Йефасский замок.

2154 год, зима.

Вороной конь с отливающей лоснящейся шкурой ступил под сень голых деревьев. Ветви со скрипом тихо покачивались на морозе, шептали ветром, но всадник не слышал их голосов. Солнце разливало свой холодный свет на снег, который слепил белизной, но и тут всадник остался глух и слеп к этим красотам. Он ехал, окутанный мраком собственных мыслей: неподвижный, мрачный. Следом за ним двигались два слуги, которые не понимали, но чувствовали ту черноту, что охватила душу их хозяина. И будь их воля, они, как и гвардейский отряд, остались бы в Йефасе.

Однако Йефасский замок, прозванный за свою тишину Молчаливым, уже высился над головами. Наконец, конь подступил к его глухим воротам, побил копытом по заснеженной тропинке и заржал. Немой всадник выскользнул из седла.

Из калитки явился очень молодой мужчина в красном плаще и замер в вежливом поклоне.

— Граф Филипп фон де Тастемара, — холодно отчеканил гость.

— Гресадон Жедрусзек к вашим услугам. Мой господин рад видеть вас в Молчаливом замке!

Филипп прошел мимо, ведя лошадь под уздцы. У входа в главный донжон он оставил лошадь конюхам и пропал в черноте его проема. Вместе с двумя своими слугами он зашагал по коврам длинных и темных коридоров, следуя за немногословным, но вышколенным Гресадоном, потомком рода Жедрусзеков, которые никогда не покидали территории замка и росли в нем, взрослели и умирали, кладя свою жизнь на алтарь служения старейшинам.

Управитель вел их в отдельное крыло, ныне совершенно пустое.

— Я желаю поговорить с господином Форанциссом, — сообщил Филипп.

— Господин Форанцисс, к сожалению, сейчас очень занят и никого не принимает. Отдохните после долгой дороги, господин Тастемара. Тюрьмы и баня в вашем распоряжении.

— А госпожи Форанцисс?

— Хозяйка Пайтрис спит, хозяйка Асска дремлет, — ответил Гресадон.

— Кто-нибудь навещал замок в сезон Лионоры?

— Не в такое время, господин.

— Хорошо.

Они еще некоторое время шли по просторным, но пустым коридорам. Пока управитель не распахнул дверь. Гостей ввели в холодную как лед спальню. Буквально за неделю до этого дня ударили неожиданно-сильные морозы, и замок походил на склеп для мертвецов.

Филипп пропустил вперед себя слуг, затем спросил:

— Когда господин Форанцисс освободится?

— Он — занят, и, боюсь, я не смею беспокоить его вопросами. Однако он знает про ваше желание поговорить с ним и удостоит вас вниманием чуть позже. Располагайтесь. Я пришлю посланца.

Филипп вслушался в удаляющиеся шаги управителя, пока в коридорах снова не возобладала тишина. Молчаливый замок был тих и спокоен — жизнь в нем начиналась обычно к ночи. Таков был устоявшийся за тысячелетия порядок. Старейшины, на глазах которых сменяли друг друга боги, не верили ни в Ямеса, ни в его порождения, но все-таки тьма, которая приписывалась всем созданиям Граго, была им по нраву. Большая часть обитателей замка тоже попряталась по углам и забылась сном, пока их господа дремали в комнатах.

Пока прислуга молча приводила костюм: зеленое котарди и подбитый беличьим мехом плащ, — в порядок, Филипп стоял у окна. Перед его взором лежали укрытые снегами кусты, дорожки, окаймленные шпалерниками с липами. Но он так и не нашел в себе силы прилечь отдохнуть. Даже когда его слуги, Дориар и Бефегор, сами заснули после долгой дороги, он остался стоять у окна и смотреть куда-то вдаль, недвижимый, как статуя, со сведенными на переносице бровями.

Нельзя было сказать, что он боялся. Но в душе у него росло беспокойство, и он находил отклик угрозы даже в этой тишине, привычной для здешних мест. Ему предстояло сделать то, что не делал никто задолго до него — попытаться убедить главу Совета в заговоре со стороны его самых преданных сторонников. Сторонников, которые с годами стали его семьей.

* * *

Уже ночью, когда снежная пелена окутала Молчаливый замок, отделив его от прочего мира, Филипп увидел, как медленной и величавой походкой в сад вышел Летэ фон де Форанцисс. Он вел под руку стройную девушку, облаченную в изобилие кружев и украшений — его дочь, Асску, которая стала ему второй женой. Пара медленно прошла по извилистым дорожкам мимо роз в объятьях снега. Понимая, что пришло его время, Филипп накинул плащ и вышел из комнаты.

Спустя пару минут он, скрипя сапогами, подошел к прогуливающейся паре, когда та остановилась под черными ветвями липы.

— Сир'ес Летэ, сир'ес Асска, — произнес он и склонил голову.

Летэ, грузный, но величественный, будто был он не живым существом, а беломраморной статуей, возведенной в свою честь, покровительственно кивнул и вытянул пухлую длань с рубиновым браслетом. Как того требовали правила, Филипп сдержанно поцеловал сначала руку господина, а потом и Асски. Асска мило, по-девичьи, улыбнулась, и у нее на щеках закрасовались нежные ямочки. Но глаза ее — глаза старухи — говорили, что это был обман, лживая юность, ибо прекрасная Асска была в два раза старше Филиппа и родилась еще до Кровавой войны. Война та сотрясла весь северный континент, и именно ее плоды носило тело красавицы — трофейное бессмертие, обретенное от одного из поверженных старейшин.

Окинув своего гостя ледяным взором, уже растерявшим с веками живость, Летэ спросил таким же ледяным голосом:

— Чего ты хочешь, Филипп?

— Прошу вас, сир'ес, уделите мне время для крайне важного разговора.

— Время? Время… Ты просишь много. Но говори. Я слушаю.

— Это разговор наедине. Теорат Черный должен был оповестить вас.

Летэ не ответил. Он лишь свысока, преисполненным величия взглядом посмотрел на графа, который был выше его на голову, но настолько же ниже в иерархии старейшин. Взяв свою дочь под руку, он, будто не замечая ничего вокруг, медленно пошел дальше по тропинке, петляющей теперь между сугробами. В десяти васо от беседующих слуги торопливо расчищали и другие дорожки; до графа долетало их пыхтение. Филипп направился следом, понимая, что придется говорить здесь. Чуть погодя Летэ соизволил сказать:

— Да. Теорат обращался ко мне касаемо тебя. Мне известно, зачем ты здесь.

— Ситуация требует разрешения, — кивнул граф Тастемара, подтверждая. — То, что происходит в совете, не здраво, сир'ес. Мои глаза видели многое, что было скрыто: подкупы старейшин для передачи дара в обход законов совета, сговоры за вашей спиной, деятельность существ, ранее скрывающихся под масками смертных.

— Подкупы старейшин?

— Да, поэтому происходящее требует вашего вмешательства, чтобы не позволить беде свершиться.

— Происходящее требует вмешательства…

— Тогда я прошу вас вместе с Гейонешем впитать мои воспоминания.

— Ты пренебрег моим вопросом, Филипп…

— Каким, сир'ес?

— Ты, верно, растерял последний ум, раз забыл его?

— Я не понимаю вас, — переспросил напряженно граф.

— Чего ты хочешь? — глухо повторил вопрос Летэ.

Летэ остановился у развилки, ведущей к конюшням, и выжидательно посмотрел на графа Тастемара. Тот напрягся, уловив в словах вслед за презрительной насмешкой уже угрозу, пусть пока и скрытую. После недолгого размышления он ответил:

— Мой долг — оградить совет от измен. За этим я здесь.

— Это не ответ. Подумай еще раз, Филипп. Насколько далеко ты готов зайти в своем невежестве.

— Я не знаю, что вам сообщили, сир'ес Летэ, но мои слова правдивы! — решительно отозвался граф. — Мое невежество есть на деле владение информацией, игнорирование которой угрожает безопасности нашего совета. Мой дед Эйсмонт, мой отец Ройс, — они служили вам преданно, как и я. И я радею…

— Не прикрывайся именем своих предшественников… — оборвал речь Летэ.

Он поморщился и поднял руку, отмахиваясь от гостя, как от мелкой мошки. Прекрасная Асска отошла к кустам роз. Она погладила их замерзшие шипы, стряхнула со стеблей снег, а сама же краем глаза продолжала поглядывать на стать Белого Ворона, на его неподвижное, сосредоточенное лицо, чувствуя в нем затаенный страх.

— Позвольте мне показать вам мои воспоминания, — настойчиво продолжил Филипп.

— На что же я должен взглянуть?

— Вы увидите доказательства измены.

— Я уже их вижу, Филипп.

Граф Тастемара увидел, как брезгливость на лице Летэ сменилась сдерживаемой яростью. Щеки его, оплывшие, покраснели, а глаза заблестели льдом — давно прошли те времена, когда кто-нибудь видел главу совета в таком состоянии. И только Филипп открыл было рот, понимая, что ярость эта сейчас изольется на него, если он не убедит Летэ, как тот уже вскинул ладонь с требованием молчать.

— Я уже вижу, Филипп, и доказательства, и самого изменника… Молчи и слушай меня. Как ты посмел даже заикнуться о том, что кто-то из тех, кто потерял все во время Кровавой войны, мог предать клан? Ты, сын бедняков, получивший все благодаря той ужасной цене, что мы заплатили еще за пять сотен лет до твоего рождения… Ты, пожинающий плоды, выращенные до тебя… Ты — жнец, а не сеятель.

— Я взываю к обряду гейонешем, сир'ес! — быстро произнес Филипп. — Это право, прописанное законом.

— … я — закон! — снова оборвал его грубо Летэ. — Я не потерплю, чтобы в моем клане смели плести за спиной заговоры. Если ты смеешь сеять смуту, так найди в себе остатки чести сказать то же самое, что ты говорил всем прочим, в лицо.

Асска, доселе хранящая на устах ледяную улыбку, обернулась. Обернулся к замку и Филипп, услышав знакомое шуршание платья. Из главной башни величаво вышла Мариэльд де Лилле Адан в сопровождении Амелотты де Моренн. Две женщины, две неразлучные подруги, неторопливой походкой направились к старейшинам; на лице герцогини играло открытое злорадство, в то время как облик графини выражал благодетельность.

Они ненадолго пропали за усыпанными снегом липами, за гранитным фонтаном, ныне спящим, и вскоре подошли к трем вампирам. Амелотта с ядовитой улыбкой воззрилась на сосредоточенного Филиппа, на его яростные, но холодные глаза. Мариэльд же, облаченная в серое приталенное платье с высоким воротом, и вовсе надменно протянула ему руку. Согласно обычаям граф должен был поцеловать руку «второй в Совете», коль она того пожелала, но ответом стала лишь его неподвижность.

— Что же, Филипп… — жестко произнес Летэ. — Выскажи, что ты смел говорить за спинами других.

И все старейшины — молчаливые статуи, припорошенные падающим снегом, — обступили этого вскинувшего и держащего голову прямо вампира. Филипп развел плечи и, чувствуя, как они давят его к земле одними своими взглядами, попытался найти опору, широко расставил ноги. Но опоры будто и не было… Они глядели на него свысока, эти старейшие небожители севера, эти создания, родившиеся почти сразу после Слияния и заставшие невообразимых чудовищ и кровопролитные войны. Они уничтожали его старыми взглядами, и Филиппу казалось, будто горло его сдавили, сжали кузнечными тисками. И все-таки он нашел в себе силы.

— Госпожа Лилле Адан, — хриплым, но непреклонным голосом произнес он. — Вы — изменница, которая угрожает совету. Ваша измена зародилась еще задолго до суда Уильяма в день…

— Юлиана… — поправила обвиняемая с улыбкой.

— Уильяма. В 2094 году усилиями вашего союзника был подговорен Зостра ра'Шас для того, чтобы его руками найти на улицах Влесбурга мальчика Генри и определить того в академию. Далее в 2120 все тот же Зостра ра'Шас явился к Уильяму, чтобы продать ему задешево шинозу, что противоречит всем принципам торговли. Целью его было обращение Уильяма в старейшину…

— Выходит, будто я знала то, что свершится? — вздернула бровь Мариэльд.

— Не перебивайте!

— Буду. Если ты обвиняешь меня, ссылаясь на свое право, так и я права имею, да побольше твоих. Но продолжай, твоя речь очень занимательна. Что же я сделала дальше?

Филипп не отреагировал на выпады графини.

— В 2148 Ярвен Хиамский получил от вас сумму в размере больше десяти тысяч сеттов золотом, чтобы передать дар выбранному вами вампиру. Это подтвердил его поверенный. И это подтвердят все обитатели дома Ярвена, ставшие свидетелями привоза золота из Ноэльского банка. А в 2151 году по весне я встретил в Корвунте этого самого Зостру, который бежал ко мне. И он также подтвердил, что и Уильям, и Генри были его целью. И они же оба стали старейшинами. Таких совпадений не бывает — это умышленный заговор.

— Зачем же я это сделала?

— Ваши мотивы пока неясны, — холодно ответил граф Тастемара. — Однако вашими трудами Уильям был увезен на юг незадолго до прибытия в Ноэль Горрона. Вы прекрасно понимали, что герцог сможет добраться до общих элементов истории в жизни и Генри, и Уильяма и обратит на это внимание совета… И вашими же трудами, насколько я могу догадываться, он был задержан на юге.

Амелотта подошла ближе, сложила худые руки на груди и презрительно причмокнула. Затем сказала следующее, сказала однако так, будто каркнула ворона: сипло, сухо, неприятно.

— Что за чушь ты несешь, Филипп.

Однако ее слова остались не услышаны, потому что граф Тастемара пристально смотрел только на Летэ, как на того, кто решит его судьбу.

— Я прошу обряда Гейонеша, сир'ес, — взывал он к главе, — Как бы ни пытались меня выставить безумцем, но всякую правду считают безумной, пока она не обратится трагедией. И пусть то, что я говорю, кажется невообразимым, но вы все увидите сами. Мы жили тысячелетия в условном мире, но если мы сейчас не отреагируем, — заявил Филипп. — То мир рухнет. Подкупы, убийства, измена — вы окружены этим.

Старейшины окружали его, с величественными обликами, как у мертвецов в берестяной корзине перед погребением, и переглядывались. Никто не сдерживал насмешку; она сияла на их лицах, у кого-то ярче, как у той же герцогини Моренн, у кого-то — сдержаннее. Один лишь Летэ был крайне серьезен, и его полный молчаливой ярости взор бродил по тому, кто нарушил покой его мыслей и семьи.

Граф Тастемара ждал ответа прежде всего от главы совета, однако тишину снова нарушила Амелотта. Снова это сиплое, ехидное карканье.

— Ты помешался, Филипп! То, что ты называешь подкупом, было на деле всего лишь займом. Мариэльд при мне еще пятнадцать лет назад читала письмо Ярвена. Письмо с просьбой о крупном займе. Он собирался открыть еще одно подразделение в Глеофии. Его банкирский дом подвергся погромам в… В каком же это было? Кажется, в 2137 году после того, как старый король слег, а к власти пришел совет империи. Мари, дорогая, я плохо помню год, но тот день для меня ясен, как нынешний…

— Ох нет. Конечно же, какие еще расчеты могут быть между банками, кроме как не подкуп? — улыбнулась Мариэльд.

— Не пытайтесь меня запутать. У вас на руках имеются лишь лживые слова, в то время как в моей памяти — неопровержимые доказательства. Не взывайте к моему безумию. Пусть вашими же трудами я и прослыл безумным, но я нахожусь в здравом уме и ясной памяти.

— Я вижу, — ухмыльнулась Амелотта.

— Оставьте свое мнение при себе, сир'ес, — холодно заметил граф. — При всем моем уважении к вам, но вы в этом конфликте — лишь сторонний наблюдатель. Так будьте им!

— Не тебе меня учить! — зашипела Амелотта. — Ты, безумец, Филипп! Хотя безумные никогда и не признаются в своем безумии. Для них все вокруг дураки, одни они лишь признают себя пророками. Ты говорил про Горрона? Так знай, что он поехал на юг из-за клана Теух, по просьбе Летэ! С ним все хорошо. Мы беседовали с ним с месяц назад. Его вынужденно задержали, но он отзывался, что это было ошибкой, — ответила Амелотта, затем добавила. — Ты болен. И безумен! Единожды ты уже попрал наши законы, когда должен был явиться на суд графа Мелинайя в качестве свидетеля. Но что ты сделал? Вернулся в свой замок, внес смуту в суд своим отсутствием. Кто же виноват, что твоего умишка хватило, чтобы спасти из селевого потока не сына или внуков, а жену⁈ Ты уже тогда показал, что тебе милее смертная грязь, чем мы. А теперь ты смеешь обвинять сир'ес Мариэльд. Обвинять ту, которая положила жизни своей семьи на алтарь нашего клана для его же блага! Нам всем понятна причина твоих грязных слухов. Тебя лишили «сына», что уязвило твое самолюбие? Так Юлиан никогда не был твоим сыном, безумец! И, поверь, его твое безумие оскорбляет — он куда разумнее тебя. Ты думаешь, что его уволокли на юг? Он сам желал туда, и моя дорогая Мари, я уверена, отпустила его. С ним все хорошо.

Летэ покрутил браслет на руке. Филипп обратился к нему:

— Сир'ес, откиньте в сторону их слова — это запутывание. Сам этот спор бесполезен, ибо единственное, что докажет правоту либо их слов, либо моих — это Гейонеш. В моей памяти доказательства. Я еще раз покорнейше прошу, дайте мне возможность…

— Умолкни! — глухо перебил Летэ.

— Сир'ес Летэ! Внемлите к голосу рассудка!

— Я приказал тебе умолкнуть! — рявкнул Летэ. — Еще слово — и ты найдешь смерть в этом саду!

Филипп умолк, напряженный.

— Я услышал достаточно грязи и терпеть больше не намерен… — продолжил Летэ. — Теперь настал твой черед слушать. Так внемли мне! К празднику Сирриара ты явишься сюда. Явишься с завещанием. До этого момента тебя здесь более не примут. Я сам определю наследника для земель твоих предшественников и передам ему родовое имя Тастемара. От Ройса к наследнику. Ты этого имени не достоин. Покинь мой замок до рассвета!

Филипп побледнел и пошатнулся, будто его ударили наотмашь. Мариэльд же продолжала стоять, окруженная преданными сторонниками, и благодетельно улыбаться поверженному противнику. А тот меж тем развернулся и стремительным шагом направился к замку, где перепуганные слуги после жесткого приказа стали собирать вещи, которые только-только привели в порядок.

* * *

Еще не наступил рассвет, серый и унылый, а Гресадон Жедрусзек уже стоял у гостевой комнаты с натянутой улыбкой. Впрочем, движения его, как и слова, уже были не так услужливы. Холодным как лед голосом он оповестил:

— Ваши кони передохнули. Они ждут вас на улице.

И ушел, растворившись в сумраке, что окутывал коридор замка. Филипп еще некоторое время постоял перед потухшим камином, оглядел пустым взором спальню: кровать, укрытую алым покрывалом, высокие гардины, изящные кресла, — и покинул ее. За ним шел такой же немой слуга, волоча на себе сумки. Второго отправили оповестить сэра Мальгерба о срочном отбытии.

Он спустился во двор и уже по расчищенной за ночь дорожке ушел влево, к конюшням. Все вокруг белело снегом, и один лишь замок со спящим садом чернел на фоне этой мертвой белизны. До графа донеслись множественные голоса. Там, на круглой площадке перед конюшнями, под раскидистой липой, стояла Мариэльд де Лилле Адан в окружении свиты, состоящей из личной служанки Ады, охранников, обычной прислуги, вроде цирюльника и швей.

Мариэльд обнимала свою старую подругу, гладила ее по плечам, а лицо Амелотты, исчерченное злыми морщинами, от этого будто бы молодело и добрело. И Летэ стоял здесь же, рядом. Он тоже тянул к сребровласой графине свои руки, и воздух дрожал от бряцания его рубинового браслета. Она принимала их, снимала перчатки и отвечала ласковыми поглаживаниями, будто гладила мужа, брата и друга одновременно.

— Когда же, Мари? — спрашивала тихо Амелотта.

— Приезжай, когда захочешь, моя дорогая.

И две женщины снова нежно обнялись.

Мариэльд и Амелотта прибыли в Молчаливый Замок буквально с неделю назад и после отбытия из него планировали вместе отправиться в Ноэль. Однако прошлой ночью до них дошли тревожные вести — в Ноэльском особняке разруха. Пропал майордом Кьенс, да пропал уже как с несколько лет. Из-за этого хозяйство, оставленное на него и Мариэльд, и Юлианом, пришло в запустение.

Однако первый гонец, отправленный со скорой вестью в герцогство Лоракко, где гостила хозяйка, исчез в пути. Только год спустя туда добрался второй гонец. К несчастью, он обнаружил, что Мариэльд де Лилле Адан уже покинула место своего пребывания и вместе с подругой отбыла в Йефасское графство. Тогда бедному гонцу пришлось отправиться и туда. Уже там он сообщил прискорбные известия не только своей хозяйке, но и герцогине Моренн — ее военачальники вступили в конфликт друг с другом.

— Я разберусь с ними, Мари, и пренепременно жди меня у себя в гостях! — продолжала уверенно Амелотта. — Надеюсь, что и у тебя все разрешится. Ох уж эти майордомы, безмозглые смертные создания…

— Прощай и ты, мой Летэ. Как жаль, что Пайтрис спит, — говорила Мариэльд и снова тянулась к нему в объятья.

Красавица Асска улыбнулась и тоже подошла к прощающимся, дабы поучаствовать.

— Матушка в последнее время пребывает в плохом расположении духа, — тоненьким голоском прощебетала она.

— Она устала, Асска, — ответила Мариэльд.

— Она всего лишь спит. Отправляйся в путь, Мари. Хорошей дороги, — сказал ласково Летэ.

Никто не обратил внимания на Филиппа, который прошел тенью к своему вороному коню, бьющему копытом по утоптанному снегу. Граф вскочил в седло и, немой, не уронив ни единого слов прощания, которого от него не ждали, направился к воротам. Ворота распахнули. Граф на мгновение обернулся, разглядел пышный ноэльский отряд серо-синих цветов, состоящий из более чем полусотни молодых вампиров в сияющих нагрудниках, часть которых прибыла вместе с гонцом. Рассмотрел тонкую фигуру седовласой Мариэльд, чьи косы белели даже на фоне снега. И покинул замок, чтобы вернуться в него только через шестьдесят четыре года, в 2218 году, когда клану Сир'Ес исполнится полторы тысячи лет. Тогда он явится уже с завещанием на руках. Он проиграл.

* * *

Конь бодро шел по сугробам, наметенным за ночь. Он продавливал их грудью, пускал пар из ноздрей, пока не вынес седока на занесенную тропу. Она вела к развилке около города Йефаса. Наездник пустил коня легкой рысью, однако перепутье было пустым — рассвет еще не наступил. Гвардейский отряд во главе с Лукой Мальгербом будет позже. Филипп замер под падающим снегом.

Время шло. Наконец, со стороны Молчаливого Замка донеслись отголоски ржания коней и чуть погодя из дубовой рощи показался сине-серый отряд, везущий знамя Ноэля. Мимо графа проехала кавалькада из всадников, вышколенных, хранящих на лицах печать поклонения, протащились обозы с дарами и покупками хозяйки. А вскоре показалась и сама хозяйка — Мариэльд де Лилле Адан.

Она смерила своего молчаливого соперника благодетельным взором, и настроение у нее, судя по всему, было хорошее. Ее серая в яблоко кобыла замерла подле вороного мерина, и Мариэльд с улыбкой взглянула снизу вверх. Из-под капюшона, обшитого цветами, на Филиппа глядели ясно-голубые глаза, опутанные морщинами.

— У тебя еще теплится надежда на Горрона, что он поможет?

— Время покажет.

— Время на нашей стороне.

Филипп поначалу не ответил, но затем лицо его, нарочито спокойное, повернулось к графине. И он глухо произнес.

— Мне безразлично, кто ты есть и что за существо долгие века прячется под обликом Мариэльд де Лилле Адан. Пусть тебя оберегают твои братья и сестры-велисиалы. Пусть ты и опередила меня, успев нашептать главе совета собственную правду, выгодную тебе. Но знай. Если с головы Уильяма упадет хоть волос. Хоть один волос… Мариэльд… И я клянусь на крови — тебе не поздоровится. Я тебя найду.

— Догадался, — шепнула она, улыбаясь. — Ну, у нас у всех свое прошлое, Филипп, и свои обещания. А цена… Одним старейшиной меньше, одним больше. Что такое жизнь одного деревенского мальчика в пределах мира? А жизнь одного упертого графенка?

И, качнув плечами, графиня подстегнула кобылу пятками сапог. Кобыла, серая в яблоко, исчезла в сгущающейся завесе снега. Снег замел все вокруг, скрыл Йефасу, чьи стены утонули в полумраке, скрыл ноэльский отряд, скрыл даже слугу — Дориара, который, впрочем, и сам был рад пропасть из поля зрения господина.

Филипп остался наедине со своими мыслями и страхами.

Спустя некоторое время рассвет все же наступил, вопреки всей той черноте, что окутала душу графа. Сквозь пургу донеслось ржание лошадей, и из серой завесы показался гвардейский отряд вместе с другим слугой. Слуга этот был отправлен ни свет ни заря, чтобы сообщить «благую весть» только раскрывшим кошели в Йефасе солрам, которые думали развлечься в большом городе еще с неделю.

Лука Мальгерб поприветствовал своего господина хвалебными речами.

— Мы рады приветствовать вас! — закричал он.

И отряд отсалютовал копьями. Однако Филипп не удостоил их даже улыбкой. Он развернул коня и послал его рысью на север. Неподвижно застывший в седле граф не замечал ни дрожи в собственных руках и ногах, ни настороженных взглядом солров.

Снег усилился. И пурга накрыла маленький отряд.