Чуть позже.

Чуть погодя в сером рассветном утре Габелий потянулся в постели. Первым делом он встал и, тряся брюхом, поплелся к столу. Там рука его уже неосознанно потянулась к блюду, пока глаза с набрякшими веками были еще прикрыты, чтобы досмотреть сон. Рука пошарила. Погремела пустой оловянной тарелкой. И только тогда маг Габелий соизволил опустить свой взор.

— Что? Где? — прошептал он неверяще.

Пока Юлиан раздумывал, не выдадут ли его запахи сдобы на одежде и в карманах, Дигоро уже встал и открыл окно, как часто это делал поутру.

С улицы повеяло сыростью. Назревал ливень, и небо заволокло тяжелыми тучами. Похоже, что осень все-таки выдастся дождливой. А Габелий все продолжал буравить встревоженным взглядом пустую тарелку, и на лбу у него залегли две глубокие морщины. Он даже не возмутился на распахнутое окно, как обычно это случалось, когда Дигоро хотелось свежести, а магу — сухости и теплых тапочек.

— Что с тобой, Габелий? Прафиала увидел? — ухмыльнулся Дигоро, окуная пальцы в краску веномансера. — Чего встал, как дерево?

— Да я… Я со вчера на утро оставил арбалевскую булочку с грушей, — прошептал маг. — Но она пропала! Кажется, ее кто-то съел…

Дигоро, различив остатки вчерашних крошек на седой бороде мага, ядовито заметил:

— Да уж, кто-то. Габелий, ты сам и съел!

— Но я не ел!

— Тогда мы с Юлианом ночью втихую сжевали. Или другие полсотни вампиров, живущих в особняке, — Дигоро продолжил. — Или это эгусовские соглядатаи явились строить козни самому великому целителю Габелию из Элегиара!

— Прекращай издеваться… — обиженно протянул маг. — Я действительно не помню, чтобы ел эту булочку. И пустота в животе. Да, определенно…

— У тебя там всегда пустота. Шевелись!

И Дигоро спустился вслед за своим напарником-веномансером, который бесшумно выскользнул из комнаты. Юлиан не рискнул прятать Уголька в сумке, опасаясь обысков, а потому переложил его во внутренний карман пелерины. Благо, осенняя пелерина у него была пышная, с бахромой и фестонами, длиной по локоть.

Понимая, что он до сих пор стоит в нелепой позе, в ночной рубашке и с разведенными перед столом руками, Габелий засуетился. Позже, чувствуя томление в животе, он уже стоял у парадной двери. Стоял с грустным выражением лица.

Габелий был из той породы людей, которые, не ощущая приятной тяжести в желудке с утра, видят весь оставшийся день в исключительно черных красках. Но стоит им только плотно поесть, полежать — и вот уже сама жизнь расцветает перед ними, солнце выходит из-за туч, и бытие кажется не таким ужасным. Впрочем, выглянув на улицу, где захлестал проливень, Габелий убедился сам для себя, что бытие его крайне отвратительно. И, накинув капюшон, последовал за остальными за ворота, где стал ждать советника.

Утром тому донесли о том, что ночью что-то произошло и весь город подняли на уши из-за приказа архимага. И теперь Илла Ралмантон поспешно приказал вынести малый паланкин. Чуть погодя он уже величаво сходил на ковер под сень Черного Платана, роняющего белоснежные лепестки на пол.

Там же, под Платаном, стояли два человека в окружении свиты, напоминавших малое войско, и ожесточенно препирались. И хотя никто из них не повышал голоса, но и напряженные плечи, и широко расставленные ноги предупреждали — еще слово, и дело может дойти до схватки.

Дзабанайя Мо'Радша замер напротив Абесибо Наура. Глаза его сверкали молниями. Растеряв все свое обаяние, он глядел люто, воинственно, будто готовый вот-вот броситься.

На лице архимага же застыла маска брезгливости.

— Нашу веру… — сквозь зубы процедил посол. — Вы так жестоко попрали нашу веру, достопочтенный. Вытерли ноги! И после такого вы смеете еще оскорбляться на мои слова?

— А вы увлеклись, — ответил ледяным голосом Абесибо. — Вы хотите консульское кресло Дипломата, Мо'Радша, так соответствуйте ему. Демонстрируйте умение трезво мыслить в любой ситуации, а не препирайтесь по пустяковому поводу, что не имеет под собой основания.

— Пустяковый? Вы называете это пустяковым?

— Я называю все своими именами.

И Абесибо пожал плечами. Всем видом он показывал различие между гневным послом и собой, однако же придворные, знакомые с архимагом не понаслышке, заметили бы, что и он тоже на грани.

— Слов юронзийских колдунов мне достаточно, чтобы сделать выводы! Вы тайно провезли наше сокровище сквозь наши же земли для своих демонологических утех!

— Где вы видите это сокровище?

— То, что Упавшая Звезда сбежал из ящичного окошка для кормления, переродившись, не уменьшает вашего поступка! О Фойрес, бедная птица! Уж не намеренно ли заморил он себя голодом, чтобы умереть и не попасть к вам? Видел бы святейший Элго эти зверства! О ужас! Что я вижу…

— Вы ослепли от своей веры, — насмешливо заметил Абесибо. — И видите феникса в любом краснопером инухо, который сбежал.

— Не морочьте мне голову! Юронзийцы назвали сумму, и это не может быть красноперый инухо. Тем более красноперый инухо не способен летать, и он никак не мог расправиться со стаей рух, чтобы пасть потом раненым наземь! Оооо… Я это так не оставлю! И святейший Мадопус, и достопочтенный Молиус узнают об этом преступлении незамедлительно! Когда прибудет ко двору премудрый Гусааб, вы будете преданы суду!

— Глупец, думайте, какими словами разбрасываетесь! О каком преступлении вы говорите? Или вас опьянило то малое, что вы сделали для этого шаткого союза?

Они оба уже с трудом скрывали отвращение, которое питали друг к другу. Руки мастрийцев легли на рукояти сабель, а сподвижники Абесибо сделали предупредительный шаг назад, чтобы разорвать дистанцию для заклинания. Все смерили друг друга в отчаянной ненависти, явной и скрытой.

Один из магов по имени Хоортанар, чистейший эгусовец и по лицу, и по имени своему, выступил вперед, и брань полилась с его губ, ибо он был предан своему господину, но не был так деликатен, как тот.

— Да как ты смеешь, мастрийское отродье, — прошипел он, — свою руку класть на саблю? Здесь не пески, где вы спите в обнимку с верблюдами и закалываете своих же братьев, сестер и матерей! Знай свое место, собака! Или его тебе покажут!

Зарычали мастрийцы, грозя на своем языке смертью. Язвительно отвечали маги, все больше отступая. Яростно переглянулись Дзаба и Абесибо, готовые броситься друг на друга, как псы. Тихо шептались все прочие, выглядывая из коридоров и боясь попасть под руку и пылким гостям из дальнего юга, и такому опасному человеку, как архимаг.

Где-то вдали громыхал караул, которого уже вели к месту будущего кровопролития, чтобы предупредить его.

Однако разрешил ситуацию Илла Ралмантон. Он устремился к спорщикам. Услышав стук трости, и архимаг, и посол обернулись.

— Что здесь происходит? — спросил советник.

Архимаг нервно усмехнулся и сказал:

— Только-только заключив союз, твои мастрийцы уже делают все, чтобы он порушился…

— О чем речь?

— Прошлой ночью по уговору мне должны были прислать демона с юронзийских пустынь. Красноперого инухо. Однако я получил лишь пустой короб. Получив отказ в полной оплате, юронзийцы посмели навести клевету. Клевету, которую различит любой ясномыслящий, ибо не осталось в этом мире больше фениксов.

— Ах. Твой трофей все-таки прибыл.

— Вы знаете о трофее, достопочтенный? — изумился Дзабанайя, для которого подобные слова казались предательством.

— Я знаю, что колдуны из пустынь очень хитры. И мстительны. Тебе ли не знать, Дзаба, что их ненависть к соседу может вылиться в попытку если не развалить союз, который грозит им бедами, так пошатнуть его ложью.

— Так это был феникс? — спросил напряженно Дзабанайя.

— Не уверен.

Слова советника, кажется, остудили враждующие стороны. Острое чувство вот-вот готового разразиться побоища отступило. Руки мастрийцев соскользнули с сабель, а губы магов обмякли. Из-за угла показалась гвардия во главе с Гоголосом, спешащим в Древесный Зал. Однако все закончилось.

Чуть погодя Абесибо Наур и Илла Ралмантон уже шли бок о бок по коридорам, стремящимся в бесконечность, в то время как обеспокоенный посол растворился в противоположной стороне.

— Такие замашки не достойны союза, — сказал архимаг, замедляя шаг, чтобы хромой Илла поспевал за ним.

— Это мастрийцы… У них вера выше короля и всяких союзов… Что же ты хотел, Абесибо, везя подобное существо?

Абесибо смолчал. Лишь позже он тихо добавил:

— Знаю, что дворец кишит множеством твоих шпионов, Илла.

— В делах государственных их всегда слишком мало, чтобы знать все.

— Однако их должно хватить, чтобы выяснить, кто посмел покуситься на привезенный из пустынь ящик. Ящик, который принадлежал мне. В этом участвовал мимик, Илла. Столь дерзкое и наглое нападение могло совершиться только искуснейшим в перевоплощениях мимиком, а наем такого — дорог. Это кто-то из здешних дворцовых неприятелей. Дай хоть намек, кто это…

— Это не из дворца, — качнул головой Илла, ибо он действительно ничего не знал.

Юлиану, который двигался слегка позади, оставалось лишь незаметно улыбнуться, понимая, какую льстивую оценку только что заслужил Момоня. Он жадно слушал каждое слово.

— Бессмертие, Илла… — архимаг не поверил сказанному. Его тяжелый взор лег на советника и не отпускал. — Немногим даже из реликтов дано перерождаться, а те же, кого магия наделила сей способностью, не торопятся являть себя миру. Не зря они улетели еще на заре мира в Красные горы. Они боятся. Боятся не тех фанатичных глупцов, что молятся им, хоть их молитвы и пусты. А нас, Илла… Ты все понимаешь, как и я… Нас объединяет одна цель. Бессмертие надо изучать.

Илла задумался. Он посмотрел на свои обтянутые сухой кожей, как пергаментом, руки. Посмотрел на свои пальцы. Их густо усеивали перстни, цена которых равнялась цене войска. Старика везде обрамляли золото, бархат, парча и драгоценности. Однако обрамляли они не молодое дерево, а старую палку, готовую вот-вот сломаться от собственной немощности.

— Я узнаю… Дам ответ позже… — только и шепнул Илла, нахмурившись.

И советник с архимагом расстались.

Пока до слуха Юлиана донеслись жалобы удаляющегося мага Хоортанара насчет камнеголовых мастрийцев, Илла медленно пошел в канцелярию. Там его ждали письма из провинций о сборе налога со знати. За ним тенью следовал его веномансер, у сердца которого, в кармане пелерины, лежал крохотный феникс.

Поначалу Юлиан думал обратиться к Дзабе, чтобы передать тому птенца. Однако теперь его решение изменилось. Обдумывая поступок Иллы, который не допустил резни, он начал приходить к мысли, что передавать феникса кому бы то ни было — опасно.

Во-первых, столь явное свидетельство вины архимага приведет к открытому противостоянию, которое, как искра в пламя, может обернуться в кровопролитие.

Во-вторых, посол был достойным мастрийцем, сыном своего народа, верным и преданным, и Юлиан втайне восхищался им, как всегда восхищался теми, кто чувствовал себя единым со своим народом. Но в Дзабанайе, грезившем о подвигах великого короля Элго, чувствовались семена честолюбия, которые увидел и воспринял благодушно Илла. Видел их и Юлиан. Не грозит ли фениксу, который еще не может постоять за себя, опасность от столь яростного фанатика? Не сменится ли абесибовская клетка на золотую клетку идолопоклонства?

В-третьих, за феникса, который попал в руки юронзийцам, явно было уплачено слишком много, чтобы с его судьбой считались. Юлиан не знал цифр, но предполагал, что за легендарную птицу Абесибо Наур мог выложить куда больше, чем хотел выложить за невосприимчивого к магии раба. В таком случае Уголек, попади он в любые руки, станет лишь предметом манипуляций. Вера… война… И все это из-за одного реликта из легенд о короле Элго.

Однако и хранить у себя феникса Юлиан долго не мог. Пока кроха помещается в кармане, он поносит его с собой, но что станется через неделю, две, месяц? Юлиан не знал, как быстро растут фениксы, но до него дошли слухи, что ящик, из которого сбежал трофей архимага, был громаден. А по заверениям легенд Упавшая Звезда, прожившая вместе с королем Элго до самой его смерти, так и вовсе занимала все его покои…

Нужно что-то придумать. Найти Угольку убежище, где он бы смог вырасти, чтобы улететь домой.

Время от времени Юлиан подсыпал крошки от булочки из одного кармана в другой, внутренний, где их и съедали. Большую же часть дня феникс спал: голый, свернутый в комочек и слабый. Его сил хватало лишь на то, чтобы иногда слегка клюнуть своего спасителя под пелериной, прося добавки. А тот, в свою очередь, нежно поглаживал сокровище у своего сердца, и в душе у него расцветала радость: ему почему-то вспоминалась Вериателюшка, по которой он очень соскучился.

И уже в канцелярии, вечером, Юлиан обнаружил, что карманы с хлебом опустели. Тогда он уловил удобный миг, когда вокруг недовольного Иллы Ралмантона заскакали все каладрии, и незаметно украл с одного стола льняные семена из мисочек. Нагреб их полные карманы, а потом отошел к другим документам на подпись и с самым важным видом принялся проверять их на яды.

Чуть погодя, когда советник со свитой покинул канцелярию, каладрии едва не передрались между собой, обнаружив почти пустую миску.

* * *

Спустя 5 дней.

Момо вздрогнул от резкого стука в дверь, как вздрогнула и юная особа, лежащая рядом. Только-только светало, и еще серая завеса осеннего мрачного утра колыхалась над Трущобами города. Момо выполз из-под одеяла, подошел к двери и подозрительно спросил.

— Кто там?

— Кто-кто, открывай.

Скривившись от знакомого голоса, Момо кинул взгляд на нагую барышню и замахал руками, призывая одеться. Та вскочила, натянула серое выцветшее платье и устроилась в кресле. Момо, выпятив важно грудь, в облике красавца с вьющимися каштановыми волосами и янтарными глазами, открыл дверь. Мимо него буквально пролетел Юлиан и остановил свой взор на девушке.

— Здравствуй, — вампир задумался, под каким же именем сейчас скрывается юноша, и не назвал имени. — И тебе здравствуй, барышня. Тебе пора бы отправиться домой, ибо нам с твоим… с твоим сокроватником предстоит важный разговор.

— Почтенный, но это моя комната! Найя, а ты сиди, сиди… — Момо набычился. — Найя у меня в гостях! И вы тоже…

— На выход! — еще более грозно сказал Юлиан.

Найя вздрогнула, тут же схватила с кресла старенькую пелерину и, запечатлев прощальный поцелуй на щеке Момо, пропала. Уж больно грозен был незнакомец. Ну а юноша, мысленно попирая гостя, упер руки в боки, широко расставил ноги и тоже попытался казаться грозным, дабы не показать своего уязвленного состояния. Но это, увы, не сработало.

Юлиан запер дверь и сбросил с плеча купленный мешок с зерном. Не обращая внимания на потуги Момо обратить на себя внимание, он нырнул под пелерину. Оттуда появился на свет птенец.

Птенчик проснулся, заворочался посреди ладони и спрыгнул с нее на кровать. У него уже начал расти мягкий пух, но большая часть тела, еще голая, просвечивала синей кожицей. Ноги у феникса стали длиннее, сильнее, а шея теперь уверенно несла на себе маленькую головку с крепким, черным клювом.

Юлиан взял из угла со стула глиняную миску, из которой ел Момо, набрал из ведра воду и поставил перед птенцом.

— Почтенный… — начал было Момо, ошалев. — Что это?

— Иди сюда. Садись! К тебе заходили демонологи?

Момо кивнул.

— Да приходили какие-то недотепы, — он не стал рассказывать, что от страха, будто пришли по его душу, он тогда едва не наделал в штаны. — Что-то шептали в комнате. Оглядели ее и ушли. Это эм… Не ваши были?

— Нет. Другие, — качнул головой Юлиан. — Значит, те больше не явятся. Хорошо. Так слушай меня! Уголек будет жить у тебя. Кормить его будешь пять раз в день: зерном, сухарями, семенами тыквы, льна, ягодами, а позже — только мясом. Покупай ему сало, но без соли. Затем еще обрезки сырого мяса, ни в коем случае не жареного! Вода всегда должна быть свежая.

У Момо упала челюсть.

— Да даже я так не ем! — всплеснул руками он.

Юлиан проигнорировал жалобы и продолжил свою речь, поглаживая склевывающего с ладони зернышки феникса.

— Никого не смей водить сюда. Я из тебя всю кровь пущу, если кому-нибудь его покажешь. Понял? Дверь всегда запирай на ключ, будь чаще дома.

— Но я…

— Не перебивай! Я буду иногда тебя навещать, все проверю, понял? — на самом деле Юлиан понимал, что сможет явиться только в лучшем случае через месяц-два. — Уголек послушный — никуда убегать не будет. Сделай ему гнездо, помягче, и расположи где-нибудь в комнате так, чтобы оно было спрятано от глаз. Либо сундук открой и там обустрой среди тканей. Или кровать разверни, и пусть Уголек живет за ней, в углу, рядом с тобой. Если все хорошо сделаешь, то я прощу твой долг.

— Простите долг? — не поверил юноша.

— Да! И метку сниму с тебя маговскую; сможешь идти на все четыре стороны, но только при условии, что выходишь Уголька. Понял?

— Понял… А… А где мне взять деньги на еду? Вы же все забираете, почтенный…

— Вот, держи.

И Юлиан достал из-под пелерины кошель: тугой, набитый серебром. У юноши снова отвисла челюсть, когда он увидел, что в кошеле минимум вдвое большая сумма его долга. Отсчитав с три сотни серебром, веномансер вложил их в руку ошалевшего Момо, у которого внутри нахлынула обида от того, что его мучают и терзают из-за каких-то пары сотен серебряных долга. Чертов упырь, думал он!

Пока Момо быстренько прятал деньги в свой худой и дырявый кошель, Юлиан сел на кровать. Он погладил еще голую головку птенца и начал что-то шептать на незнакомом языке. И хотя мимики, по мнению демонологов, были едва ли не реликтами из-за их удивительной способности обращаться почти мгновенно, но Момо не понял ни слова. Уголек, невероятно важный, кивал, ластился под пальцы веномансера. Он прикрыл фиолетовые веки, открыл клюв, как у ястреба, и тихонько запищал от удовольствия.

— Веди себя хорошо, Уголек, — шептал Юлиан на Хор'Афе. — Я смогу явиться нескоро, не раньше, чем через несколько недель. Я до сих пор в сомнении, стоило ли приносить тебя сюда. Но иного выхода нет. А этот мальчик позаботится о тебе. Постарайся не вспыхивать, как ты сделал это два дня назад, потому что будет лучше, если Момо догадается обо всем как можно позже. Он вор, но вор поневоле, ибо жизнь не оставила ему выбора. Я надеюсь, что когда-нибудь он возьмет жизнь в свои руки, у него еще есть эта искра. Так что он не должен причинить тебе зла… Я надеюсь.

И Юлиан кинул быстрый взгляд на юношу, который думал, куда б поставить мешок с зерном, чтобы оно не заплесневело из-за сырости.

— Ты все понял насчет кормления? — спросил грозно он.

— Понял-понял. А это… Ну, долго за ним смотреть надо?

— Сколько потребуется.

— А чего это он, почтенный, так странно выглядит? Глазастый… Ой, и зубища-то какие… — Момо разглядел зубы в клюве у птенца. И вспомнил гусей, которые вечно щипали его, когда он выгуливал козочек.

— Тебя не касается. Ладно, мне пора уходить. Но вскорости приду, проверю. И не смей прикладываться к чужим кошелькам.

— Да я ж не прикладываюсь уже!

Юлиан не выдержал и улыбнулся, но не стал рассказывать Момо, что появление феникса — его заслуга. И решил не терзать сегодня юношу по этому поводу, ибо в кои-то веки тот сделал благое дело, сам того не осознавая. Он обсудит с ним это позже. Еще раз погладив лежавшего на топчане Уголька, Юлиан поднялся, но перед тем, как пропасть из комнаты, бросил тревожный взгляд на мальчика и птенца. Что же, это риск, и что выйдет из этой затеи, зависит от того, правильно ли он растолковал натуру Момони.

Ну а Момоня, закрыв дверь за гостем, вдруг обнаружил, что малыш Уголек уже переполз на отрез материи, служащий подушкой. Сложив лапки, он глядел сонным взглядом в окно.

— Эй, мое место! — важно известил юноша. — Тебе сказали спать на полу! Кыш! А то нагадишь еще.

Он попробовал сначала согнать птенца, но тот остался неподвижен и не реагировал ни на хлопки перед его клювом, ни на притопы. Никаких страхов, присущих деревенской живности. Тогда, подумав, Момо решил сам переложить птенца в угол. Но Уголек неожиданно зашипел и укусил его.

— Ай! — и Момо потянул раненый палец в рот, обсосал. — Да ты ж суповой набор! Вот я тебя сейчас!

Однако птенец так и продолжать клацать клювом, но с подушки не слезал. Удивленный агрессией столь малого создания Момо отстал, побродил по комнате, наворачивая круги. Пока, наконец не набрал в глиняную кружку воды.

Он вернулся к топчану, с которого на него искоса поглядывал птенец, и плеснул на того воды. Уголек, мокрый, дернулся, один раз недовольно пискнул, но «гнездо» не покинул. Лишь голову наклонил и зашипел.

— А вот так, гадина пушистая?

И Момо плеснул еще разок, уже больше.

— Кыш! Кыш! — и снова добавил. — Кыш!

Однако птенец, истошно попискивая, продолжал держать оборону. И писк у него срывался яростный, предупреждающий. Знал бы Момоня, как отыграется на нем подросший Уголек, то мигом бы и убрал кружку на место, и лег спать на пол безо всяких претензий, и извинился в придачу. Однако сейчас он продолжал злорадно поливать из кружки несчастную птицу, втянувшую голову в тело, пока весь топчан не намок.

— Да что же это такое… Не сгоняется! Что за птица такая бестолковая. И ударить же нельзя, поди откинется… А потом и я откинусь… Дрянь! Сначала на меня долг несправедливый повесили, а теперь это ощипанное недоразумение! — возмущался он.

И пока он ходил и пыхтел, Уголек, мокрый, изможденный, но победивший в битве за «гнездо», прикрыл глаза и провалился в сон. В конце концов Момо обозлился и пошел к столу, к тканям. Там он и провозился до вечера, ненадолго отходя, чтобы пообедать в харчевне.

Чуть погодя, в лавке на мостовой он купил все необходимое из еды и приволок это домой. Открыл дверь, внутри себя негодуя на нежелательного соседа. И обнаружил вдруг, что сосед — пропал… Кровать пустовала, окно — нараспашку, а в небесах громыхнуло. Полил дождь.

Момо, бросив мешок, всплеснул руками и кинулся к окну. Он перегнулся через подоконник, чувствуя, как капли бьют его по затылку. Испуганно стал выискивать взглядом там, где только что проходил, мертвого птенца. Вот ему достанется. Как он вообще не додумался закрыть ставни! Ведь эта дурная птица могла оказаться прыгучей. Поди запрыгнула по табуретке на подоконник. И в окно…

Но тут сзади раздалось шуршание. Момо обернулся. Из мешка с зерном, который покоился в углу за рулонами тканей, выполз сытый Уголек. С раздувшимся зобом, превратившим его в пушистый шар, он направился было к «гнезду», перебирая лапками. Однако на полпути он вдруг замер, задумался и отклонился от намеченной цели. Уголек подбежал к Момо, который высился над ним, как гора над морем. Задрал голову. Воинственно пискнул.

Момо посмотрел вниз на кроху, не понимая, чего тот хочет. И буркнул:

— Чего тебе, суповой набор?

Уголек зашипел и вдруг подло укусил его за ногу, да так, что укус был ощутим даже сквозь плотную ткань шаровар. Момо вскрикнул от неожиданности. И отпрыгнул к окну. Уголек стал наступать. Наступал он гордо, раскинув едва покрытые пухом крылья-культяпки, расставив ноги и открыв широко зубастый клюв. И неважно, что размером он с гусенка — воинственности у него, что у орла.

Момо снова отпрыгнул; потом снова, и снова, пока не ощутил спиной подоконник. Уголек сделал выпад, напоминавший бросок шара. Момо вскочил на подоконник. Он был побежден. Ему стало понятно одно — насчет послушности птицы Юлиан явно что-то недоговорил.

Уголек же победно пискнул и, важно покачивая пока еще неоперившимся задом, вразвалку шествовал к топчану. Там он заполз на подушку, еще раз издал боевой писк в сторону ошарашенного такой дерзостью юношу. И тут же уснул.

В остром предчувствии проблем Момо рассматривал столь разумную животину, которая не уподоблялась обычным птенцам, а сразу определила, где быть ее гнезду и где лежит еда. Да к тому же никого не боялась. Чуть погодя он сполз с подоконника. Боязливо следя за сонным комочком на подушке, Момо достал одну сальную полоску и съел ее. Потом, возмущенный своей слабостью, он пошел к портновскому столу. «Что же это я испугался… — думал он. — Птица как птица. Больная только! Вот я ей устрою, как проснется. Вот ей будет… Живо узнает место».

Впрочем, он уже начинал понимать, что теперь ему придется спать на полу.

Чуть погодя Уголек пробудился, снова сполз с кровати и пошел целенаправленно к мешку, где лежали новые лакомства. Там он, под удивленным взглядом портного, пожрал все полоски сала до единой, заглотнув их до того состояния, что раздулся, как шар. Сало было соленым, потому что из головы Момони уже выветрилась половина требований Юлиана. Из-за этого Уголек недовольно пискнул из-за соли и пошел к поилке с водой. Затем, с трудом таща себя, он вернулся на подушку, подобрал лапки под брюхо и принялся разглядывать сконцентрированным взглядом Момо. Так они и смотрели друг на друга.

А Момо вдруг сообразил, что за полдня его новый гость ни разу не нагадил, хотя ел, как не в себя. И пока он напряженно думал и перебирал ткани, ибо ему в голову закрались сомнения, у птенца в груди вспыхнула ненадолго искра, охватила изнутри тщедушное тельце, зажглась огнем в разумных глазах и потухла. И, голый, синюшно-розовый, Уголек снова уснул.