Элегиар.

2154 год, осень.

Момо проснулся ближе к полудню, когда на него сквозь ставни плеснуло водой. Зевнув, он сполз с топчана и недовольно почесался из-за клопов. Затем вслушался в шум дождя. Осень на элегиарских равнинах год на год не приходилась — то солнечная, бархатистая, то с промозглыми ветрами и дождями. И грохот снаружи подтверждал, что в этом году хорошей погоды ждать не стоит.

Ухватившись за топчан, Момо стал перетаскивать его ко внутренней стене комнаты. Так происходило каждый год. Зимой топчан ютился у глухих стен, вдали от сквозняков. По весне его двигали назад к теплу. А летом, когда знойное солнце уже с утра раскаляло улицы и поднимало ввысь удушливое облако нечистот, топчан перемещался вглубь — уж слишком у окна было и жарко, и гадко.

После того, как дело было сделано, Момо вновь рухнул на кровать. Доски неприятно скрипнули. Мысли юноши завертелись вокруг недавно встреченной им девушки, ибо Барбая, нанесшая сердечную рану, стала выветриваться из пока его еще дырявой головы. И Момоня вздыхал и представлял себе невообразимо прекрасной уже совсем другую деву, с глазами цвета не меда, а ореха.

Так бы и лежал он и мечтал, позабыв обо всем мире, да вот только мир не желал забывать о нем. И в голову к Момо вдруг скользнула неприятная мысль, что ближним вечером к нему обещал зайти Юлиан.

От такой мысли его настроение сразу же ухудшилось. Он вскрикнул:

— Да будь он проклят, этот упырь-вымогатель! Как только он появился в моей жизни, сразу пошло все вкривь-вкось. Воровать — нельзя! Обманывать — тоже нельзя! Знай, шей наряды, живи честно. Да сколько же мне шить придется, чтобы отдать долг? Три монеты за платье… Две — за ту черную жилетку. А я дошить не успею до вечера! Где же мне денег взять?

Он пытался было найти в себе силы подняться. Нашел. Встал. Походил у портновского стола, лениво поперебирал отрезки ткани, зевая. Дотронулся до едва начатого заказа. Кухарка со второго этажа соседнего дома, того красного и облупленного, захотела ко дню Прафиала платье, видом побогаче да монетами подешевле.

— Где взять денег?

Момо обиженно вздохнул, коснулся пальцами мела и потер побелевшие от него пальцы.

Работа не ладилась. Насупленный портной бродил из угла в угол, хватался то за один заказ, то за второй. Дергал обшитые хлопком пуговки, причесывал жалкие, плешивые меховые воротники, заготовленные к зиме, и сворачивал, и разворачивал рулоны с тканями. Все не то — трудиться не хотелось.

— Мне не хватает пять монет, чтобы отдать долг вовремя…

— Пять монет — это шить до луны.

— Пять монет — это один кошелек.

— Весь день шить или минута, чтобы срезать один кошель?

— Весь день гнуть спину или «чик» ножом?

— Нет-нет… Он же узнает…

— Но как он узнает? В голову залезет? Выведал же он чудным образом, что бабулечка кликала меня, как белую Момоньку.

— Что же делать…

— Умыкнул я тогда у садоводов три фиги. И у толстяка Браволя жилетку с дворовой веревки, чтобы перешить на продажу. И ничего мне не сказал этот Юлиан. То бишь по мелочи не поругают?

— Не будь у меня тех фиг, я бы помер от голода… Не будь у меня той жилетки, не отдал бы долг в позапрошлый раз…

— То бишь мое воровство было вынужденным?

И глаза Момо загорелись, ибо он, кажется, нашел оправдание себе, как нашел бы его любой плут, который желал продолжать творить свое плутовство.

— И правда! Не шить же мне всю жизнь? Я так и поседею! Столько всего вокруг! А я тут, как дурак, дома сижу! Да и тем паче, можно же сдернуть кошелек не для себя. А чтобы долг отдать! Только один кошелек! Юлиан ничего не заметит! Хм… Или заметит?

Беспорядочный поток мыслей бился изнутри Момо и не находил выхода. Странный он, этот Юлиан. Не убил, но заставил платить долг. Что ему, богачу, эти три сотни сребряных? Момо видел тогда, как вампир на казни стоял в дорогом наряде позади грозного Иллы Ралмантона. Да одни золотые нити в его шароварах стоили, как весь этот доходный дом вместе с жильцами! Нет бы, простил долг и все… Но вцепился же и требует!

Шум дождя снаружи стих. Момо раскрыл ставни и всмотрелся в небо; туча уплыла далеко на юг, а с севера приближались лишь рваные облачка, похожие на лошадиную гриву. Посветлело.

Решив, что сама погода благоволит его мыслям, Момо сдался.

Хотя он считал, что, наоборот, взял себя в руки. Чтобы расплатиться на этой неделе с вымогателем, не хватало пяти монет. Момо вернет долг, но вернет так, как удобно ему! Главное, успеть вернуться до позднего вечера перед приходом вампира.

Момо бросил отрез материи на портновский стол. Затем надел бесформенные шаровары со шнуровкой, чтоб быстро затянуть или ослабить их; накинул рубаху и обмотал горло лентами, чуть свободно, дабы самого себя не задушить ненароком при трансформации. В довершение красивым жестом, подсмотренным у этого же кровопийцы Юлиана, он обвил себя плащом. На бедро легли ножны, а в футляр спрятался старенький, но острый нож. Момо перекинул через плечо огромную сумку — пару минут назад он рассчитывал на один кошелек, но чуть погодя решил, что неплохо срезать для уплаты долгов за комнату и второй. Еще позже он уговорит себя на три.

— Скажу ему, что заказ дорогой нашел. Ха, вот да, так и скажу! — как можно увереннее заявил он, скорее для того, чтобы успокоить самого себя. И вышел из комнатки.

После череды переходов между улочками Момо буквально нырнул в оживленную толпу на овощном рынке. У него всегда возникал вопрос: «Куда спешат все эти люди и нелюди?» В поисках ответа, которого не существовало, он тут же ловким движением срезал в потоке у одного растяпы-ремесленника кошель с бедра. Мужик вздрогнул, нащупал рукой пропажу и закричал, безумно оглядываясь вокруг в поисках вора. Но Момо уже в другом обличье, на мгновение наклонившись, будто бы поправляя пятку башмака, пошел дальше. В последние годы он все лучше чувствовал этот миг, когда его никто не видел.

В раскрытую сумку плюхнулась первая добыча, и уже карие глаза пухлого мужчины бродили по окрестностям в поисках новой жертвы. Момо деловито потер ладони и направился к сутулой торговке сельдереем — она, если отвлечется, будет следующей.

Впервые за последний год он стал счастлив, как счастлив плут, дорвавшийся до своего плутовства.

* * *

Дело шло к вечеру. Момо встретил закат у харчевни «Пьяная свинья». Обращения, пусть они и были быстрыми и безболезненными, не как у других оборотней, все-таки вытягивали силы — на тело юноши навалились слабость и голод. Он встал на пороге харчевни, мазнул небрежно рукавом по губам, чтобы стереть следы пива и крошки от булки с гусиным мясом, и вышел из-под навеса. Пора идти домой.

Солнце вот-вот готовилось спрятаться за стену. Юноша расправил плечи в его огненно-алых лучах и вдохнул полной грудью. Свежий, осенний порыв ветра налетел, поиграл с шевелюрой Момо, и понесся дальше, даря жителям прохладу вечера. А может, подумал юноша, наблюдая небо без единого облачка, рано он оттащил топчан от окна? Вдруг распогодится, и осень, как в прошлом году, побалует желтой листвой и теплыми деньками?

На башне караула зазвенел первый колокол. Мимо уже шла толпа, направляясь по домам. В потоке шаперонов и тюрбанов Момо вдруг заприметил девчушку Орайю, которая работала в борделе за углом, и собрался уж было принять тот облик, в котором с ней познакомился, когда до его ушей донеслись крики.

— Вон, земляные отродья! О'шаройне! С дороги!

Момо удивленно вытянул шею и привстал на носочки. Что там происходит?

Кто-то ожесточенно раскидывал всех с дороги, и юноша, прижав к бедру сумку, вскочил на табурет у прилавка с яблоками, чтобы увидеть все воочию.

Из-за угла кузнечного дома вывернула повозка с огромным ящиком. Повозку тащили четыре крупных быка ярко-багрового цвета — явно неместная животина, ибо таких здоровенных туш с завитыми внутрь рогами Момо никогда не видал. Но больше, кроме быков и ящика, он ничего увидеть и не смог, потому что торговец злобно прикрикнул на него и замахал руками, сгоняя. Юноша с неохотой спрыгнул со стула и стал шустро петлять в толпе, чтобы разглядеть чудной отряд.

Одна его половина была облачена в доспехи Золотого города, а вот другая носила на кирпичных телах халаты ярких цветов, от желтых до зеленых. В просвете между любопытными горожанами Момо увидел на поясах иноземцев сабли, в то время как местные чаще вооружались северными мечами.

Следом за ящиком ехали на тонких, норовистых жеребцах три человека. Одеты они были пышно, богато, в золото и бронзу, а поверх красных шаровар красовались халаты с бахромой всех цветов радуги. У бедер иноземцев спали украшенные драгоценными камнями сабли, в ушах висели грозди сережек, а настороженные, черные, как ночь, глаза обыскивали и рассматривали с высоты коня каждого встречного.

«Юронзии», — догадался Момо и перевел взгляд на груз, явно ценный. Ящик, обитый металлом, размером с добрых четыре васо в ширину и высоту, покоился в центре повозки. Он был закреплен ремнями, обвит цепями и едва заметно искрился. Момо прищурился и понял, что это в лучах закатного солнца переливается нечто магическое, какое-то заклинание, примененное то ли на цепи, то ли на весь короб.

Момо разволновался. Он видел юронзиев в своей жизни три раза, да и те были лишь торговцами — хозяевами караванов с рабами. Юронзии, этот гордый, воинственный народ, жили в песках на юге подле Красных гор. Общение с соседями они сводили к набегам на их земли, где добывали разбоями невольников, чтобы продать их на Рабском Просторе. Но что привело этих трех юронзиев, явно не из касты торговцев, с такой поклажей и охраной в Элегиар?

Солнце закатилось за стены. Последний, багровый луч скользнул по быкам, верховым юронзиям с кирпичной кожей, по охране, наполовину состоявшей из гвардии Золотого Города. И тут же, стоило солнцу пропасть, мир вокруг резко посерел — стали сгущаться сумерки. Темнело.

Момо следовал за повозкой, толкаясь локтями. Но привлекал его взор не ящик, а те мешки, которыми он был обложен. Обыкновенные, холщовые — они в количестве одного десятка покоились по периметру ящика, касаясь его стенок. Что же там? Золото? Драгоценности? Глаза Момо вспыхнули алчным огнем. Самое ценное, конечно же, пряталось внутри огромного ящика, но мимик не обращал на него внимания — украсть ящик было невозможно даже физически. Уж больно велик. А вот вытащить один мешок ему по силам!

Он действовал быстро.

Момо не любил слишком долго думать и искренне верил, что самые хорошие идеи всегда приходят в голову неожиданно. Приняв облик какого-то горожанина, он вдруг схватил с закрывающегося прилавка сочную грушу, размахнулся и швырнул ее в голову одному из стражей. После удара по железу груша размазалась липким, бело-желтым пятном, а воин качнулся, скорее от удивления, схватился за свой шлем и круто развернулся. Весь конвой последовал взглядом за броском — и вот уже двадцать шесть пар глаз злобно глядели на Момо.

Момо расхохотался, задрал руки, помотылял ими в воздухе и издевательски закричал:

— Эй, камнеголовые! Ронзии, мордонзии с песком вместо мозгов!

И с бешено бьющимся в груди сердцем, видя, как толпа в испуге отхлынула от него, он побежал к прилавку. За ним с перекошенными лицами кинулась часть юронзийской охраны, пока другая часть, состоящая из гвардейцев Элегиара, попыталась их остановить. Юронзии были вспыльчивыми, легко воспламеняющимися — слава багровых людей бежала впереди них. Поэтому Момо знал, что они не могли не ответить на такие слова.

Люд закричал, когда юронзии продавили его, как камень воду, ринувшись следом за хамом. Момо юркнул за прилавок, пополз за ящиками с виноградом. Там почувствовал, как сумка зацепилась за что-то. Он испугался. Сейчас его, дурака, догонят и убьют! Но сумку не бросил, вцепился в нее, потянул, ибо там лежали его честно награбленные кошельки. С трудом вытащив ее, он выполз уже тоненьким мальчиком с другой стороны ящиков и нырнул в толпу, держа на бедрах спадающие шаровары.

Меж тем юронзии, растерявшись, нашли взглядом испуганного горожанина, в облике которого смеялся над ними мимик. И кинулись уже к нему, размахивая кулаками. Завязалась потасовка. Момо шустро обежал повозку, увидел прореху в окружении и кинулся ястребом к поклаже. Он цепанул первый попавшийся мешок, кажется, полуоткрытый, и что есть сил помчался в проулок, роняя по дороге штаны.

В это время стражники Элегиара с криками оттаскивали юронзиев, бьющих несчастного горожанина, которого подставил Момо.

— Ах ты ж земляная паскуда! Gordo ot! Dozhenkorjo! Сдохни! — рычали юронзии, собравшись вокруг бедняги и совсем забыв о ящике, который и так никто б не смог украсть.

— Подождите! — вопили стражники. — Это не он! Тот по-другому был одет!

И когда пелена ярости спала с глаз юронзиев, они действительно заметили, что рыдающий мужчина у их ног, перемазанный с ног до головы в крови, одет совсем иначе, чем тот, который завязал потасовку. И тогда среди народа зашептали, сначала скромно, а потом уже волна страха прокатилась по городу — мимик!

А Момо уже с хохотом несся к своему дому. С тем безумным хохотом нищего, нашедшего клад. И хотя ноги его подкашивались от слабости, а шаровары то и дело слетали до колен, но хода он не сбавил. Тьма уже окутала Элегиар. Поэтому даже сквозь полуоткрытую горловину мешка юноша не мог разглядеть, что за ценность скрывается внутри. Но он был невероятно взволнован!

Момо чувствовал себя уже аристократом. Он слышал притчи о баснословном богатстве старика Иллы Ралмантона, советника короля. И воображал себя таким же богатым. Момо снимет метку! Он будет разъезжать в паланкине, окруженный суккубами! Будет пить рубиновые вина! Будет вхож во дворец к самой королеве, которая, правда, казалась ему слишком старой, и ее фрейлинам, которые слыли знатными красавицами с алебастровой кожей! Он отдаст часть денег Юлиану, плюнет ему в морду и скажет, чтобы тот не приходил. Хотя нет, плевать все-таки опасно…

— Я богат, я богат! — вопль перешел в срывающийся безумный шепот самому себе. Нужно было соблюдать осторожность.

Трясущимися от усталости и нервов руками он с трудом открыл дверь. Ввалился в комнатушку. Было так темно, что как ни пытался разглядеть Момо, что внутри мешка — ничего не выходило. Тогда буквально в истерике он стал высекать искру из огнива по свече в фонаре. С минуту он грязно ругался.

Наконец, слабый свет пламени задрожал, и юноша склонился на коленях над мешком, раскрыл и так полураспущенные шнуры. И посмурнел. Улыбка, безумная и дикая, потухла, а в глазах разлилось величайшее разочарование.

— Ну как так! — захныкал Момо. — Дрянь! Дрянь! Дрянь…

Из горловины мешка на него смотрела часть свиной ноги с легким запахом тухлятины вперемешку с другими мясными кусками. Тут были ощипанные тушки перепелов, кроликов, гусей и даже пара цыплят. А ведь он чувствовал, чувствовал гнилостные запахи еще в проулочке, но списал это на обычный смрад улиц…

— Черт! — Момо грязно выругался. — Что это за погань такая?

Момо запустил в мешок руку, стараясь нащупать дно. Может быть, это просто прикрытие и на дне будет лежать увесистый кошель с золотишком? Но нет, ладонь погрузилась в замотанное в тряпье мясо, кости и сухожилия. Видно, что все это купили недавно, но на той жаре, какая еще ниспадает на Элейгию с полуденным солнцем, любая еда пропадает очень быстро.

Тогда Момо в припадке истерики схватился за низ мешка и вывалил все на пол. По полу растеклась кровь, а куски мяса разлетелись во все стороны. И, не найдя сокровищ, он со всхлипами потянулся к суме с ворованными кошельками. Принялся считать, сощурившись, развязывал каждый и потрошил. Их было всего три. Но и там лишь жалкая медь да бронза — ни одного серебряного сетта. Момо вспомнил богатый костюм ремесленника, с пояса которого он умыкнул красивый, расписной кошель — как оказалось, всего с тремя бронзовичками и тридцатью медяками внутри, и горестно хмыкнул.

— Нищеброд!

Где-то в стороне что-то шевельнулось. В свете пляшущего в фонаре пламени Момо повернул голову. Там во тьме, среди тушек такой же мелкой птицы, копошился лысый птенец. Он пытался перевернуться среди своих мертвых собратьев, но слабые лапки да тощая шея не позволяли этого сделать. И птенец продолжал ворошиться и дрожать, лежа на боку.

— Ну, а вот и обед подоспел. Завтра супца на костре из тебя наверну… Да-да, ощипанная кура, это я тебе говорю! Тьфу! — и Момо отвел взор от резко притихшего птенца. — Лучше бы платьями занялся… Да что ж за невезение-то такое…

И он бросил все как есть, чтобы немного отдохнуть. В голове у него стоял туман из-за усталости. А потом, полежав, он принялся думать, куда бы ему спрятать ворованные кошельки, чтобы их не нашел вымогатель. Так Момо и проходил по комнате, пиная мясо и тушки цыплят, но не убирая их, ибо бардак ему этот был привычен.

* * *

В дверь настойчиво постучали. Кто там был — Момо догадывался. Он, зная, что не может затаиться, устало поднялся с пола, который только-только начал протирать, постарался нацепить улыбку и распахнул дверь.

Юлиан быстро вошел внутрь без приветствия. Он оглядел комнату острым взором, различил лужи из крови, потроха, свиную ногу — их запахи были унюханы еще с улицы.

— Здравствуй, Момо.

— Здравствуйте, почтенный… Вы садитесь, садитесь… — услужливо указал на старое кресло Момо. — Там нет подушечки с иголками, я убрал!

— Хорошо.

Момо не нравился этот вечно ищущий взгляд, и он напрягся внутри от ожидания беды. Веномансер советника короля, Иллы Ралмантона, пробрался по сухим участкам, чтобы не замарать обувь, и изящно присел в кресло, опустил рядом суму. Искоса Момо посматривал на него и старался не выдать свое нежелание общаться. «Чертов упырь, — думал он. — Никакой жизни не дает! Дрянь! Сейчас еще расспрашивать начнет поди-ка!»

— Что случилось, Момо? Почему по комнате разбросано мясо?

— Ухватился в темноте не за тот край мешка, почтенный…

— А откуда его столько?

— Чертов мясник, живущий за углом, решил расплатиться им, видите ли, монет у него не было…

— Оно же пропавшее, — заметил Юлиан.

— Завтра схожу поговорю. Вы это… Почтенный… Я знаю, я вам должен денег, но… из-за этого мясника можно перенести срок оплаты?

И, якобы горестно вздохнув, Момо уткнулся взглядом в пол, продолжая протирать его тряпкой, которая уже пропиталась кровью и животными соками насквозь. А с рук запах и вовсе сойдет, наверное, не раньше, чем через день.

— Нет, Момо. Ты помнишь наш уговор?

— Помню… Помню ярче, чем вижу луну в небе, — и юноша ляпнул услышанную им в таверне фразу.

— Это хорошо. Не в твоем положении сейчас жить на столь широкую ногу и позволять деньгам тухнуть. Отнеси это мясо в харчевню, продай, хотя бы на бармандуль, но сгодится, они приправами скроют запах. Или продадут оборотням. А перепела и цыплята еще относительно свежие, — длинными и тонкими пальцами Юлиан поднял за лапки одну из лежавших рядом с креслом ощипанных тушек.

— Да-да, все сделаю, почтенный! Но… Погодите… Сейчас?

— А когда еще? — усмехнулся Юлиан. — До утра они окончательно пропадут, ночи же еще стоят по-осеннему теплые. Это тебе не север, уже укрытый сугробами. Отнеси сейчас, чтобы хоть что-то за это выручить. В трех кварталах отсюда «Пьяная свинья».

— Но звенели колокола…

— У той таверны одобрительная грамота.

— А еще ж ничего не видно. По темноте в нашем-то районе лишь дурень бродит…

— Я тебя отведу. Прекращай выдумывать отговорки, тебе долги нужно возвращать, помнишь?

— Помню! — коротко буркнул Момо. — Такое не забудешь…

— Поторопись! Я тебя жду на улице. И давай, что успел заработать.

Забрав часть долга, Юлиан покинул комнату. Момо же стал торопливо собирать с полу разбросанные тушки и куски мяса. Ползал по полу, не глядя швырял тушки в мешок, щурился, пытаясь увидеть несобранное в темноте, ибо фонарь уже погас. Затем, плюнув от усталости и боясь укора вымогателя за неспешность, он схватил мешок с тем, что успел собрать, и выбежал из комнаты.

С немым упреком Момо бежал за Юлианом по улицам, стуча деревянными башмаками, пока они не вышли на уже пустую мостовую, по которой бродили караульные.

Увидев две фигуры, высокую и низкую, стражники поначалу собирались уж было заняться нарушителями, которые блуждали по улицам во время тишины. Однако, подойдя, они видели в свете фонаря явно богатого горожанина, его стать, дорогой костюм, и понимали, что это — особа из Золотого города. С такими лучше не связываться. Никогда не знаешь, кто перед тобой: знатный чиновник, которому взбрело в голову прогуляться ночью в одиночку, маг или королевский посол. А нищий юноша с мешком их и вовсе не интересовал — с такого не взыщешь ничего, кроме его шкуры.

Хотя в общем-то, все равно взгляды стражи невольно останавливались на этой паре, уж сильно престранной она была: патлатый, тощий мальчишка, только-только вступающий в пору зрелости, в ту пору, когда еще сложно определить, мальчик он еще или уже мужчина, и высокий северянин в простом, но ладно скроенном наряде. И настолько разными выглядели эти оба, и держались по-разному: один дергался, бежал вприпрыжку, стуча деревянными башмаками, другой, высокий, шел чинно, уверенный и в шаге своем, и в окружающем пространстве. Однако какие только чудеса не увидишь в Элегиаре!

— Как твои дела, Момо? — спросил Юлиан, пока они шли к таверне.

— Хорошо, почтенный.

— Как твоя рана в боку?

— Не болит уже… Да со дня Прафиала, наверное, как не болит.

— Ремеслом занимаешься?

— А то! Вот, сегодня целый день шил. Почти окончил два заказа!

— Молодец, хвалю. Не воруешь?

— Не-е-е-т, что вы…

— Хорошо, я проверю это чуть позже.

Мимик побледнел и сглотнул слюну, сделал вид, что поправляет закинутый за спину мешок, а сам растворился взглядом в звездном небе, лишь бы не встречаться с синими глазами Юлиана. Они, как казалось Момо, заглядывали в душу.

— А как у вас дела, почтенный? — стараясь сменить тему, поинтересовался заискивающе юноша.

— Нормально.

— Эм, а нормально — это хорошо или плохо?

— Порой нормально, Момоня, это всяко лучше, чем хорошо, — улыбнулся покровительственно Юлиан.

Момо перекосило от полной формы имени, но он стерпел.

— Почему? Ну… Ведь хорошо — это хорошо, а лучше «хорошо» — это только «замечательно». Разве нет, почтенный?

— Когда все идет слишком хорошо, Момо, это уже знак, что может разразиться беда. Перед грозой и бурей всегда случается благодатное затишье.

— Понятно, — пробурчал юноша, но все-таки фразу эту запомнил, чтобы сверкнуть ей перед какой-нибудь барышней.

Уже спустя десять минут он наблюдал, как Юлиан спокойно разговаривал с диковатым и гоноровым трактирщиком, предлагая ему приобрести мясо. Тот упрямился, мотал огромной лысой головой и был недоволен. Но, в конце концов, понимая, что перед ним стоит знатный горожанин, уступил. Вложил в настойчиво протянутую ладонь три сетта, забрал мешок и скрылся на кухне. Юлиан, проходя мимо Момо, который ждал эти три сребряных, как ни в чем не бывало спрятал их под свой плащ в кошель.

— В счет долга, — негромко бросил он и быстро зашагал к проулку. — Моя сума осталась в твоем доме, поторопись.

Скрипящий зубами Момо побежал за Юлианом, мысленно ругая его всеми известными словами и выражениями. «Чертова пиявка! Дрянь!» — вопил внутри себя в бессильной злобе Момо. И тем не менее он обрадовался, когда понял, что злодею не подвластно все и тот умудрился забыть свою сумку в доходном доме.

Позже, бесшумно и ловко двигаясь в лишенной какого-либо свете комнате, Юлиан поднял оставленную у кресла суму, перекинул ее через плечо и направился к выходу.

— Я приду ко дню золотых фонарей, Момоня. Очень надеюсь, что к этому моменту ты подготовишь хотя бы десять серебряных, — сказал он, а затем добавил зловеще. — И только попробуй кого-нибудь подставить или обворовать…

— Что вы, почтенный! — Момо втянул голову в плечи. — Смотреть уже не могу на чужие кошельки. Тошнит, вот как есть, Химейесом клянусь!

* * *

Юлиан, оставив Момо одного, сбежал по ступеням вниз, распахнул дверь и поторопился покинуть вонючий, мерзкий проулочек, омытый осенним дождем. Где-то на пути его следования распахнулись ставни. Женщина со второго этажа выплеснула на улочку содержимое горшка, однако веномансер успел среагировать, вовремя остановился и выругался.

Одновременно и любуясь полной луной, и предваряя выплескивание ночных ваз из окон, Юлиан покинул Мастеровой город. На воротах его встретили стражники, но уже не наги, а вампиры, ибо из-за гонений наговское племя стало мало-помалу, но сниматься со своих насиженных мест и покидать город, боясь погромов. Он пожелал им доброй ночи и нырнул на улочку Золотого города, столь родную.

Юлиан прошел уже знакомый дом купца магическими инструментами и артефактами господина ло Двейя, прадед которого был выходцем из Ноэля. Затем невысокий особняк одного из сыновей Рассоделя Асуло, военного консула Элейгии. Миновал обитель известной гетеры Намиры. Пока, наконец, не остановился у ворот огромного особняка Иллы Ралмантона. Огромным он казался не только из-за размеров имения, но и из-за высоты стен, его окружавших. О своей безопасности советник беспокоился сполна.

— Юлиан, хозяин снова будет ругаться, — Берст встревоженно оглянулся на свет в спальне на третьем этаже. — Снова ты ушел от охраны. Да еще и вернулся после звона колоколов.

— Поторопись… — дополнил Ломир. — Может, хозяин не заметит.

И Юлиан поднялся наверх, к себе в комнату, минуя спальню советника. Уже в своей комнате, переодевшись, он услышал топот множества ног и выглянул из окна. Там, судя по отблескам фонарей, от дворца растянулась вереница гвардейцев и магов, растекаясь по ночным улочкам. Дигоро тоже посмотрел на всю эту суету и удивился:

— Чего это они посреди ночью шастают?

— Что-то произошло… — задумался Юлиан.

— И, гляди-ка, в дома вламываются! — вздернул брови Дигоро. — Точно что-то важное. Надо Габелия разбудить! Будет потом ныть, что пропустил самое интересное.

— Не беспокой его, пусть отдыхает. Сюда они все равно не зайдут, вне зависимости от того, что заставило их выйти на улицы.

Маг Габелий, к слову, уже давно спал, залив в себя большую кружку успокаивающего декокта, который ему заваривали веномансеры. Иногда с его кровати раздавался храп, будто земля тряслась.

Оторвавшись от наблюдения рассеивающихся по улочкам фонарей, которые походили издалека на светящихся в сосновых лесах Офурта мацурок, Юлиан сел на кровать.

Дигоро спросил:

— Купил противоядие от Ала-Убу?

— Да.

Они оба, веномансеры, уже давно договорились, что будут контролировать и докупать ингредиенты для алхимических лабораторий и уже готовые противоядия по очереди.

Юлиан распахнул суму, чтобы передать один флакон от Ала-Убу. И замер. Там, среди трав, бутылей с порошками и микстурами, в центре, как в гнезде, спал новорожденный птенец. Размером он был едва с женский указательный палец. Весь скрюченный, голый, без единого пера или даже пушинки — он сначала напомнил Юлиану кукушонка. Лишь в некоторых местах, у зоба и на спинке, виднелась какая-то корочка, словно запеченная.

Брови веномансера сошлись на переносице. Он еще ниже склонился над сумой, пытаясь понять, как и где мог попасть в сумку птенец. У травника Белля? Исключено, ведь там он складывал ингредиенты собственноручно, тщательно сверяя каждую позицию из списка. И к тому же грамоту от Королевского Веномансера доставал из сумки. Тогда разве что у… И Юлиан вспомнил тушки, разбросанные около кресла, куда он присел при посещении Момо.

Но птенцов за свою деревенскую жизнь он насмотрелся, и лежащий перед ним все-таки не был ни цыпленком, ни гусенком, ни индюшонком, ни кукушонком. Полностью голый, с темной кожицей и крупными синюшными глазами, загнутым клювом черного цвета, как у хищных птиц, да еще с зубами — нет, таких птенцов Юлиан ранее не встречал.

Осторожно, чтобы не разбудить, он погладил пальцем нежное тельце. Птенец, на удивление горячий, дернулся во сне. Но не проснулся. Только грудка его ходила из стороны в стороны, да сердце отстукивало частой дробью так тихо, что лишь прислушавшись, Юлиан смог различить этот стук.

Юлиан еще раз коснулся тельца, задумался. Брови его снова нахмурились, еще сильнее, а мысли лихорадочно заметались от того, какая безумная идея пришла ему в голову.

— Так ты купил противоядие?

Дигоро, отойдя от окна, побрел к матрацу. Однако его сосед закрыл суму, напрягся, затем нырнул рукой в нее рукой и быстро извлек на ощупь бутылек с крестовой пробкой.

— Держи.

— Что еще купил? А ядроглазку взял по списку? Давай доставай, я спать хочу! Надо уснуть, пока эти железноголовые болваны, чтоб их детей пожрал Гаар, не пришли!

— Позже куплю. Забыл.

— И как мне без нее снадобье от борькора сделать, а?

Дигоро недовольно навис над вытянувшим длинные, как у цапли, ноги Юлианом, но тот лишь беззаботно пожал плечами.

— Иди спи, Дигоро.

— Так что значит позже? Коль отравят хозяина, кого из нас на дыбе вздернут? Точно не тебя!

— Прекращай разводить здесь антимонию и нудить. В сундуке еще полбутыля, их хватит на слона при смерти. Иди спи, еще раз говорю! А то разбудишь Габелия или, того хуже, — достопочтенного.

После Юлиан поднялся и достал из сундука льняной отрез. Ну а Дигоро, глазами испепелив соперника, который, впрочем, когда-нибудь может стать его новым господином, улегся в постель.

— Ты куда? — спросил он.

— Обмоюсь, — прошептал Юлиан.

Он, повесив суму на плечо, выложил часть покупок на стол, затем незаметно схватил с блюда недоеденную булку Габелия и спустился вниз. Стояла тишина. Особняк пока спал, ибо не побеспокоила его та суета, которая происходила на улицах. Там поднимали все вверх дном, заходили в каждый дом. Основная часть магов вывалилась гуртом на улицы Мастерового Города. Однако никто из дворцовых ищеек так и не осмелился нарушить границы владений советника.

Юлиан прошел на задний двор. Там он убедил караульных пропустить его в баню. Не будь он объектом слухов, что вились вокруг него, ему бы не позволили. Но все: и домовые рабы, и прислуга, — понимали, что с будущим хозяином лучше не спорить.

Он вошел в маленькую каменную баню. Присев на узкую скамью, рядом с которой стояли бадьи, Юлиан вслушался. Никто не зайдет — побоятся. Вокруг тихо. Он торопливо открыл суму. Поглаживая бок спящего птенца, задумался. Значит, эта кроха попала к нему из комнаты Момо, забравшись в сумку — это наиболее очевидное предположение. Но каким образом столь необычный птенец вообще попал в мясной мешок? И самое главное — как сам этот мешок оказался у мимика, который явно соврал о некоем долге?

Разве что Момо что-то украл, не сдержавшись. Но если бы он и кинулся что-то украсть, думал Юлиан, то крал бы по мелочи, ибо при всех своих талантах мальчик всегда брал немного, боясь быть разоблаченным.

Юлиан внимательнее рассмотрел птенца: его острые зубки, выглядывающие из приоткрытого клюва, его когти, которые казались слишком большими на фоне тщедушного тельца, его выступающую кость над глазами, коей были лишены все птицы.

— Эй, кроха, проснись.

А вдруг он ошибся? Уж никак не было похоже это тщедушное создание на нечто загадочное. Глядя на него, этого птенца, которого можно было раздавить ногтем, казалось смешным вообще думать о том, что это что-то демоническое. Но Юлиан, наученный горьким опытом, уже не верил ни в совпадения, ни в случайности. А оттого он подгреб из трав тельце и продолжил поглаживать пальцем.

И вот птенец зашевелился. Он открыл синюшные глаза, поднял тощую, как тросточка, шею и осмотрелся. Увидев над собой Юлиана, он, к удивлению того, лишь едва слышно пискнул и сжался в комок, подобрав лапки под брюшко. Окруженные лиловыми большими веками глаза неотрывно смотрели над собой. Значит, зрячий. Ни разу Юлиан не видел ни в лесах, ни в Ноэле птенцов, которые рождаются голыми, зрячими, но с зубами. Что за диво?

Он достал из кармана булку Габелия и раскрошил ее на ладонь. Птенец с трудом приподнялся на дрожащих лапках и начал склевывать хлебные крошки.

А где-то вдали, за воротами особняка, разносились крики королевской стражи, вламывающейся в дома знати. Значит, приказ был спущен откуда-то свыше. Если подключили магов, которые что-то выискивают, то причина важная. Слушая отголоски недовольных криков, обозначающих право на обыск от имени архимага Абесибо Наура, Юлиан размышлял. Пока не прошептал птенцу на Хор'Афе:

— Ты меня понимаешь?

«Я безумец», — решил Юлиан. — «С кем я говорю? С птицей, оказавшейся у меня в суме, пока весь город подняли на уши от имени именитого демонолога? Или я не безумен?»

Однако птенец вдруг замер над последней крошкой, вероятно, уже не такой голодный, поднял головку. И кивнул. Кивнул осознанно. Потом он замер, качаясь на тонких ножках. В душе у Юлиана разыгралась настоящая буря — уж слишком разумными были и взгляд птицы, и ее движения.

— Ты — красноперый инухо? — с придыханием спросил он.

Птенец замер. Он наклонил набок голову и пискнул, потом еще раз, надрывнее и хрипло, но ничего, кроме младенческой трели, выдавить из себя не смог.

— Погоди… Погоди… Давай не так. Коль ты красноперый инухо, то кивни. Если нет, то мотни головой из стороны в сторону.

Птенец мотнул головкой. Потом, не удержавшись, завалился на бок. Заворошился. Задергал смешно лапками с непомерно большими когтями. Но сил встать у него не нашлось, и он угомонился, чтобы отдохнуть.

Кто же тогда, если не красноперый инухо?

— Ты — рух, гнездящийся в острых горах?

Кроха мотнул головкой.

— Василиск, живущий в песках?

Снова отказ, уже усталый.

— Уж не феникс ли ты?

При этих слова птенец с трудом поднялся, расправил свои лысые крылышки, которые смотрелись культяпочками, и гордо выкатил вперед грудь. В его груди вдруг полыхнуло и свернулось пламя, и тут же пропало. Юлиан в удивлении умолк. Тот факт, что птица была разумна, понимала его на демоническом языке, да еще и владела пламенем, означало лишь одно — это и вправду феникс, о котором недавно с таким благоговением отзывался Дзабанайя Мо'Радша и от которого так настойчиво отмахивался Юлиан.

Но как эта кроха, судя по всему, только перерожденная, попала сюда? Уж не украл ли Момо этот мясной мешок, где как раз и прятался сбежавший феникс? И коль так отчаянно что-то ищут повсюду посланные Абесибо Науром маги, то, стало быть, не иначе как архимагу феникса и везли. Однако демон каким-то образом сбежал.

— Как ты сбежал, кроха?

Однако птенец не ответил. Он, доклевав булку Габелия, которая раздула его зоб до размера ореха, упал на ладонь Юлиана и уснул, подогнув лапки под себя. Так он и остался лежать, изнуренный и уставший, как дитя. И Юлиан уже не стал его беспокоить, понимая, что нужно время.

А за пределами особняка меж тем уже вовсю полыхало зарево от фонарей. Маги и гвардейцы дворца рыскали по всем домам, обходя лишь те, над которыми таилась священная защита консулата. Как раз в одном из таких домов сейчас и находилось сокровище, которое так отчаянно искал Абесибо, истративший баснословное состояние на большую огненную птицу, место которой было только в легендах. Могучий Абесибо, которого обокрал маленький нищий. Абесибо, чья драгоценность сейчас лежала в сумке у его самого ненавистного врага, который действовал не из выгоды, а из мести, и оттого решил сокрыть птицу любыми методами.

Покинув баню, Юлиан энергично зашагал к дому, прижимая к себе сумку со спящим фениксом. Там он прошел гостиную и сел в библиотеке, залитой лунным светом. Охрана в доме, видя, как вольно расхаживает по дому бывший раб, молчала и терпела. И Юлиан нагло пользовался этим страхом не угодить будущему хозяину.

Он подошел к монументальным шкафам с книгами, достал оттуда «Книгу знаков пророка Инабуса из Ашшалы», присланную Дзабой, как тот и обещал. Уложив сумку рядом с собой, Юлиан погрузился в чтение переведенного монументального труда. Он мог не волноваться, что его увидят. Ведь он обещал Дзабе прочесть книгу — и в действиях его не было для постороннего ничего странного.

Юлиан напряженно выискивал те слова, о которых говорил фанатичный посол. Пока, наконец, не вчитался в пророчества.

«Хвала Фойресу, всеотцу нашему мертвому, всеотцу возрождающемуся. Даже во сне своем он посылает нам видения Конца Света, предупреждая. Да спустится с неба истинное дитя Фойреса о четырех конечностях. Да махнет оно огненной своей рукой и явит знак отца своего…»

Он читал и читал про конец Света, про огненное дитя Фойреса, про истинное дитя Фойреса (будто речь шла о двух разных существах). Читал он и про якобы самого старого и первого из богов, Фойреса. Фойреса спящего, уставшего, дремлющего, оккультного. У него было много имен… Но все было столь запутанно, что вычитанное можно было воспринимать лишь обобщенно. Юлиан никогда не верил в предсказания. Не первым пророком был Инабус, и не последним, ибо даже сейчас повсюду находились те, кто называл себя гласом отцовским. И в Ноэле, и по пути в Элегиар он сталкивался с такими обманщиками, что предлагали прочесть судьбу, однако все они всегда вещали отстраненно, боясь ошибиться. Или боясь раскрыть свою ложь?

Однако никогда бы ранее Юлиан не сидел так над книгой знаков, если бы не эта ужасная череда совпадений. Буквально с неделю назад он слышал от пьяного Дзабанайи слова насчет явления истинного дитя Фойреса и сам же пьяно возражал ему, посмеиваясь. И вот у него в сумке уже спит феникс, а подле него лежит раскрытая книга, которая предвещает Великую Скорбь, она же Великая Война, в которой погибнет больше половины всего живого.

Что же это? Что за череда совпадений преследовала Юлиана? Что за божья милость, или, наоборот, немилость обрушилась на него, что он оказывался вовлечен во все эти странные события?

Сначала он коснулся кельпи в детстве, повязав свою душу с ней. Затем встретил Старшего Мага из Нор'Алтела, который продал ему шинозу. Именно эта шиноза сыграла свою роль в получении бессмертии, ведь не рань он Гиффарда в ту злополучную ночь, быть бы ему уже белыми костями под палящим солнцем. Потом эта судьбоносная встреча с Мариэльд де Лилле Адан, которая нарекла его долгожданным сыном. А после, когда он уверил в ее искренность, последовал такой подлый удар с околдованием Вицеллия и предательством. И вот он сидит в библиотеке у своего покровителя, который в мгновение ока может обратиться в самого злого его врага. Сидит с фениксом, обитателем легенд, у бока.

Чуть погодя Юлиан, не выдержав, раздраженно захлопнул «Книгу знаков Инабуса из Ашшалы». И поплелся наверх, где из комнаты уже доносился размеренный храп его соседей, не обремененных мыслями о будущем и живущим лишь нынешним днем.

Бережно уложив сумку рядом с собой, Юлиан так и не сомкнул всю ночь глаз, даже не погружая себя в дремоту. Ибо он думал над тем, как бы позаботиться о крохе-птенце, и как бы теперь намекнуть мастрийцам о том, что Абесибо Наур тайно пытался провезти их символ — феникса. Несомненно, если архимаг и подрядил на поиски всю дворцовую гвардию, то они, вероятно, искали не феникса, а какого-нибудь красноперого инухо.

Если ворон Кролдус ничего не отыщет, то Юлиан будет вынужден бежать с фениксом в сумке. А пока придется задержаться, чтобы выходить кроху, который так напоминал маленького уголька со своим тлеющем в груди пламенем. Уголек. Юлиан улыбнулся.