивляться смерти. Но Илла, при всех его болезнях, был хитер и расчетлив, а потому, когда Ариф сослался на то, что ему надобно взять инструменты из башни Ученого Приюта, вместо него послали наемника. Еще позже Ариф затребовал книгу из уцелевшей библиотеки башни Ученого Приюта, да книгу не простую, а ту, которую знает только он — «Санкритры Хор'Афа, пятая ступень изучения». Но и тут ему пришлось объяснять, где лежит труд, чтобы наемник с рыбьим взглядом принес его.

Тогда Ариф, будучи человеком знающим, но бесхитростным, понял, что консул не просто укрывает величайшую ценность, которая лежала у него в спальне, но и в дальнейшем не собирается говорить о ней. Убьет ли он тех, кто участвовал в передаче дара? Или оставит в живых? Ариф боялся за себя, за свою семью, но ему льстили, предлагали огромные деньги, и, в конце концов, ему ничего не оставалось, как подчиниться.

И вот в который раз он онемевшим и измученным языком подбирал на Хор'афе обращение к телу молодого мертвеца, который покоился на ложе нагой. Мертвец был красив, высок, ладно скроен, и, не будь Ариф затворником-ученым, он бы узнал в нем веномансера Юлиана.

Старик Илла умостился рядом, тяжело дыша.

— Продолжай, — приказал он.

Ариф, обернувшись сначала на спящего Викрия, который устал после дежурства у кровати Консула, а потом и на безмолвного наемника, у которого, казалось, рука приросла к ножнам с кинжалом, снова начал шептать.

— О, великий дар, спящий в этом теле, — заговорил он ясным голосом. — Покинь это бренное тело и перейди в более достойное, готовое принять тебя с величием.

Маг поманил к себе кровь через срез на шее, и кровь, густая и живая, потянулась к пальцам Арифа. Тут же Илла в жадном порыве подал свою дряхлую длань, где на запястье был разрез, и Ариф, шатающийся от усталости, ибо это была попытка если не тысячная, так сотая точно, поднес запястье советника к кровавой змее.

— Перейди в новую оболочку, о, великий дар, и обрети плоть, — продолжал чародей.

Кровавая змея извернулась, повиснув в воздухе, оплела трясущуюся от нетерпения руку старика Иллы и коснулась разреза на его запястье. Однако уже в который раз она вдруг резко отдернулась и снова скрылась в теле мертвеца, как порой живая змея прячется в норе. Дар остался в Юлиане. Илла стиснул зубы.

— Ты говоришь что-то не то. В конце делаешь что-то не то!

— Достопочтенный… — сказал Ариф, — Хор'Аф сложен и многогранен. Возможно… — демонолог тяжело вздохнул. — Возможно нужно имя…

— Чье?

— Прошлого хозяина. Или что-то еще. Вы правы, не хватает какого-то компонента в обращении.

— Ты уже называл его имя! — захрипел Илла в ярости. Терпение его, как и жизненные силы, иссякали.

— А настоящее ли оно? — осторожно заметил маг.

— Думай! Думай, если хочешь выйти отсюда живым! Умру я — умрете и вы оба!

И советник, вернувшись на свое огромное ложе, свернулся от боли клубком на сбитых простынях, кашляя и харкая кровью. К нему тут же подошел преданный Тамар и передал платок, на что Ариф мрачно вздохнул.

Демонолог уже как с две недели жил здесь, запертый от всего мира, и оттого, будучи ученым наблюдательным, стал замечать за наемником много странностей. Эти наемники с Раума вообще были редкими птицами, потому что сама их гильдия, служащая богу хитрости и подлости, действовала столь скрытно, что никто точно не знал, уж не они ли приложили ли руку к очередному убийству. Тем более, как водится, многие наемники носили на шеях дорогостоящие амулеты, которые после смерти тела заставляли его сгорать дотла. Поэтому, конечно, никто о них ничего не знал.

У Тамара не наблюдалось никаких проблесков сознания, будто и не он управлял телом. Тамар спал очень мало, и Ариф подозревал, что дело не в тренированности, а в особенностях организма. Тамар был страшно худ, хотя двигался и резко. А еще он скрывал свое тело за просторными туниками и шароварами. Этот головорез с Раума был крайне непрост при всей своей внешней простоте, и Ариф дрожал от любопытства и отвращения одновременно, когда в его голове родилось предположение.

Размышления демонолога с Бахро прервал Илла Ралмантон. И, вздохнув, он снова и снова, до тошноты, стал повторять слова обряда. Но в какой-то момент, стоило лишь ошибиться в ударении или слове, кровь, которая была вот-вот готова покинуть тело мертвеца и уже подползала в разрез на запястье советника, вдруг возвращалась назад.

* * *

В один из дней дверь поутру открылась, осветив темную комнату, и Тамар ступил к кровати, на которой возлежал Илла Ралмантон.

— Королева… — сказал наемник.

— Что королева? Приехала?

И советник прислушался к шуму за окном, приподнялся на высоких подушках. Где-то за стенами особняка ржали кони, скрипела по свежевыпавшему снегу повозка, в которой, вероятно, сидела со своей свитой королева Наурика.

— Да. Она желает присоединиться к вам в молитвах по утере вашего сына и почтить таким образом его память.

— Безмозглые женщины… — прошипел Илла, обплевывая себя кровью, которая потекла у него из носа от движения. — Королевство едва не рухнуло, а у них лишь любовь на уме. Нечем ей больше заняться, сокроватника она оплакивает! Сообщи ей, что мое горе не позволяет сейчас никого принять!

— Сообщали. Но она все равно желает увидеться.

— Откажи! Не пускай ее сюда, Тамар!

— Знаю. Я лишь уведомил.

И Тамар пропал в коридоре, отдавая приказ майордому, который топтался за порогом, но ничего не слышал из-за разложенных по спальне артефактов. И вот уже сам майордом пошел к королеве, упал перед ее повозкой на колени и сообщил, что, дескать, хозяин так сильно горюет по потере своего любимого сына, что не хочет никого видеть. Пусть даже этот кто-то будет священная особа королевской крови. Илла Ралмантон, достопочтенный консул, просит прощения, но также просит и понять его горе, которое сейчас невообразимо велико.

Наврав с три короба, майордом Кортий спрятал свой стыдливый взор в мерзлой земле, распластавшись перед королевой Наурикой Идеоранской.

Та смахнула с глаз, которые все ночи до этого плакали, снежинку и откинулась на подушки. В ее взоре разлилась печать, и, вспоминая ласковые объятия любовника, женщина с трудом сдержала рыдания. Она снова погрязнет во мраке страха и одиночества. Снова будет окружена сотней слепых и глухих слуг, которые, даже если она им откроется, никогда ее не поймут и первым делом донесут королю.

— Хорошо, — сказал Наурика нарочито ясным голосом. — Я чту горе достопочтенного советника. Сообщи ему, что я сегодня помолюсь перед алтарями Гаара и Прафиала за душу Юлиана Ралмантона. Он был достойным жизни, но… Что ж, он хотя бы умер не безродным…

И, скрывая от всех слезы в мехе куницы, привезенной с дальнего Севера и теперь лежащей воротником вокруг шеи, королева отдала приказ вернуться во дворец. Ее огромная свита с гвардейским сопровождением развернулась на тихой улочке с платанами и пропала в сгущающейся завесе снега.

На Элегиар спустилась удивительно снежная зима. И, не случись той проклятой ночи, сейчас бы высыпали из богатых особняков Золотого града дети, впервые увидевшие снегопад. Засмеялись бы проходящие, наблюдая их возню в сугробах. Выросли бы подле платанов снежные статуи Праотцов и огромные ледяные крепости.

Однако на город осела тоска. И не разносились нигде пения, не праздновали в этом году день Гаара, который случился как раз вчера. Весь город оцепенел в каком-то отрешенном состоянии опустошения, которое еще витало над всеми, хотя изменники уже давно были мертвы.

* * *

Под вечер Илла Ралмантон лежал, прикрыв измученные сухие глаза. Он казался едва живым и через силу шевелился. Вокруг него кружил Викрий, меняя повязки, в то время как Ариф снова возился с нагим трупом, думая, как бы передать дар. Голову мертвеца уже как с пару дней убрали после того, как по спальне расползся терпкий и сладко-жуткий запах гниения. С позволения советника ее закопали в саду, и демонолога, наконец, перестал преследовать взгляд бело-голубых глаз, подернутых смертью.

— Что же там, Ариф? — шептал дрожащим голосом Илла, вынырнув из дум.

— Вы восстановили свои силы, достопочтенный?

Илла с трудом поднялся с шелковых подушек. За эти две недели он сильно состарился, ибо в его руках было бессмертие, которым он не мог воспользоваться. Из-за этого все болезни, все страхи разом навалились на старика, и он больше ни о чем не мог думать, кроме как о величайшей ценности, лежащей перед ним.

В глазах Иллы горел неистовый, безумный огонь алчности. Все свободное от попыток передачи дара время он качался на волнах воспоминаний; у него в голове сплетались между собой видения прошлого, когда он был еще молод и силен. Вспоминал он Вицеллия Гор'Ахага, свою дружбу с ним, вспоминал любовь к Филиссии и ее слезные мольбы помочь, вспоминал то настороженное счастье, когда узнал возраст привезенного Вицеллием сына. Его схватила лихорадка, и пока испуганные Викрий и Ариф снимали жар у бредящего советника, тому казалось, будто он уже вернул себе молодость и ходил орлом по дворцу, а на койке здесь остался лежать старый труп бывшего старейшины.

Хотя за окном и воцарился мороз, Илле было душно и жарко. Но из-за страха, что за пределы спальни пройдет хоть один слух, окна не открывали.

Уже почти три недели старик прятался ото всех, желая поскорее забрать то, что должно быть его по праву, то, что он заслужил.

Когда дворец стал медленно оживать, трупы вывезли, а скорбный плач в Золотом городе затих, поползли змеи новостей, что консул Илла Раум Ралмантон при смерти — он пропустил все собрания выживших, затаился в своем доме. Другие же утверждали, что его затворничество связано больше со смертью нареченного сына Юлиана. Все жалели его, несмотря его на скверный нрав — нелегко потерять то, что только что обрел. Но никто и не догадывался, что этот же Илла приказал давать ему для здоровья кровь того, кто казался ему недавно сыном.

И вот, сумрак от мокрого снега окутал Элегиар и скрыл особняк от посторонних глаз. В нем под несколькими одеялами лежал измученный старик, который то и дело кидал полубезумные взгляды на труп рядом с собой. Тогда же, когда окровавленное запястье Иллы вновь не приняло дар, с губ того сорвался горестный стон — он чувствовал дыхание смерти. Времени оставалось все меньше.

Губы его были измазаны кровью — он пытался пить кровь покойного, но сил от этого не прибавлялось. Выпущенная кровь сразу же теряла свои волшебные свойства, как не может двигать пальцами рука, отнятая от тела.

Тогда Илла пытался припасть к запястью убитого и высосать из того все соки, но и этого он не смог, так как кровь будто бы не давалась, застаивалась и словно молниеносно густела.

— Дар Гаара — есть паразит, достопочтенный, — говорил обреченно Ариф и кидал осторожные взгляды в сторону Тамара. — Возможно… Дар действительно может мыслить и не принимает вас в качестве… преемника.

В дверь постучали. Постучали настойчиво. Илла поднял плешивую голову от подушки, отер пот с глаз и хрипло спросил.

— Кто?

Тамар, ибо всех слуг отослали из комнаты, чтобы никто из них не увидел тело, прошел в прихожую к двери и приоткрыл ее. Затем склонил голову в почтении и пропустил гостя.

— Я никого не принимаю, Тамар! Никого! Вон! Всех вон!

Но тут прошуршала мантия, и, ведомый наемником, в спальню вошел, отделившись от топчущейся в коридоре свиты, король Морнелий.

Илла как увидел его, так и вдавился в ужасе в подушки и почувствовал, как и на без того мокрой спине выступил пот. Потом, понимая, что перед ним не призрак и не видение, он попытался встать с кровати, но зашатался и упал назад на одеяла. И даже когда он схватился за трость, то и тогда у него ничего не вышло.

Меж тем демонолог Ариф и лекарь Викрий рухнули на колени перед святейшей особой.

— Ваше Величество, — прошептал Илла. — Это честь, что вы явились…

— До меня дошли слухи, — сказал Морнелий, и его губы исказила кривая ухмылка, — Что мой преданный советник при смерти. Поэтому я не мог не прийти к тому, кто служил мне так долго. Так запри дверь, я хочу поговорить с тобой наедине.

И Тамар, оставив свиту в коридоре, закрыл дверь и проводил слепого владыку за рукав к кровати. Там король нащупал длинными, тонкими пальцами ложе и сел на него, утонув в шелковых простынях. В комнате воцарилась тишина. Советник настороженно смотрел на короля, и в его глазах витал страх.

Морнелий же прошептал блеклым голосом, будто доносившимся из погребальной корзины:

— Ты обещал, Илла, что будешь со мной до конца. Ты помнишь это?

— Я с вами, ваше величество, и буду с вами до конца!

— И потому ты сокрылся в своей норе, как удав прячется перед смертью? Или удав, тайно пожирающий добычу, что у него ее не отобрали?

— Я желаю служить Элейгии столь долго, сколько у меня останется сил… Но сил у меня уже нет, ибо восстание Абесибо отняло слишком много здоровья. Язвы не заживают… Каждый день появляются новые… Тело мое гниет заживо, ваше величество, и жизни моей осталось на дне чаши, а дел, что я должен свершить во благо короны — не счесть.

И советник закашлялся кровью, обхаркал ею сам себя, отчего на белоснежном спальном платье растеклось пятно, спускаясь по ткани все ниже. Викрий уж было кинулся к хозяину, но тот лишь махнул рукой в отказе.

— И поэтому ты, Илла, решил забрать то, что тебе не принадлежит?

И Морнелий вдруг повернул голову туда, где лежал мертвец, будто не укрыты были его глаза белой пеленой, а лицо — шелковым платком. Илла вздрогнул. Викрий и Ариф сидели странно-бледные, понимающие, что здесь что-то не то, но молчали, были лишь пугливыми наблюдателями.

— Выслушайте меня, ваше величество, прошу вас! И рассудите. Ко мне в дом попал не мой истинный сын, а лжец, использовавший такую же лживую историю для спасения собственной шкуры. Это Юлиан де Лилле Адан — сын Гаара! Он отправился в путешествие, взяв с собой спутника Вицеллия, представился его сыном, чтобы скрыть свое происхождение, а, попав ко мне, обманул, дабы сохранить себе жизнь. Сколько всего я еще не сделал, ваше величество, и сколько предстоит сделать во имя Элейгии. А сколько я смогу сделать живым, обретя силы!

— Ты помнишь тот день тридцать пять лет назад, Илла?

— Помню…

— Ты помнишь, кто не дал тебе позорно умереть?

— Помню… — Илла побледнел.

— Что ты тогда пожелал, Илла, о чем молил на одре смерти от яда?

Советник молчал. Он вспоминал, как над ним тогда склонился дряхлый, седой король, как обнимала его, целуя, такая же дряхлая королева. Вспоминал, как упала она в ноги к Горацио Пятому, как вскинула руки в жарких мольбах спасти молодого придворного, который был люб ее сердцу. Илла Ралмантон тогда лежал ни живой, ни мертвый, чувствуя, как вдруг стало чужим для него его тело, в то время как разум отчаянно молил о мести Вицеллию.

Морнелий криво улыбнулся.

— Ты просил дать тебе жизнь, чтобы ты смог вернуть сына и отомстить Вицеллию. Ты клялся мне верностью. Получил ли ты сына, отомстил ли ты обидчику?

— Но мой сын оказался не моим сыном, ваше величество.

— И Вицеллий был не Вицеллием… — шепнул насмешливо король. — Но разве не испытал ты удовольствия, верша правосудие пытками? Сколько всего ты напоминал ему? Сколько признаний выслушал мой брат в обличье Вицеллия, чтобы исполнить твое желание?

Илла вздрогнул.

— Так это не ошибка судьбы…

— Ошибок судьбы не бывает, Илла. Боги довлеют над судьбами. А ошибаются ли боги? Ты нашел сына и отомстил врагу. Твое желание было исполнено. Но получили ли мы от тебя то, что ты обещал? Где твоя преданность?

— Умоляю, дайте взять то, что принадлежит этому графу, Юлиану де Лилле Адану, и не будет у вас более преданного слуги! Будь у меня силы, я смогу сделать невозможное для Элейгии и величия вашего рода!

— Не эта преданность нам нужна…

Морнелий улыбнулся и повернул свое лицо со слепыми глазами к притихшим Арифу и Викрию. Эти двое вдруг дернулись, затем тела их обмякли, и лекарь с демонологом мгновенно погибли, не успев даже понять, что с ними произошло. Илла побледнел и неосознанно потянулся в кровати, прикрываясь одеялом, как щитом, от могущественного бога.

— Я дам тебе сил, Илла, — сказал Морнелий и протянул свою руку к советнику. — Дам силы, чтобы ты смог увековечить свое имя в истории, а лик — в саду. Ты поможешь мне объединить Элейгию, Нор'Мастри и Нор'Эгус, чтобы после твоей смерти мне остались непокорны лишь западные земли Юга, черед коих настанет также очень скоро. А еще ты должен будешь уберечь тело этого старейшины, пока оно нам не понадобится.

— А если он очнется?

— Убеди, что ты — единственный его союзник.

— Он не поверит! Его не соблазнить роскошью или чином! Он уйдет, как только исцелится.

— Да, и твоя задача — не дать этого сделать. Тебе не привыкать лгать, Илла. Ты лгал всю свою жизнь. Ты обманул отца в культе, заставив того передать Раум тебе. Потом, дав обет служения, ты сбежал из культа, украв золото, и вынудил Раум заботиться о тебе, приставив охрану. Ты убил своего учителя-советника Чаурсия, чтобы занять его место — ведь ты грезил о кресле Консула. Ты вступил в сговор с учеником Вицеллия, Дайриком, и с его помощью подставил и оболгал Вицеллия Гор'Ахага с отравлением колодцев, желая отомстить за попранное самолюбие. И поэтому ты прекратил расследование убийства Мартиана Наура, когда понял, что именно Дайрик Обарай убил его, чтобы скрыть свою связь с Абесибо и изменниками. Ты боялся, что, если схватят Дайрика, то станет известно твое вмешательство в Гнилой день. Так что тебе стоит обмануть еще одного? Коль он проснется раньше положенного, тогда задержи его ровно настолько, сколько потребуется нам — а дальше его участь будет предрешена. Однако знай, что он уже ни во что не верит, поэтому первым делом попробует вкусить твои воспоминания, которые может извлекать из крови.

— Тогда он все увидит…

— Не увидит. Я сделаю так, чтобы он узрел лишь то, что нужно. Так хочешь ли ты жить, Илла? — и король усмехнулся.

Иллу скрутила еще одна волна боли. И он, боясь того, кто сидел перед ним, кто прятался за маской слепоты, но в отчаянном желании жить пополз по кровати к Морнелию и вложил свою трясущуюся руку в его. По его руке пробежала приятная дрожь, и он почувствовал, как приносящие боль раны стали затягиваться, а привычное к боли сознание прояснилось. Легкость медленно растеклась по его телу, и Илла в благоговении прикрыл глаза, но тут Морнелий улыбнулся и убрал руку, встал с постели.

Старик отодвинул ворот рубахи и обнаружил, что не все язвы зажили. А король же уже поднялся с помощью Тамара и направился назад к двери.

— Не все зажило, — шепнул боязливо Илла.

— Не все. Но твои язвы — это твой опыт, твои ошибки. А ошибки призваны преследовать того, кто их сделал, чтобы напоминать об осторожности и о том, что опасно играть с судьбой, — король усмехнулся. — Я даю тебе пять лет жизни. Этого хватит, чтобы ты смог доказать мне свою преданность. Но помни… Если ты оплошаешь или мальчишка убежит — то твои пять лет обернутся пылью.

— Пять, — простонал Илла. Что такое пять лет для вампира?

— Тебе недостаточно?

— Ваше величество, война может затянуться… Мне может не хватить пяти лет, чтобы исполнить все то, что вы желаете… Молю вас всем сердцем, отведите мне срок жизни больше! Пожалуйста!

— Это твое желание?

— Да!

— Хорошо. Я исполню его и дам тебе еще пять лет, как ты того желаешь. Однако если ты попросишь забрать эти пять лет обратно, то знай, что я этого не сделаю. Ты останешься со своим желанием один на один.

И король, шурша мантией, ушел из комнаты, слепо выставив перед собой руку. Там в коридоре его повела уже свита, что с любопытством взирала на лежащего в постели в ночной рубахе испуганного Иллу Ралмантона и на скрытую пологом лежанку, ибо тела Арифа и Викрия сидели в углу и остались невидимы для наблюдателя с порог