Элегиар.

2154 год, зима.

— Уголек, Уголек, да отстань ты… Дай поспать, — ворчал жалобно Момоня.

Но настойчивые толчки продолжались, и вот юноша приоткрыл глаза и увидел над собой крупную когтистую лапу, которой Уголек приводил его в чувство. В голове стоял туман от вчерашней попойки в честь рождения внука у тавернщика «Пьяной свиньи». Тавернщик, проявив удивительную для его профессии щедрость, наливал всем завсегдатаям заведения, в число коих входил и Момо. Ну как входил… Входил тот, чей облик принял мимик.

Уголька ответ не устроил. Тогда он склонился к уху юноши и громко клекотнул. С вскриком Момо схватился за оглохшее ухо и рывком подорвался, сев.

— Да ты! Дрянь, как больно… Ты! Суповой… Да за что? — запричитал Момо.

Впрочем, «суповой набор» уже доходил ему до груди, а потому слова застряли в горле и не нашли продолжения.

За два долгих месяца Уголек обзавелся сильными крыльями с черными, как обсидиан, перьями, размашистым хвостом и внушительным гребнем на голове. Теперь юноша все больше и больше остерегался опрометчивых слов в его сторону; боялся, ибо не раз был свидетелем, как ловко феникс справлялся с тушками, разрывая их зубастым клювом и острыми когтями, а то и вовсе глотал целиком.

Уголек спорхнул с топчана к мешку на полу и занырнул туда головой. Затем вынырнул, и, демонстрируя, что, дескать, еда кончилась, ухватился клювом за дно мешка, потряс. И снова клекотнул, требовательно.

— Да я понял… — устало отозвался Момо. — Черти б тебя побрали, что за вечно жрущая птица…

Уголек меж тем уже озабоченно скакал по половому матрацу, на котором ютился Момо, кутаясь в тряпье от холода. Затем он перепорхнул с матраца на свой топчан-гнездо, честно отвоеванный в бою, а оттуда на стул, уронив его своим весом. В комнатушке портного для птицы уже было тесновато.

Момо, придя в себя лишь отчасти, сначала оглядел все туманным взором и почесал оглохшее ухо. Потом поднялся. Сойдя с толстого матраца, купленного на выделенные под птицу деньги, он почувствовал под ногами ледяной пол и, по-детски скривившись, натянул шерстяные чулки с башмаками. Затем стал осматривать себя, вспоминая, в чьем облике ходит. Нащупал торчащий за оттопыренным ухом хрящик — значит, в своем, родном.

Наконец, одевшись потеплее, потому что на улице уже гулял холодный, зимний ветер, он пошел по разбросанной в комнате соломе (Уголек опять подрал его матрац) к углу, чтобы набрать из деревянного ведра воды. Вода затянулась тонкой коркой льда, которая тут же изломалась, стоило Момо стукнуть ногой по бадье.

До праздника Гаара было еще полмесяца, но морозы, столь не привычные для юга, сковали улочки Элегиара.

Снова клекот. Уголек шумно перелетел с топчана на спину юноши, едва не завалив, ловко оттолкнулся от него, чтобы не оцарапать когтями, которые уже были размером с палец мужчины, и запрыгал по полу. Момо едва не упал. Он пролил часть воды из кружки, но ничего не ответил — у него в голове шумело, будто огрели сковородой. Лишь отупело уставился на лужу воды под ногами.

— Да пойду сейчас. Пойду. Пил я вчера…

Уголек мелодично присвистнул. Момо почудился в этом упрек.

— Ты ничего не понимаешь. Я вчера поспорил на то, сколько выпью с этим кожевником. Это дело рыцаря, как говорит Лея. Да, и я его победил! — Момо соврал, не желая признаваться птице в том, что на деле это кожевник его перепил. — А ты… В общем, это, Уголек, я скоро вернусь. Ты это, как обычно, заныкайся.

И Момо, шмыгнув носом, вернул кружку на полку и поковырялся в прохудившимся кошеле. Оттуда он достал монеты, чтоб купить птичьих тушек на мясном рынке. Выросши, Уголек стал питаться только мясом, а потому расходы на его содержание сильно возросли.

Момо с трудом натянул шерстяной шаперон, обмотал горло отрезом и накинул суконный плащ. Пока его качало из стороны в сторону, словно он стоял не в комнате, а посреди поля в буран, феникс снова настойчиво клекотнул. Ему не ответили. Тогда обозленная и голодная птица боднула портного в сторону двери, и тот едва не споткнулся.

— Да знаю, знаю… Сейчас схожу! — с раздражением отозвался Момо, чувствуя, как раскалывается его голова. — Монет и так нет. Этот чертов упырь обещал скоро прийти. А его все нет и нет. Повесил на меня все!

Уголек подпрыгнул и больно стукнул крючкообразным клювом по бедру юноши, затем заскакал вокруг, негодующе показывая в сторону пустого мешка, пока вновь не заголосил, прерывисто, но звонко.

Момо поморщился:

— Неблагодарная птица. Вот я кормлю тебя, а ты… Ай-ай! Да ну что, Уголек, ну чего ты такой задиристый? Не гляди так зло. Все, иду я, иду. И не кричи звонко. У меня голова болит…

И портной вышел из комнатушки, звякнув ключами и схватившись за лоб, в котором настойчиво стучало из-за попойки, к которой он еще не привык в силу юного возраста.

Пока его не было, Уголек важно зашагал по комнате, выкидывая вперед ноги с острыми когтями. Этими же когтями он стащил с крюка на стене рулон хлопковой материи и довольно подрал его, предвосхищая, как будет злиться его сосед. Потом до конца выпотрошил набитый соломой матрац Момо, раскидывая по всей комнате солому: то влево, то вправо. И еще немного на сундук. И чуточку в ведро с водой швырнуть, чтобы посмотреть, как она интересно плавает. А потом, когда мешковина чехла матраца сдулась, Уголек заполз в него и спрятался, довольно курлыча, как порой любил прятаться в расщелинах гор, играя со своими братьями и сестрами.

Однако, не найдя в этом полного удовольствия, он приступил к стачиванию клюва о ножки портновского стола. Уголек с радостью ждал того момента, когда неразумный юноша облокотится об стол и с воплями рухнет вместе с ним на пол.

Чуть позже феникс почистил отросшие перья, которые отливали черным металлом, деловито попрыгал по топчану и скинул оттуда жилетку, которую Момо посмел положить в его гнездо по неразумению. А после он перепорхнул на подоконник, клювом откинул крючок, державший створки, и, вытянув голову, стал смотреть на улицу. Благо, съемная комната была на самом верху, под чердаком, а сам чердак был нежилым из-за огромных дыр в крыше — можно не переживать, что его увидят.

Вид был неказистый, улочка — грязная, холодная, с испражнениями и помоями. Куда ни глянь, везде взор упирался в каменные стены домов и в побитую черепицу. Балконы, порой подпирающие дома напротив, заколотили досками. Многие окна тоже были наглухо заперты или даже обмазаны глиной.

Но Уголька разбирал интерес, и он так и простоял, согнув шею, почти до полудня. Незаметно для других он наблюдал за замотанными в шаль и шапероны женщинами, за ребятней в тряпье, что иногда забегала сюда, за сокращающими путь мужчинами. В глазах его иногда полыхал и сворачивался в искру огонь — Уголек жадно следил за всем тем, чего не доводилось ему никогда видеть в Красных Горах. Человеческий мир его пугал и вместе с тем завораживал.

Наконец, из-за далекого угла в серый полумрак нависающих домов завернул Момоня, который был явно не в духе. Рядом с ним шел высокий и длинноногий Юлиан и снова чему-то учил, читая сентенции, отчего на лице у юноши разливалась такая тоска, что Уголек даже насмешливо клекотнул.

Когда шаги раздались в узеньком, обшарпанном коридоре и затем зазвенели ключи, феникс уже неистово скакал подле двери.

Юлиан вошел первым — его не было здесь два месяца из-за наказа старика Иллы не покидать особняк. И увидел он высокую, крепкую птицу, у которой из-под маховых перьев еще кое-где пробивался черный пушок. Уголек был чисто черным, с матовым блеском, не как у ворон, а скорее, как у черных цапель. Зубастый клюв, пугающий одним видом, умные, но лукавые глаза с нависшими над ними надбровными дугами, гребень на голове и величественные крылья, способные застлать небо — Юлиан невольно залюбовался красотой и статью птицы.

Уголек тряхнул головой, украшенной, как короной, перьями, и прыгнул к вампиру. Он забрался к нему на руки, оцарапав когтями шаровары. Впрочем, тот на это не рассердился и с радостью ощутил, как потяжелела птица. Да еще и с улыбкой заметил, какой бардак вокруг сделан благодаря ее усилиям.

— Правду Момо говорит, что еще немного времени — и съешь его! Уж как подрос, в карман не спрятать! — рассмеялся он. — А каков бардак, Уголек, нарочно такой не устроить силами всей гвардии города. Вот это ты мастер. Привык, что за тобой все вычищают в две пары рук и не ругают?

— Поругаешь его тут… — буркнул Момо тихо.

— А где, кстати, Лея?

— К тетке уехала в провинцию Дарге.

Уголек нежно заворковал, согласившись, и потерся клювом о коричневую пелерину, вспоминая, как лежал там в кармашке свернутым комочком.

Момо с недовольством оглядел бардак, который ему придется убирать единолично: разорванный матрац и лежащую повсюду солому. Выругавшись про себя своим излюбленным словом «дрянь», он открыл мешок, в котором лежали цыплята, мыши, куриные головы и ломти сала, и с самым угрюмым видом встал около портновского стола. Голова у него еще продолжала раскалываться от боли, хотя после прогулки по холоду уже и не так сильно, как поутру. Пока Уголек, спрыгнув с рук, уже жадно глотал лакомства, он, напряженный, вертел в руках выкройку.

— Уголек уже умеет летать, почтенный… — заметил портной. — Уже как с неделю выпрыгивает по ночам из окна. И летает в небе. Ныкается в облаках.

— Это замечательно, — ответил Юлиан. — Но недолгие полеты еще не означают, что птица сможет благополучно пролететь больше пятисот миль до Красных Гор. Уголек, что скажешь?

Уголек достал голову из мешка, с крысой в клюве, и радостно клекотнул.

— Так ты готов уже?

Снова утвердительный клекот.

— Замечательно. Тогда, Момо, раз я вижу, как ты горишь неистовым желанием избавиться от моего присутствия, страшного вымогателя и мучителя, то готов рассчитаться с тобой. Но ты должен сделать кое-что еще…

Юлиан улыбнулся от того, как напрягся юноша.

— Что еще? — вздрогнул мимик, предполагая, что на него повесят новый долг.

— Увидишь. Пойдем. Пусть Уголек поест.

— Куда?

— Узнаешь. Только оденься понаряднее.

— Зачем это?

— Не спрашивай, а одевайся!

И Момо, уличив угрозу в словах веномансера, поспешил надеть самые нарядные и красивые шаровары, темно-синие. Поверх он накинул обшитую нитками жилетку, такую же безразмерную, как и штаны. И снова водрузил на голову теплый шаперон, обмотав его свободный край вокруг шеи.

— Хорошо. В меня сможешь превратиться в этом костюме?

— Смогу, конечно! Я специально шил его таким, чтоб в любого! Кроме пузатых, а то жилетка треснет по швам. Погодите-ка, а что и зачем…

— Пошли, Момо.

И Юлиан, приголубив почти пропавшего в мешке Уголька, который глотал уже мышей, будто семечки, вышел из комнатушки. Ну а Момо засеменил за ним по пятам, прижимая к себе сумку, которую зачем-то взял с собой. Они вышли на улицу, и пока портной с непривычки к морозам кутался от холода и трясся как осиновый лист, Юлиан шел в одной лишь пелерине из верхней одежды, да и та была нараспашку.

Они двое нырнули в шумную толпу. Дело близилось к полудню, и Элегиар был полон и жив. Жил он шумно, громко, и от того веномансер любовался кипением этой жизни, и вел мимика за собой, продавливая толпу. Дороги то сужались, то обрастали брусчаткой и ширились. Они миновали склады, принадлежащие оборотням, цех вазописцев, потом прошли дальше в более обеспеченный район ремесленного города. Тут уже обитали зажиточные граждане: торговцы, умелые мастера, хозяева ремесленных цехов, банкиры средней и малой руки. Домики стали богаче, стройнее, но Юлиан шел все дальше и дальше по окрашенной желтой краской мостовой, пока не прошел городской храм Прафиала.

— Так куда мы? — нетерпеливо спросил Момо.

— Терпение, Момоня.

— Я не Момоня! Я — Момо!

Вспыхнув, как уголь в костре, Момо, однако, не услышал ответа на свое восклицание, и гнев его просто растворился, так как мальчишка в силу возраста был, как и все подростки, раним, но отходчив. Когда показался из-за угла знакомый ему дом, укрытый зеленой крышей, он вдруг все понял. И задрожал. Но Юлиан подошел не прямо к дому, а завернул за угол у лавки менялы.

— Обращайся в меня.

— Зачем⁈ — вопрос был скорее риторическим, напуганным.

— Обращайся!

И Момо, послушавшись и предчувствуя беду, всхлипнул обреченно. Тело его вытянулось, лицо побледнело, глаза посинели, а курчавые пряди опали ровными прядями и почернели — и вот перед веномансером стояла его полная копия, более достоверная, чем ранее. Юлиан отметил про себя, что мастерство мимика растет, и тот стал подмечать мелкие детали, которые не замечал ранее. Например, шрам на переносице.

Кивнув удовлетворенно, Юлиан достал тугой кошель и вложил его в руку юноши.

— Я думаю, что ты знаешь, чей это дом, перед которым мы свернули, — сказал он, прячась за ящиками, чтобы его не увидели.

— Знаю, — буркнул зло Момоня.

— Так вот. Сейчас ты пойдешь туда, постучишь и попросишь выйти хозяина дома, торговца Иохила, и его дочь, Сеселлу.

— Нет! — завопил мимик.

— Да! Ты заварил кашу, ты и расхлебывай. А ну, куда пошел! — и Юлиан схватил за шкирку уже готового дать деру Момо. — Я тебе шею сверну, если попробуешь убежать! Слушай меня! Ты извинишься, что мимик в твоем обличье наделал дел, поинтересуешься о здоровье ребенка и дашь им этот кошель с 355 сребряными.

— Но это же мои монеты! Я их заработал!

— Да. Ты же их и украл. А ну, стоять, не в ту сторону идешь!

— Почтенный… А может, вы это сделаете? Да что вам стоит⁈

— Нет. И еще, к слову.

Юлиан снял с себя золотую брошь в виде платана, которую ему подарил советник, и прицепил к шаперону Момо, затем подтолкнул того в нужном направлении. И уже когда ноги повели юношу к дому, он вдруг снова схватил его за локоть.

— Зубы! Зубы острые сделай! Куда с человеческими пошел, дурень?

Момо изменил форму зубов и качающейся походкой пошел к добротному дому из серого кирпича, при котором находилась лавка с посудой. Ноги его подкашивались, а сам он трусливо вертел головой по сторонам, разглядывая проходящий мимо люд. «Нырну в проулок, и он не найдет меня!» — думал встревоженно Момо, чувствуя словно камень в животе. Но нет, куда же он потом, если этот упырь знает, где он живет? А метка? И Момоня, всхлипывая от страха, неуклюже подошел к двери, украшенной знаком Прафиала — короной, — и постучал. Постучал не сразу. Сначала он нашел в себе силы.

Долгое время никто не открывал. В душе у Момо взыграла недолгая радость, что все отправились на рынок в выходной день, но, наконец, дверь отворилась и оттуда выглянул курчавый раб с дальнего юга, низкий, с кирпичного цвета кожей. Этого невольника он не помнил, стало быть, новый.

— Что надобно?

— Хозяев позови, — буркнул Момо.

— Зачем?

— Скажи, пришел Юлиан из Золотого города.

Раб кивнул и пропал, прикрыв дверь. Момо дергался, дрожал, вытирал со лба выступившие капли пота, но силой волей держал себя на месте. Он быстро извинится и уйдет. Право же, чего ему бояться? Нечего, абсолютно нечего!

Тут дверь резко распахнулась, и на пороге возникла дородная фигура торговца Иохила. За ним — милая фигурка Сеселлы. Лицо Сеселлы повзрослело, облагородилось, ибо печать материнства и связанной с ним ответственности действует лучше всяких поучений. А у ее юбки Момо увидел крохотную смуглую девочку в красном платьишке, укрытом в плечах пелериной. Носик у нее был картошечкой, черты лица, увы, достались от отца, но все равно дитя это было премилым: с этими заплетенными каштановыми волосами в косичку, с набитой соломой куколкой в руках, с полным невинности взглядом.

И Момо вдруг как-то растерялся, замер с распахнутым ртом перед входной дверью, лишь чувствуя, как вдруг воспылали от стыда его уши. Так и простоял он, то открывая рот, то закрывая — как рыба, выброшенная на берег. Но так и не смог ничего выдавить из себя.

— Что вам надобно, почтенный? — спросил Иохил, разглядывая в распахнутом рте клыки и золотую брошь на шапероне.

— Я… Я…

Сказав эти крохи, Момо замолк. Пропала куда-то вдруг вся его природная наглость. Он осмотрелся вокруг в диком смущении, словно желая провалиться под землю, лишь бы исчезнуть отсюда. В нем странно смешались чувство стыда, доселе неощутимое, и ненависть к этой ситуации, в которую его вогнал Юлиан, этот вымогатель. «Ненавижу!» — думал он.

— Я хотел извиниться. Извиниться за то, что в моем облике… Ну вы понимаете, что сделали в его, то есть моем облике… Кхм…

— Это не ваша вина, Юлиан, — вздохнул Иохил и бросил взгляд на внучку. — Увы, наш мир жесток, и то была наша вина, что мы позволили так глупо себя одурачить, зная, что нет в этом мире доброты. Он показался нам славным мужчиной, помогал и на рынок ходить, и ужинал с нами почти каждый день. И Сеселла его успела полюбить, и моя супруга, и даже мои сыновья, сочли за достойного. Кто же знал, что за благонравными разговорами и поступками скрывалась такая тварь…

Момо побледнел, затем покраснел.

— Ну… Вы… Я сочувствую вам, — только и смог выдавить он.

— Не говорите слов сочувствия, не стоит, это лишнее для вашего высокого положения. Впредь мы будем осторожнее. Мы уже посрамлены перед богами и соседями… Благо, что дитя оказалось обычным. Как нам и объяснял Падафир, не всякому передается кровь мимика. Что с вами? Отчего вы краснеете?

И Иохил снова оценивающе посмотрел на дорогую золотую брошь, удостоверившись, что перед ним действительно Юлиан. Уж больно недоверчив он стал в последнее время.

— Я… Нет, ничего. А… Сеселла… Что с вашей дочерью станется? — и Момо встретился взором с молчаливой девушкой.

— Мы договорились о браке с одним из сыновей низшего жреца Прафиала в близлежащем храме. Он служит при храме чтецом, — ответил за свою дочь устало Иохил. — Это… Может быть, хоть это вместе с молитвами очистит нас в глазах прочих от грязи. По весне Сеселла переберется в дом мужа.

— А девочка?

Момо испугался, причем испугался не на шутку. В него вдруг впервые закрался страх, что девочке этой уготована страшная судьба. По его вине.

— Шуля, мы ее Шулей назвали, — ответил торговец.

Иохил пригладил голову девочки, которая глядела на Момо снизу вверх, распахнув широко карие глазенки. Глядела, как на незнакомого ей человека, и совсем не подозревала, что вон он — отец, только ручку, украшенную бантиком, протяни. Чуть погодя Иохил продолжил:

— Шуля останется с нами. Что поделать, коль боги послали нам девочку. Будем растить. Может быть, вы войдете? Будьте гостем в нашем доме.

— Нет… нет! — едва не вскрикнул Момо.

— Вы не бойтесь, коль думаете, что мы так бедны. Мои дети — чисты и здоровы, и наша кровь пока при нас. Мы наполним вам бокал.

— Нет! Вот… вот… держите!

И Момо, чувствуя, как щеки его горят огнем, беспардонно сунул тугой кошель в руки торговца, лишь бы избавиться от этой невыносимой ноши. Торговец Иохил принял кошель, но продолжал подозрительно посматривать на растерянного гостя, у которого глаза уже были на мокром месте. Меж тем Сеселла, немая свидетельница происходящего, не выдержала и разрыдалась. Она, с тоской глядя на бывшего жениха, прижала дочь к себе.

Момо стало от этого так жутко неприятно, так мерзко, что он, бросив последний взгляд на маленькую девочку, вдруг со всех ног пустился наутек. Прочь от дома, прочь от Иохила, который напряженно глядел вслед ему, подозревая. Рукавом он вытирал слезы, что лились ручьями. Ох, как же он ненавидел Юлиана, как ему гадко было на душе, хотя он не понимал причины. Его колотило и шатало, и он, совсем забыв о следующим за ним в тени вампире, добрался до дома, бледный и трясущийся. Как же ему хотелось вонзить кинжал в сердце этого упыря, который заставил его опозориться! Как ему было одновременно с этим противно и от самого себя!

Звякнув ключами, он открыл свою дверь, увидел скачущего по комнате сытого феникса, затем молча пошел к портновскому столу. Там, не проронив ни слова, Момо стал злобно делать бесцельную работу — скручивать и раскручивать ткани, — чтобы отвлечь себя.

Сзади тенью вошел Юлиан и тихо закрыл за собой дверь, о которой уже совсем забыл портной. Впрочем, трогать его, растерянного и переживающего сейчас в душе бурю чувств, он не стал. Как не стал и упрекать. Он прошел по соломе, прилег на топчан с краю, где стал дожидаться вечера, чтобы выпустить Уголька. Уголек же примостился рядом, не имея ничего против соседствования, прикрыл свои темные как ночь глаза, в которых изредка вспыхивало пламя, как падающие звезды на небосводе, и тоже придремнул.

Стоило Момо подостыть, как он кидал взгляд через плечо и, увидев Юлиана, вспыхивал снова. Возмущенный и злой, он лишь ходил по комнате туда-сюда, понимая, что до вечера гость не покинет его комнату. «Еще и уснул! Дрянь!» — думал в гневе мимик.

В конце концов он попытался отвлечься на портновскую работу, чтобы не смотреть назад, где уставший Юлиан, понимая, что за ним не следят люди Иллы, действительно уснул. Уснул впервые за долгое время спокойным сном, чувствуя под боком горячую птицу.

* * *

Вечером.

Юлиан открыл глаза, когда в комнате сгустились сумерки. На смену холодному дню пришел промозглый вечер, с воющими ветрами, что гуляли меж домов, с серой мглой, окутывающей город. Сквозь щели окна сильно дуло. Холодный ветер играл с темными волосами Юлиана, которые отросли уже до плеч, с краями его шаперона, с пелериной. Уголек спал, устроившись в сплетении рук его гостя.

Момо к тому моменту уже покинул комнату, чтобы докупить фениксу еды и побыть наедине со своими мыслями. А потому, когда Юлиан открыл глаза, то встретили его лишь тишина и полумрак.

— Уголек… Уголек, просыпайся. Ночь наступает.

Феникс нахохлился, как воробей, и приоткрыл лениво глаза. Чувствуя исходящий от него жар, веномансер приласкал его, почувствовал под пальцами мягкий пушок, еще спрятанный между перьями.

— Дождемся мальчика. Раз ты окреп и сможешь осилить путь до Красных Гор, то тебе пора, ибо задерживаться здесь больше положенного опасно, — вздохнул он. — Ты один там живешь?

Уголек качнул головой.

— И много вас?

Снова качание головой.

— Что ж, — произнес с печалью Юлиан. — Старейшин тоже в старые эпохи жило много больше. Матушка говорила, что нас насчитывалась сотня, если не полторы, и земель нам не хватало. Из-за этого вспыхивали кровопролитные войны, потому что за нами шли в бой, как за предводителями. Как за богами. Нас боялись, но нам поклонялись. Вам тоже поклоняются, Уголек.

Уголек присвистнул: высоко, переливчато. В этом ответе чудилась горькая насмешка.

— Мне тоже нужно уходить отсюда. Нечто опасное таится надо мной. Я силился выяснить, что это, однако вчера узнал из слухов, что старый ворон Кролдус, помогающий мне в этом, — умер. Он умер посреди церемониального зала, когда отчитывался, как отчитывается ежегодно, перед королем в присутствии сотен чиновников касаемо проверок и ревизий. Говорят, что упал и умер на глазах у всех. Я зашел в тупик… Меня все предали… Сначала это были жители моей деревни, которые возненавидели меня лишь за то, что я не принял нашего бога Ямеса. Затем это был Филипп фон де Тастемара и его дочь, Йева. Что ж, тогда я по наивности считал, что Леонардо — худший представитель их семейства, но я жестоко ошибался — он хотя бы был откровенен в своей неприязни. А матушка… «Матушка»… Почему я так отчаянно цепляюсь за это слово? Госпожа Лилле Адан…

И Юлиан тяжело вздохнул, прикрыв веки. Он неосознанно потянулся к глазам, потер их, словно не желая принимать то, что собирался сказать, на веру.

— Она тогда спасла меня. Что было бы со мной, если бы я пошел по лесам и горам, как одинокий зверь? Она спасла и душу, и тело, клялась, что желает мне лишь добра, что сама устала от одиночества. Ночами мы сидели в креслах перед камином, и она рассказывала мне, как умирали на руках ее дети, как качала она младшего Енрингреда, словно дитя, когда он лежал у нее на коленях весь в крови. А я верил ей, ведь… Госпожа Лилле Адан взывала к любви. Я жил рядом с ней и называл ее матерью. Неужели и вот эти сердечные признания — ложь? Если даже нареченная мать втыкает в спину ножи, то есть ли вера всему миру?

Помолчав, он продолжил.

— Мне уже тошно от всего происходящего. Но хуже всего то, что я не знаю, куда мне бежать… Просто не знаю… Единственная, кому я могу верить — это Вериатель. Но оставаться здесь тоже нельзя.

Уголек клекотнул, внимательно слушая, и потерся клювом о теплую руку, посмотрел на Юлиана черными, как ночь, глазами. Взгляд у птицы был мудрый, и тот завороженно смотрел на это величественное создание, отсчитавшее много веков.

— Дитя Фойреса, — шептал он, пропуская гладкие перья меж пальцев. — У меня такая странная судьба. Я успел повидать кельпи, левиафанов, старейшин. Я и не думал, что когда-нибудь увижу феникса, пусть и маленького. Для меня это честь, но я знаю тех, кто умрет, лишь бы увидеть тебя хоть краем глаза. Надеюсь, дружок, ты долетишь до гор в полной безопасности. И не встретишь тех, кто так отчаянно тебе поклоняется.

Уголек клекотнул. И пока Юлиан гладил его, браслет вдруг привычно задрожал, и боль, острая и резкая, растеклась по телу. Он исступленно вскрикнул и схватился за запястье, дернувшись на топчане. В глазах его потемнело, а ощущение было такое, словно голову засунули в колокол, по которому ударили.

— Чертов браслет…

Уголек дернулся, выгнул красивую шею и внимательно наблюдал, как судороги в руке стали уменьшаться. Наблюдал он за этим, вздыбив перья на голове, раскрыв хвост — и во взоре продолжал то разгораться, то гаснуть огонь. В конце концов, боль улеглась. Юлиан замер. Затем произнес.

— Я не знаю, что с этим браслетом, Уголек. Это — рабский браслет, и похоже, что он поломанный, ибо в вещах магия сохраняется недолго, но этот отдает свирелью мне в голову уже несколько лет. Скоро я от него избавлюсь.

Юлиан продолжил поглаживать феникса, провалившись в некоторое полузабытье. На него навалились воспоминания о деревенской жизни, ибо, лежа здесь, на топчане, ему отчего-то почудилось, будто лежит он в своем родном доме в Малых Вардцах. Такая же скромная обстановка. Хотя признаться, жили они все-таки не в такой щемящей тесноте, как живет сейчас Момо.

* * *

Чуть погодя вернулся Момо. Он отворил дверь и вошел в нее угрюмый из-за того, что в его комнате до сих пор вторженец, затем опустил на пол мешок с мертвыми цыплятами. Уголек тут же спрыгнул с топчана и исчез под холщой, нырнув туда с головой. Послышался хруст костей.

— Сейчас Уголек поест, — сказал Юлиан, разглядывая юношу. — И мы с тобой выберемся на крышу и отпустим его. И расстанемся, как ты того и хотел. Ты пойдешь своей дорогой, я — своей.

— А метку? Вы снимите ее?

— Сниму.

— А когда демонологи придут?

— Не торопись с демонологами, я сам с твоей меткой справлюсь, но позже, — улыбнулся мягко Юлиан.

Он встал с топчана и пошел к двери.

Уголек, сильно не наедаясь, заполз на руки Момо, и тот, под тяжестью птицы, вес которой приближался к весу недельного козленка, направился следом — в коридор. Они втроем добрались до скошенной двери чердака, в щели которой нещадно дуло, отперли ее и вылезли через дыру на край крыши. Там вдоль желоба для дождевой воды они пошли по скату, пока не смогли взобраться еще выше.

Дул сильный и морозный ветер. Юлиан взял из рук портного феникса и поставил на черепицу. Птица запрыгала, вспархивая сильными, но еще молодыми крыльями, и села на верхушку треугольной крыши, на самый конек. Доходный дом был на один этаж выше соседних, а потому Юлиан и Момо смотрели поверх крыш, на серую мглу. В ушах у всех стоял свист.

Уголек неистово скакал по черепице, цепляясь крепкими лапами, и то и дело складывал и раскладывал крылья. Наконец, Юлиан наклонился и обнял его, приласкал в последний раз. А когда прощание между ними закончилось, то феникс подскочил и к насупившемуся Момоне, в глазах которого стояли тщательно скрываемые слезы. К птице тот успел привязаться и втайне торжествовал от того, что ему удалось увидеть такое чудо, пусть это чудо и оказалось вредным и норовитым. Уголек потерся об его колено, а юноша сначала боязливо погладил его, боясь укуса, затем упал на колени и обнял.

Серая мгла сгустилась, и с неба сорвалась маленькая снежинка. Она легла на щеку, по которой скатилась слеза Момони.

Уголек клекотнул еще раз, на прощание, и оттолкнулся от крыши. Хлопнули крылья. Тело его тут же пропало во тьме ночи, сокрылось в ней, будто растворившись, пока вдруг не вспыхнуло озаряющим пламенем посреди неба над Элегиаром. Его охватил огонь, и Уголек, гордо клекотнув откуда-то из небес, куда не достанет ни одна стрела, полетел на юго-восток. По городу прокатился возбужденный людской крик, волной достиг дворца. И отовсюду: из дверей, из таверн, из окон высовывался сонный люд, глядел на неторопливо парящую на высоте птицу.

Уголек словно стал солнцем в ночи посреди бушующего ветра, который был ему нипочем. Сидя рядом с восторженным портным, Юлиан даже не вспомнил о предсказании касаемо явления дитя Фойреса, потому что мысли его стали странно неподвижны, а сам он — оцепенел, завороженный огненным полетом феникса.

Наконец, Уголек потух и скрылся в темных облаках, окончательно пропав. Снег сгустился, и вампир с мимиком, молчаливые, будто околдованные, сползли со ската крыши к дыре. Оттуда через проем — в коридор, пока не спустились этажом ниже, в комнатку.

Уже в комнате Юлиан взял свою суму, перекинул ее через плечо и подозвал к себе юношу.

— Подойди, Момо.

Момо в отрешении, уже и позабыв о клейме, ступил ближе. Мыслями он был еще там, на крыше. И если бы Юлиан вдруг развернулся и вышел, то он бы и этого не заметил. И хотя у вампира мелькнула недолгая мысль так и оставить юношу с этим несуществующим клеймом и поглядеть, как долго тот будет маяться, боясь воровать, но он все-таки решил не глумиться дольше положенного.

— Дай свою руку.

Юлиан снял с шаперона Момо свою золотую брошь, и тот вложил свою руку, почти взрослую, но еще в чем-то детскую, в ладонь вампира.

— Кхм… Именем старого Прафиала, обжористого Химейеса, зубоскального Гаара, любящей выпить Зейлоары, занудной Офейи и скользкого Шине… Я освобождаю тебя от маговской метки, Момо, и от твоего долга. Сейчас я произнесу заклинание, ни в коем случае не вздумай шевелиться и закрой глаза. Ты почувствуешь, как энергия метки испаряется в воздухе! Итак! Авар-пурпур! Кха-кху-ле!

Момо, вздрогнув, так и остался стоять зажмуренным, даже когда речь остановилась. Не выдержав, Юлиан широко заулыбался — похоже, его шутливое заклинание восприняли всерьез.

— Открывай глаза, Момо. Скажи, ты что-нибудь чувствуешь?

Момоня распахнул свои глаза, похлопал ими. Затем принялся прислушиваться к своим внутренним ощущениям, пока, наконец тихонько не молвил:

— Да… Будто жар внутри. И что-то перевернулось… Это так странно.

— Что ж, — важно произнес Юлиан, стараясь выглядеть серьезным. — Но запомни, что метка оставляет свой след. И больше не смей воровать — ты понял?

— Да…

— Прощай, Момо. Береги себя.

— Прощайте… почтенный…

Голос у Момо был странно-отрешенным: ни злым, ни добрым, — ибо мальчишка находился еще под действием и того завораживающего полета огненной птицы, и заклинания, которое показалось ему удивительно знакомым. Но вот чарующее томление в теле стало медленно оттаивать, и с каждым мгновением он все больше возвращался в этот мир.

Когда дверь за Юлианом громко захлопнулась, пришедший в себя юноша вдруг растерялся и огляделся. Неужели все закончилось? Момо, не веря, заходил из угла в угол по соломе, вслушиваясь. Но коридор пустовал, лишь шумел на улицах люд, обсуждая явление феникса. И только когда скромная радость ненадолго поселилась на его устах в качестве улыбки, он вдруг резко вспомнил, где уже слышал слова этого заклинания. Улыбка тут же потухла, и лицо Момо перекосилось от негодования — он догадался, что его обманули!

В порыве обиды, что захлестнула его, он обрушил удар кулака на портновский стол. Раздался треск, и с воплем Момо рухнул на пол вместе с накренившимся столом, у которого надломалась ножка.

* * *

Наступило серое утро. В дверь постучали. Момо открыл глаза после долгого сна.

— Кто там?

Впервые с рассветом его разбудил не голодный Уголек, а стук в дверь. Причем стук настойчивый и беспардонный. Он потянулся и стал ждать ответа от еще незримого гостя. Вчерашние события все еще прочно сидели у него в голове, и от того он не сильно торопился подниматься с постели.

— Момо, это ты? — крикнул кто-то грубо. — Открывай! Ты говорил, что живешь здесь, ну я и нашел!

Узнав голос, портной нехотя поднялся с топчана. Он пошел, переступая через солому, которую до сих пор не убрал, к двери и открыл ее. Внутрь убогой комнатушки ввалился длинноногий юноша, лет так семнадцати, то есть чуть старше. Они обменялись рукопожатиями.

— Я же говорил, Сойка, что сам приду. Ну чего ты? Я держу свои обещания.

— Тебя ждать — это мое время транжирить!

И Сойка по-хозяйски завалился в грязных сапогах на топчан и начал говорить:

— Видал вчерашнюю птицу над городом?

— Видал, — улыбнулся мягко Момо. — Ты из-за нее пришел?

— Нет. В общем, я тут подумал насчет тебя. Ну, что деньжат у тебя ни черта нет. Побазарил с местными. Знаешь, где склады у оборотней?

— Знаю, за Мясным Базаром…

— Так вот, короче. Дельце есть! Эти трупоеды давеча заимели привычку не тратиться на большую охрану. Думают, что к ним все влезть побоятся, чтоб не быть сожранными. Но на днях пошел слушок, мол, собираются завезти туда пушнину с севера, для торгов, — помолчав, Сойка добавил. — Ты в деле?

Момо вздрогнул.

— Да у меня тут заказы вон, соседка заказала шаровары для мужа… — сказал он, растерявшись от такой новости.

— Бросай ты это портняжество! Долг-то отдал тому упырю?

— Да… — смутился Момо.

— Вот! Метку сняли?

— Сняли.

И Момо насупился, что вся его метка оказалась обманом, но жаловаться не стал, устыдился.

— Вот! — потер ладони Сойка. — С твоими умениями, Момо, тебе надо серьезными делами заниматься. Бросай свои дурацкие выходки! Ишь, шьет он! Обернись-ка разом одним из этих сторожил на складе, и мы быстро вынесем все! Представляешь, каков навар будет?

— Не хочу, Сойка…

— Почему?

— Просто не хочу… — Момо покраснел и вспомнил поход к Иохилу и его семейству.

Воцарилась тишина. Момо мялся, вспоминая недобрые лица оборотней, ибо эта дальняя для него родня не отличалась добрым нравом. Он засомневался. После смерти Ягуса он жил лишь на мелкие грабежи кошельков и на такой же мелкий обман, потому что не было в нем зла, что и углядел в нем Юлиан. Он уже хотел было вообще выпроводить своего знакомого за дверь, но тут Сойка, этот долговязый и непропорциональный парень, вскочил с топчана и потряс его, схватив за плечи.

— Ты что, струсил? Признайся!

— Я⁈ — встрепенулся Момо и отмахнулся. — Струсил! Следил за языком, братец! Конечно же нет!

— Здраво! С тобой-то мы быстро это дельце разрешим, тебе только к охране надо приглядеться и заменить ее.

— Нет… Охрану не хочу заменять.

— Да почему? — разгневался Сойка.

— Долго объяснять.

И Сойка снова потер ладони, но уже от негодования.

— Ну так дела не делаются, братец… Ну чего ты… Я к тебе через весь город шел, а ты вон как. Ну не заменить. Ну чертовщина! Давай хотя б выведай, как у них караул стоит и когда сменяется. Что тебе стоит, дружище? Ты же вон какие дела проворачиваешь. Сам болтал. Давай по-мужски, а не как пацан! Один раз сделаем, и я тебя больше не трону!

— Один раз? — спросил осторожно Момо.

— Да!

— А когда вы это задумали дело совершить?

— Я тебе сообщу, — радостно отозвался Сойка. — Ну иль встретимся, как обычно, в «Пьяной Свинье».

— В «Пьяной Свинье» не получится. Мне переехать нужно. Подальше хочу. Куда-нибудь за Баришх-колодцы.

А сам же Момо подумал о том, как бы успеть сказать Лее, куда он переедет. Понравилась ему эта девчушка, пусть даже она так и не далась в его настырные объятья. И хотя его пока тянуло к женщинам целиком противоположным, бордельным хабалкам, ибо он еще не понял прелесть чистоты и благовоспитанности, но Момо все равно чувствовал, что Лея — не такая, как все.

— Так это я тебе помогу! — отвлек его от мыслей Сойка. — Знаешь, у меня тут мои друзья живут как раз за Колодцами. Хочешь, к ним подселишься? Они ребятки бравые, умелые, примут за своего. Один давеча вынес целый магазин, пока его хозяин в храме молитвами плевался в праздник. Они как раз подучат тебя.

— Не знаю. Это, наверное, не лучшая затея, Сойка, мне бы лучше жить одному…

— Да брось. Что ты сегодня, как дерьмо из-под конского хвоста выглядишь! Квасня! Вон, еще и в своем облике шастаешь. Не боишься, что загребут? Да и выглядишь как сосунок! Ха-ха.

И правда, Момо уже не раз замечал, что после нравоучений Юлиана он стал как-то спокойнее относиться к своему облику и все чаще ходил в нем. Однако же слова Сойки встрепенули его, и он, стыдясь себя, предстал перед ним уже в облике рослого мужчины. Сойка одобрительно кивнул, натянул сладенькую улыбку и принялся обхаживать Момо, объясняя, как все легко пройдет и что от того ничего особенного не потребуется.