Элегиар.

2154 год, осень.

Юлиан сидел за узким, стоящим почти над самым полом столиком. Его длинные ноги вечно бились об крышку стола, и он то складывал их под себя, подражая манерам южан из Нор'Мастри, то вытягивал так, что касался ими дивана напротив. За окном стояла глубокая ночь, и бледный свет луны лился сквозь зазоры между гардинами.

Юлиан тихо листал пожелтевшие страницы журналов, от которых пахло пылью.

Перед ним лежали журналы доходов с плантаций Полей Благодати. Там у старика Иллы трудились тысячи рабов, выращивая хлопок, возделывая пшеницу, овес и ячмень. Урожай зерновых собирался по два раза в год, ибо Поля славились своим плодородием на весь мир. Эта черная, плодородная земля, прозванная за свой цвет гагатовой, растянулась от Аль'Маринна до Элегиара — и в свое время за нее реками пролилась кровь.

Южнее этих полей, у основания Желтых Хребтов, находились мраморные рудники. Частью из них в складчину владел советник, и добытый там мрамор ценился на рынках всех королевств из-за своего волнистого голубовато-белого рисунка.

Помимо этого, Илла Ралмантон имел долю в ремесленных цехах в Элегиаре, неподалеку от той самой Ароматной улочки, где хотел поселиться Габелий, дабы кушать каждый день булочки. А буквально недавно поверенные приобрели еще и плантации кошенили у Багровых лиманов, чтобы разводить их на кактусе-опунции для получения красителя ярко-красного цвета.

Юлиан почесал за ухом гусиным пером и задумался. За несколько десятилетий он весьма поднаторел в управлении и научился изобличать воровство майордомов. И хотя у Иллы хозяйство велось безупречно, его смутило другое. На юге достижение богатства гарантировалось властью, и путь к богатству шел именно от нее, и никак иначе, как в случае с севером, где известное родство обеспечивало безбедную жизнь. Так откуда у Иллы Ралмантона было взяться и власти, и богатству, коль он был бедняком?

По слухам, советник происходил из общины поклоняющихся богу Рауму. Община слыла закрытым местом и мало кого интересовала, ибо располагалась она в нищих провинциях. Однако же в 2086 году Илла Раум Ралмантон явился в Элегиар на своем муле, безо всякой прислуги. Поговаривали, что тогда он был облачен в новенький костюм с иголочки, будто ни разу не одеванный, а об бока его мула бились мешки с древним золотом. Никто не знал его, как и он не знал никого, но об его происхождении из Раумовской провинции догадались по говору и среднему имени в честь божества хитрости.

Илла Ралмантон вошел во дворец и очаровал его своим обаянием, жадными амбициями и наглостью.

Тогда он лег в постель к старой королеве, став Вестником благодаря северной внешности, и добился места сначала писаря Казначея, а затем перебрался в канцелярию, где стал распоряжаться королевской корреспонденцией. Позже он показал себя умелым хозяйственником. Иллу тогда назначили секретарем при советнике Чаурсии, а позже — и его помощником. А чуть погодя старый советник погиб жуткой смертью, когда его зарезали в собственной постели после кровавой попойки. Кто зарезал — до сих пор не узнали, но случай этот получил громкую огласку, и допросам подверглись все, кто был в доме достопочтенного Чаурсия. Кого-то казнили.

Илла тут же занял пустующее кресло консула, взлетев от никому не известного бедняка до одного из правителей Элейгии. Молодой, красивый, амбициозный златожорец — к нему устремились томные взоры всех красавиц.

Еще позже, когда обострились проблемы с вампирами и оборотнями, расплодившимися в Трущобах, поговаривают, что именно Илла взялся за это дело со рвением молодого льва, который боролся за власть в прайде. К чему все это привело, известно каждому — Илла Ралмантон стал калекой, Вицеллия Гор'Ахага якобы казнила разъяренная толпа, а жена Вицеллия, Филиссия, исчезла вместе с младенцем.

Юлиан отложил перо на резной столик из платана и погрузился в размышления. Он посмотрел сквозь окна на сад в задках особняка, услышал скрип апельсиновых деревьев под северным ветром. Кое-где между ними еще пробивалась зелень, ибо на юге зима напоминала скорее скупую осень или бедную весну. Что же, он так встречает зиму уже пятый год. Пятый год он подле Иллы, который подпустил его к себе слишком близко, отчего его помощнику теперь стали видны темные пятна в нынешней жизни советника; пятна, невидимые всем прочим.

Взять хотя бы доходы. Юлиан вгляделся в отчеты по ежегодным доходам с садов, каменоломен, с плантаций и полей. Илла был баснословно богат. Больше шестидесяти пяти тысяч сеттов дохода ежегодно! А теперь он выписал цифры, которые держал в памяти — расходы. После оглашения декрума со знати был взыскан большой налог на войну. Уплатив его, Илла сверху доложил еще пятьдесят тысяч. И уже не первый год казна пополнялась с его щедрой руки.

А с учетом его страсти к дорогим безделушкам, как, например, та золотая ваза, украшенная рубинами, которую купили на днях в его спальню за тысячу триста, выходило, что расходы превышали доходы более, чем в три раза. Это очень странно.

Если откинуть в сторону вопрос об источнике богатства, было еще кое-что, что разжигало любопытство Юлиана — Илла все и всегда знал наперед. Причиной так считать послужило то, что время от времени он укрывался в малой гостиной с одним Латхусом. Казалось бы, это обычное желание побыть в одиночестве, однако уединения с телохранителем становились тем чаще, чем напряженнее становилась обстановка во дворце. Илла скрывался с Латхусом под звуковыми барьерами почти перед каждой встречей с кем-то важным, перед каждым сбором консулата — и Юлиан готов был поклясться, что именно в малой гостиной советник узнавал новости со всего мира. Но каким образом?

Илла оброс загадками. Кто же он?

Юлиан вздохнул и отложил журнал доходов деревни Кор'Гордьик, в провинции Гордье. И тут браслет под кожей задрожал, а звонкая трель отдала в голову, словно лопнувшее стекло. У Юлиана помутнело в голове. Боль вспышкой стрельнула в виски, отчего он вскрикнул и сжал запястье, чувствуя, как металл перекатывается под кожей. В последнее время боль усилилась.

— Проклятый браслет, — выругался он, стиснув зубы.

Наконец, звон улегся, и Юлиан тяжело поднялся, принялся складывать журналы по сундукам. От этого его отвлек негромкий стук в дверь. Курчавая голова юного раба показалась в комнате.

— Почтенный… — шепнул он испуганно, глядя на Юлиана уже как на нового хозяина.

— Что такое, Аго?

— Из дома почтенной Маронавры… Гонец…

Уже как с полгода красные конверты доставляли не Илле Ралмантону, а Юлиану. Слишком много времени прошло с тех пор, как начались встречи с королевой в тайных покоях, и роль советника теперь свелась к редким беседам насчет слухов и новостей, которыми делилась Наурика.

Мало-помалу, но Юлиан обрастал уважением, благами, доверием, и за те годы, что он здесь провел, он участвовал в жизни Иллы, как его веномансер, поверенный, помощник управителя и возможный будущий хозяин особняка.

Поблагодарив раба, он направился уже в отдельную свою спальню, где сменил халат на шаровары и рубаху. Затем позвал Латхуса, который находился вместе с хозяином в малой гостиной, где сидел также и посол Дзабанайя Мо'Радша. И отправился в путь.

* * *

Почти в полночь, незаметной из-за серой завесы дождя, которая укрыла Элегиар, Юлиан уже надевал мягкие туфли и привычно омывал руки карьением, от которого сжигало кожу на руках, и сожгло бы, будь он человеком. По тайным коридорам он дошел до заветной двери. Из-под нее лился свет.

Предвкушая приятную ночь в женских объятьях, Юлиан переложил плащ в другую руку, галантно улыбнулся и вошел внутрь.

Наурика возлежала в подушках на кушетке, подбитой алыми тканями, и подпирала голову кулачком. Вид у нее был грозный-прегрозный, губы плотно сжаты, а брови — нахмурены, но Юлиана не обмануть. Он за свои полсотни лет пусть и не познал женщин целиком, но хотя бы отчасти стал понимать. И напускная суровость Наурики, которая привыкла, что все вокруг нее пляшут, ублажая, его только раззадорила.

На столике были разлиты в графинах алая кровь и рубиновое вино. Юлиан, с улыбкой и хитрым взглядом, прошел мимо Наурики, словно ее и не было здесь, налил уверенным жестом себе напиток, принюхался и стал смаковать. Затем встал у окна. За окном неистово бился дождь, швыряя тяжелые капли на стекло.

Наурика вздернула бровь, как любила это делать, но смолчала. Она продолжала лежать и выжидать, не шелохнувшись. Наконец, Юлиан отошел от окна, за которым разворачивалась мрачная картина, присел рядом с королевой и словно впервые обратил на нее внимание.

— Мне кажется, ты сюда приходишь выпить, — заметила иронично она, — А не ко мне.

Юлиан промолчал, лишь ответно вскинул брови и хитро улыбнулся. Он продолжал смаковать кровь, и в глазах Наурики скрытое недовольство женщины, с которой играют, сменилось некоторым животным восторгом. В конце концов, мужчина отчасти утолил голод, вытер рот и обернулся.

Они оба молчали и обменивались ухмылками. Между ними не было ни любви, ни каких-либо клятв верности, так как оба они были любовниками, назначенными друг другу из политических соображений. Для Наурики ее любовник был возможностью получить мужскую ласку через эту лазейку с Вестником Гаара, несущим здоровье, чтобы не потерять лицо при дворе и не забеременеть, а для Юлиана королева стала приятным времяпрепровождением и утолением амбиций, ростки которых появились у него в душе. Но больше всех здесь выигрывал Илла Ралмантон; он держал под контролем столь опасное место, как фаворит королевы, и имел виды на то, чтобы его наследник крепко вошел во дворец, получив чин.

И все же между этими двумя завязалось некое подобие дружбы. Они были почти ровесниками и находили в объятьях друг друга и страсть, и тайну, и разговоры. Эти встречи в освещенной лишь одним сильфовским фонарем комнате были для них отдыхом для души и тела.

И вот Юлиан потянулся к лежащей в подушках женщине, поднял ее, как пушинку, и Наурика уже лежала у него на коленях. Волосы ее, заплетенные в сложную косу, с древесными заколками между каштановых локонов, отливали шелком в рассеянном свете светильника. Юлиан находил свою прелесть в этой выглаженной магами, но зрелой красоте, в этих мудрых глазах Наурики, в которых переплетались опыт, ответственность и усталость.

Он неспешно потянул завязки платья, обшитого златом и серебром так, что оно походило на выходной наряд и стоило наверняка так же. Наурика лежала, и на ее лице блуждала томная улыбка. Ей нравилось, когда ее так медленно раздевали. Ей нравилось, когда ее раздевали и быстро. Она вообще поняла, что их с Юлианом желания часто совпадали, и знала, что продлит статус вестника на многие годы.

Наконец, плечи платья были спущены до живота, и северянин припал к почти обнаженной женщине, горячо целуя. И Наурика, растеряв всякое королевское величие, от такой страсти сама воспылала.

Чуть погодя они вдвоем лежали под пышным одеялом и слушали стук дождя.

— Как Бадба себя ведет? — прервав тишину, спросил Юлиан.

Наурика приоткрыла глаза, вынырнула из своих мыслей.

— Хорошо обучена, но балована. Правила этикета, которые вложили в ее милую головку, с трудом сдерживают капризность, — улыбнулась она. — Она то милое дитя, которое обещает стать примерной и достойной королевой, то маленький и злой демон.

— А Флариэль?

— Моему сыну принцесса пока малоинтересна…

— Ничего, до свадьбы созреет. И интерес к женщинам появится.

— Сомневаюсь, — ответила с усталостью Наурика. — Тем более свадьба-то скоро.

— Через три года…

— Нет, не через три.

И Наурика помялась, но затем, решив для себя, что Юлиан умеет молчать, шепнула:

— У Бадбы начались регулы.

— Так рано? Ей же всего десять.

— В ней юронзийская… дикая кровь. Юронзийские женщины рано взрослеют и рано могут беременеть.

— Но это может быть небезопасно, она же дитя: ни бедер, ни груди. Ранние роды зачастую заканчиваются плачевным образом, что ни входит в планы союза.

— Поэтому мы и назначили свадьбу через полгода. Бадба должна успеть… созреть. И чем скорее она родит нескольких сыновей, тем быстрее сможет покинуть спальню в Коронном доме.

— Ее и в сад не выпускают?

— Нет, — качнула головой Наурика. — Советник посоветовал не выпускать девочку даже из спальни, и мой уважаемый супруг согласился с его доводами. Она заточена в своей спальне, а сама спальня обложена слышащими камнями. Бадбе раз в неделю сменяют некромантские амулеты, они их носит по пять штук на шее: от ударов, от магических атак, еще от чего-то. Пол устлали коврами, чтобы, не дай богам, не споткнулась и не умерла. Спят с ней пять служанок и доверенные охранники Иллы.

— Раум? — спросил заинтересованно Юлиан.

— Возможно, я не знаю. Подозреваю, что много охранных мероприятий было проведено скрытно, Юлиан. Твой отец очень хитер. Даже я не знала о той подмене принцессы на мимика, так и здесь молчат… — и на лицо королевы легло неудовольствие.

— А иначе никак, Наурика. Если не предупредить действия противника, то союз порушится еще до свадьбы. В этом дворце слишком многие желают девочке смерти…

— Так. Все! Прекращай говорить о политике! — негодующе заявила Наурика. — Я понимаю, что ты — мужчина, а у вас на языке всегда одно: война, женщины, золото и интриги. Но ты здесь, Вестник, не за тем, чтобы вновь напоминать мне о королевских заботах! Мне и так от них уже тошно!

— И зачем же я здесь тогда, почтенная Маронавра?

Юлиан усмехнулся, увидев, как Наурика вскинула брови в ответ на встречную колкость. Он привлек ее к себе и поцеловал в шею. Вдохнул манящий аромат, ибо королева пахла чистотой, здоровьем и свежестью, и, не сдержавшись, снова поцеловал ее чуть ниже подбородка, в пульсирующую жилку, потянул шумно носом воздух.

Наурика хитро прищурилась, отдавшись ласкам.

— Мне иногда кажется, что, не накажи тебе Илла пылинки с меня сдувать, я бы уже лежала мертвой.

— Ну не мертвой, — рассмеялся Юлиан, — Но пахнешь ты, изумительно.

— Как же?

— Я бы сравнил тебя с благоуханной розой в прекрасном саду, Наурика, но, боюсь, что ты скорее похожа на горячую запеченную в углях курочку на столе оголодавшего крестьянина.

Наурика задорно расхохоталась. Она вырвалась из объятий и закатилась смехом.

— Никто меня еще не сравнивал с курицей, — хохотала она. — Право же, ты хоть и из простых, но умеешь делать незатейливые, но хорошие комплименты, какие бы не смогли сделать даже самые отпетые прихвостни из дворца. Курица, меня назвали горячей курицей!

И, смеясь, Наурика вдруг сняла со своего пальчика серебряное колечко с красивой жемчужиной, выловленной из Дассиандры, и вдруг вложила его в руку любовнику.

— Ох, Юлиан, Юлиан… Прими. Возьми кольцо. Это мой дар тебе. Я буду рада, если ты будешь носить его под рубахой на груди.

— Спасибо, Наурика. Уж не значит ли то, что я снова продлен в качестве Вестника еще на один год?

— А у тебя остались сомнения?

— Вдруг я чем не угодил королевской особе.

— Если бы ты не угодил, то ты бы не лежал здесь и не улыбался так нагло. А еще я желаю, чтобы ты был на свадьбе моего сына и стоял вровень с отцом, а не сзади, как слуга, — возвестила, наконец, королева.

— Я просто веномансер, Наурика, о чем все почему-то забывают.

— К свадьбе ты не будешь им.

— На все воля достопочтенного Ралмантона.

— Над которым стоит королевская, священная власть, дарованная нам теми зернами праотца нашего, Прафиала, что дал нам право следить за сим миром. И я сделаю, Юлиан, так, чтобы к свадьбе ты стоял рядом с отцом, законным отцом!

Юлиан лишь покачал головой, разглядывая, как решимость в глазах Наурики растет. Королева была женщиной осторожной, спокойной, вдумчивой, но, бывало, что если она вбивала себе что-нибудь в голову, то избавиться потом от навязчивых мыслей не могла, пока не претворяла их в жизнь. «Не смей спорить с ней!» — наказывал тогда Илла и грозил пальцем, и Юлиан понимал, что с Наурикой, если ты ей не ровня, спорить было бесполезно.

С рассветом он лениво выполз из-под одеяла, пригревшись там в обнимку с теплой, ласковой женщиной, и посмотрел в окошко, отодвинув гардины. Дождь прекратился. Юлиан жадно залюбовался белоснежными мраморными статуями Праотцов, омытыми проливнем. Элегиар еще тонул в предрассветном сумраке, сером и мглистом, но издалека начинали доноситься уже одиночные стуки молотком, хлопанье дверей в мастерских и магазинах. Очень медленно город внизу просыпался, чтобы в один момент стать шумным и многолюдным.

Солнце вот-вот должно было залить ярким светом позолоченные символы власти, которые держали в руках Праотцы.

Наурика проснулась, когда почувствовала прохладу от отодвинутого одеяла. Она сонным взглядом посмотрела на Юлиана, тот прислушивался к потайной двери.

— Почти рассвет… — заметил он, одеваясь.

— Останься еще ненадолго, или хотя бы не торопись. Считай это за приказ, — улыбнулась лениво Наурика. — Мне хочется в кои-то веки посмотреть на тебя при свете не в коридорах дворца, а здесь. Рабыня тоже не явится сюда до рассвета, да и перед тем, как зайти, будет ждать моего позволения.

Она поднялась с постели, нагая, поежилась от холода, ибо камин был не растоплен, хотя злые ветра и череда дождей уже терзали Гагатовые равнины.

— А как же твой дражайший супруг? Ты же спишь с ним в одной комнате.

— Но в разных постелях…

Наурика повела покатыми плечами и надела спальную рубаху, чтобы не замерзнуть, затем поправила растрепавшуюся от ночи толстую косу.

— Мой супруг остыл к жизни, Юлиан, и его более не интересуют ни постель, ни тем более женщины.

— Все женщины?

— У него нет любовниц.

— Быть не может. Каждому мужчине нужна хотя бы изредка женская ласка, как цветку солнце.

— Он больше не желает женщин… Он бы мог их иметь, будучи королем, но не возжелал… Слепота ослабила его. Морнелий… Он просто устал. Он уже не тот, кем был в молодости.

Наурика вздохнула, и ненадолго в ее глазах разлилась такая печаль, близкая к слезам, что у Юлиана появилась мысль, как же сильна была ее любовь к мужу. Хотя когда королева отвернула свое лицо, печаль на нем сменилась ненавистью.

— Мой муж — уже давно не мой муж… — прошептала, сдерживая ком рыданий в горле, она. — Я давала обещание любви одному мужчине, которого действительно любила, но родила пятерых детей совершенно другому…

— Мы меняемся с годами, Наурика. Что поделать.

— Я не о том… Совсем не о том…

Тут уж раздались шаги в коридоре, и Латхус три раза коротко постучал в дверь. Пора было уходить, несмотря на просьбы. Накинув плащ, Юлиан попрощался с королевой, настроение которой испортилось, поблагодарил ее еще раз за кольцо, прижал подарок к груди и покинул тайные покои.

* * *

Когда вдалеке показался особняк, ютившийся на спокойной улочке, рассвет уже ясной и нежно-желтой полосой расчертил горизонт. Гудел город. Однако в особняке было тихо. Охрана на воротах сказала, что посол недавно отбыл. Значит, подумал Юлиан, раз всю ночь двое придворных просидели в гостиной, то старик Илла, как выспится, займется лечебными процедурами. В последнее время он стал пропускать походы во дворец, а после настойчивых попыток убить его так и вовсе часто работал из дому, то и дело отправляя посыльных.

Юлиан собирался уж было улизнуть в город, чтобы проверить портного и Уголька, но его позвал Хмурый, его арендованный раб.

— Вас ищут. Велели зайти к хозяину.

— Понял. Приготовь пока мне костюм в город.

— Как обычно, невзрачный?

— Да, Игомар. Я не хочу получить перо в бок только потому, что кому-то покажется, будто у меня в кошеле водятся монеты.

Спрятав подаренное кольцо в кармашек на груди, под пелерину, Юлиан поправил кисточки бахромы и деликатно постучал в дверь покоев. Открыл ее комнатный невольник, низенький и курчавый, — из Зунгруна.

Покои Иллы Ралмантона были просторными, хотя по размерам и сильно уступали королевским. Особняк его, как оказалось, некогда принадлежал короне и был подарен советнику ей же, когда лекари посоветовали тому ограничить пребывание в душных и тесных помещениях. Поэтому на задворках разбили сад с апельсиновыми деревьями, а само здание немного перестроили и обставили по вкусу Иллы. А вкус у Иллы был демонстративно вызывающим.

Юлиан привычно мазнул взором по порочно-роскошной обстановке: от алых и расписанных по-южному ковров (несколько ковров, кстати, подарил Дзабанайя), широкого ложа, застланного расписными золотом покрывалами, до обилия ваз, масок на стенах и картин. Он уже привык к забавам своего покровителя, ибо с годами понял, что тот купается в роскоши не от дурного вкуса, а от отсутствия других удовольствий. Илла не мог пить человека из-за чахлости, не мог любить женщину ни сердцем, которое стало черствым, ни телом, которое было мертво. А потому он и тратил все золото на роскошь, балуя себя и свое самолюбие хотя бы покупками.

Впрочем, порой Юлиан замечал, что и сам стал находить некоторую красоту в коллекционировании предметов роскоши.

Илла сидел в кресле за столом, согнувшись: усталый, но бодрствующий. Его обложили подушечками, и он время от времени поднимал глаза, размышляя о написанном, и откидывался назад на мягкое, чтобы отдохнула спина. Юлиан поклонился, когда ясный взор советника остановился на нем.

— Убирайтесь, — приказал Илла рабам, и те покинули спальню. Только тогда он вслушался в тишину за дверью спальни и спросил, отложив перо. — Как почтенная Маронавра себя чувствует?

— Волнуется, выглядит изможденной.

— Что она рассказывала?

— Все как обычно, достопочтенный, — уклончиво ответил Юлиан. — Почтенная Маронавра любит побеседовать о погоде, о ее детях, о платьях. Я внимательно слушаю и даю ей высказаться так, как она не смогла бы это сделать при придворных.

— И, вероятно, считаешь себя уже ее слугой, а не моим, да? Ты забыл, чей ты и кому обязан все рассказывать, сукин сын⁈

Илла вспыхнул, различив, что Юлиан пытается уйти от ответа.

— Она говорила что-нибудь важное?

— Говорила.

— Что же? — жестко спросил старик.

— О сроках свадьбы, что через полгода, когда принцесса Бадба созреет, ее выдадут замуж.

— Horoniku'Horp! — выругался советник.

Грязная брань разнеслась по комнате. Впалые щеки Иллы побагровели от ярости. На это Юлиан лишь качнул плечами.

— Что же вы хотите, достопочтенный, — улыбнулся он печально. — Это же женщины, которые судят, кому можно довериться, не умом, а сердцем…

— Я хочу, черт побери этих женщин, чтобы на свадьбе не было неожиданностей от врагов, коих стало слишком много! А так, значит, уже через день каждый ремесленник будет знать о ее тайных сроках! Но откуда? — ругался советник. — Откуда королева узнала о сроках? О них ведали лишь трое: я, Дзабанайя и Его величество. А даты планировали озвучить лишь через три недели…

— А вы уверены в тех людях, которые находятся подле его величества?

Вместо ответа Илла повернул голову к одному из наемников, которые сидели в креслах вдоль стен.

— Латхус, артефакты в моей спальне когда обновляли?

— Три дня назад, — был короткий ответ головореза.

Илла кивнул. Их никто не слышал, потому что в последнее время советник обложил себя звуковыми заслонами везде и не подпускал к себе никого, опасаясь яда, магии и наемников. Он пребывал в вечном состоянии напряжения, и злоба его срывалась на первых попавшихся. Суккуб Лукна то и дело страдала от вспышек агрессии своего хозяина, а каждый ее приход выливался в тщательное обыскивание бедной женщины с ног до головы под пристальным взглядом головорезов.

— Ни в ком я не уверен, — ответил, наконец, советник. — Меня в этом гадюшнике окружают лишь змеи, и веры нет никому. Даже тебе! А ты… Твоя, кстати, забота — это следить вместе с Дигоро, чтобы эти гадюки не подсыпали мне яда, и заботиться о спокойствии почтенной Маронавры. Не хватало мне еще в такое время отвлекаться на капризы коронованной особы! Донеси до нее, что будет безопаснее, если королева будет оставаться королевой, а не торговкой с рынка, которая выдает все секреты своей жизни первому, кто занырнул к ней под юбку. Но… Кхм… Донеси иными словами, не так, как я сказал…

— Я понял, попробую.

— Попробуй.

Илла откинулся в кресле на подушки и ясным взглядом устремился ввысь, будто пытаясь раздвинуть материи будущего. Помолчав с минуту, он продолжил.

— В твоих интересах наладить отношение с королевой до той степени, что она начнет выказывать к тебе свое расположение. Сначала это будут мелкие побрякушки, но, коль ты пораскинешь мозгами, то позже Наурика расщедрится и на чин, и на земли. Обрастай связями и расположением влиятельных особ, Юлиан, потому что мой век недолог.

— С учетом того, что часть заговорщиков на свободе, он, достопочтенный, может сократиться еще сильнее.

— Да, может, — Илла устало потер переносицу. — Вся моя жизнь — это сплошная борьба с глупцами и собственным телом. Знать обеспокоена только тем, какими нарядами щегольнуть на свадьбе и как подобраться ближе к кормушке. А кормушка — пуста, потому что хоть мы и ободрали эту самую знать до нитки, все золото уйдет на войну. Я знаю, что ты докупаешь на рынках кровь. Сколько она стоит сейчас?

— Сорок серебряных — негожий раб.

— Что такое сорок серебра для ремесленника, для свободного, но не зажиточного? Это роскошь. Буквально с два десятка лет назад негожий раб, калека, старый или полоумный, стоил три серебряных для вампиров, и на мясном рынке — один серебряный. Нам нужна война. Грамотная война, которая обеспечит нас рабами и пополнит казну, потому что много золота из казны сейчас уходит на поддержание дотаций и стабильности. Не Абесибо — наша главная проблема, Юлиан, а нищета, которая расплодилась в Трущобах и готова излиться хищниками на улицы, чтобы пожрать то, что всегда жило у них под боком. В городе больше трех сотен тысяч душ. Из них порядка четырех или пяти тысяч — плотоядные. Ты не представляешь, как выглядели Трущобы тридцать лет назад, когда в них расплодились вампиры и оборотни… Когда посреди дня бедняков сжирали целыми семьями…

Илла сполз в кресле и устало потер глаза, которые слипались после бессонной ночи. Всю ночь он и Дзабанайя обсуждали нюансы свадьбы, в сотый раз. И уже даже гагатовые корни, которые дымились в блюдце перед советником, не спасали его от измождения.

— Если бы только не эта слабость. Ах, — прошептал Илла самому себе. — Где мои силы, где моя молодость, чтобы все это выдержать?

— Вам нужно выспаться, достопочтенный. Поспите, чтобы восстановить силы, потому что эта работа до изнурения ни к чему хорошему не приведет.

— Выспаться⁈ — вдруг вскрикнул Илла, вспылив. — Успею я выспаться после своей смерти! Ох, у меня будет много времени в землице поспать! Позови слуг, Латхус!

Затем он во вспышке гнева толкнул свое кресло, которое упало с оглушительным грохотом на пол. Пала на ковер и трость с рубином, доселе покоящаяся у подлокотника. Тут же в покои вбежали призванные слуги, которые испуганно замерли на пороге, не зная, что делать.

— Что вы стоите, дурни? — закричал хрипло Илла на рабов. — Переоденьте меня в спальное! Сколько вас можно ждать⁈ Чертовы псы, на рынок захотели? Или отрезать вам по руке?

Пока насмерть перепуганные невольники снимали с советника домашний халат и нижнее платье, Юлиан, скрестив руки на груди, спокойно разглядывал нагое, старое тело, похожее на усохшую палку, глядел на алые язвы: кое-где свежие, а где-то уже побежденные лекарствами. И вот старика посадили на кровать, и он тут же потерялся среди пышных одеял.

Низенький раб стал осторожно снимать с каждого пальца своего хозяина перстни. А сам Илла уже каким-то усталым, изможденным взором смотрел на Юлиана, который не отвел глаз.

«Не боится меня, — думал старик. — Перестал, щенок, бояться. А взгляд какой прямой… Да и глаза у него не мои, но не припомню я таких черт и у моей Филиссии. Он кажется послушным и скромным сыном, но на деле внутренне упрям и честен, однако покрывает это, обостряя только в моменты опасности. Не мое это, и не Филиссии, и тем более не Вицеллия. Откуда же у змееныша, родившегося и выросшего среди змей, могли взяться орлиные повадки?»

Пока Илла разглядывал своего Юлиана, тот вдруг спросил.

— Достопочтенный, я на днях встречал алхимиков из Ученого Приюта. Я хочу испросить вашего позволения присоединиться к исследованиям Белой Розы. Говорят, что Королевский Веномансер уже три раза обращался к вам касаемо меня.

— Обращался, — советник отвлекся от своих мыслей. — Но нет, не стоит тебе пока общаться с этой хитрой крысой Дайриком, не стоит. Ибо он в свое время пытался узнать рецепт Белой Розы у Вицеллия, узнавал и лестью, и подкладывал слушающие камни. Нет, не стоит.

— Хорошо. Я могу быть свободен?

— Ты снова в город?

— Да.

— Тебе мало почтенной Маронавры?

— Что поделать, — улыбнулся Юлиан. — Вспомните себя в молодые годы.

— Хорошо, иди, но прекращай уходить от охраны. Я ее приставил к тебе не для того, чтобы потом тебе перерезали глотку в проулочке у очередной любовницы. Посети пока город, но сокращай свои похождения, ибо сейчас мне еще не хватало и изуродованного тела сына. Ты понял?

— Понял, — ответил Юлиан, зная, что снова уйдет.

Он покинул спальню старика, который заполз под пышные одеяла. Уже спустя пару минут уставший Илла спал, касаясь впалыми щеками подушки.

* * *

За ним волочилась в тени пара мрачных охранников, которые знали, что Юлиан опять убежит. И правда, покинув сопровождающих, он еще до полудня подошел к покосившемуся доходному дому. Прошел почти месяц, и он надеялся, что Момо облагоразумился, а с Угольком ничего не произошло.

Он стремительно вскочил по ступеням вверх, столкнувшись в коридоре со спешащим вниз водоносом. Дверь комнаты портного была открыта после разноса воды, и Юлиан шагнул за порог. Он увидел девушку, которая как раз ставила ведро в угол.

В комнате было на удивление чисто. Сундук, где доселе царил бардак, починили, и он теперь стоял закрытым. Рулоны тканей были подвешены под потолок на вбитые в стену крюки. Даже кровать — и ту укрыли льняным покрывалом, которого отродясь не водилось у Момо. А сбоку от кровати был постелен матрац, вероятно для Уголька. Однако самого Уголька нигде не было.

Девушка поставила ведро в угол и, напевая что-то мелодичное под нос, обернулась, чтобы закрыть дверь. Но, увидев незнакомца, она замерла, и безмятежность спорхнула с ее лица.

Юлиан еще раз обвел взглядом прибранную комнату, но птенца не нашел.

— Где птица?

— Это чужой дом! — вскрикнула девушка.

— Момо, хватит шутки шутить. Где Уголек⁈

— Уходи! Я сейчас закричу!

Юлиан подошел к девушке, поднял ее и потряс, дабы вразумить, думая, что имеет дело с Момоней. Однако вместо ожидаемого сопротивления девушка вдруг растерянно обмякла, а ее губы предательски задрожали; задрожали, как у всякой женщины.

Тут уж и Юлиан понял по тому, что особа перед ним пахла иначе — перед ним точно не Момо, ибо тот никогда не озадачивал себя сменой запаха.

— Где тот, кто здесь живет? — спросил он и опустил девушку.

— Момушка к мяснику пошел. Не трогайте его, прошу вас. И Уголечка не трогайте, не уносите! — произнесла девушка, готовая вот-вот разрыдаться.

Тут внизу загрохотала дверь и по лестнице раздались торопливые шаги. Чуть погодя в комнату осторожно заглянул красивый мужчина с волосами, что у девы, и с мешком за плечами. Увидев происходящее, он замахал руками и запрыгнул внутрь.

— Почтенный, почтенный! — завопил он удивительно знакомым голосом. — Зачем вы! Зачем⁈ Ах, не трогайте, пожалуйста, Лею! Лея, иди домой поскорее! Я приду к тебе, но потом…

— Нет, Момоня, она никуда не пойдет, — сказал Юлиан и поймал за рукав уже бегущую к выходу девушку. — Сначала закрой дверь и объяснись, почему этой юной особе стало известно про уговор, о котором никто не должен был прознать? И где сам Уголек?

— Она ничего не знает!

— Да что ты?

— Я не говорил никому, клянусь всеми богами!

— Где Уголек? Еще раз спрашиваю, для тебя в последний!

Юлиан решил, что позже накажет этого обманщика за вранье. Сначала нужно найти птенца. Однако тут Лея, которую отпустили, вздрогнула и скромно заступилась за юношу:

— Не ругайте Момушку! Просто Уголек никого не подпускал к себе и кусался. Они же северные гусегарпии все такие… У Момо все руки и ноги были искусаны. А меня Уголечек не трогает… Пока водонос приходил, ну я и спрятала его в сундучок.

Крышка сундука откинулась. Оттуда девушка бережно достала меховой шар, который поначалу показался Юлиану огромным клубком черной шерстяной пряжи. Шар был почти идеально круглым, однако вверху его венчала небольшая голова, а внизу, что веревки, свешивались две ноги.

Уголек лениво открыл глаза, ибо не побеспокоила его крепкий сон даже намечающаяся ссора, и недовольно пискнул в руках девушки. Но, увидев гостя, он распрямил лапки, на которых выросли уже большие коготки, расправил смешные крылья, укрытые пока только пухом, без маховых перьев, и спрыгнул на пол. И вот этот черный пушистый шар, размером со здоровенного гуся, заковылял к Юлиану, попискивая.

Тот же удивленно взметнул брови:

— Гусегарпия, значит?

— Она самая, — поддакнул угодливо Момо, чуя нависшую над ним угрозу. — Северная! Привезенная самим купцом Дуйрабалаем из волшебных Северных Земель, в которых снег лежит весь год!

И девушка кивнула, ни на минуту не усомнившись в том, что Момо говорит правду. Юлиан оглядел ее: юную, наивную, с сияющим в глазах огнем, с верой в волшебство и легенды. И вздохнул от того, что сам уже ни во что не верил. Что же с нее взять?

Уголек меж тем недолго поластился под пальцы своего спасителя, но вскоре уже побежал вразвалку к опущенному на пол портным мешку с салом, зерном и ягодами, и буквально нырнул в него. До всех донесся звук рвущихся жил.

— И давно ты, Лея, помогаешь своему другу? — нарочито ласково спросил Юлиан.

— Ой, давненько, — покраснела девушка. — С полной луны.

— Вот оно как… Выходит, что месяц…

— Да. Так мы с Момушкой тогда и познакомились. Вот как он спас Уголечка от того нехорошего кровососа.

— Нехорошего кровососа, говоришь?

Момо вздрогнул и стал прокашливаться, пытаясь привлечь к себе внимание девушки, однако та, как всякая мечтательная особа, не видела ничего вокруг. Она говорила и говорила, как встретились они с Момо на рынке, где она несла пушистых цыплят в корзине, а он тут же в мясной лавке покупал мясо. Как он услужливо помог донести ей корзинку до самого дома, а потом пригласил посмотреть на настоящую северную гусегарпию. Как рассказал, что спас птенца из рук одного мерзавца вампира. Как Лея понравилась Угольку, и тот в ее присутствии перестал кусаться. Как она пела Угольку песни, а он ласково клекотал, прикрывая глазки; как выглаживала его крылышки и хвостик; как навела порядок в обиталище портного, уговорила того развесить ткани на крючки; как прибралась в сундуке и привела в порядок тот скромный скарб, который был здесь в комнатушке.

Глаза у юной Леи сияли, как две звезды, и она уже даже перестала бояться Юлиана, который, по ее мнению, никак не мог быть тем злодеем-вампиром, ибо оскал не показывал, а символы мастеров ядов у него по случаю выходного дня были стерты. А раз внимательно слушает и улыбается, то человек точно хороший!

— А ведь не спаси его Момушка, страдал бы Уголечек. Страдал бы от этого кровососущего злодея. Так что Момушка поступил как настоящий рыцарь из сказок! — закончила мечтательно она. — И мы прячем Уголька, пока он не вырастет и не улетит в свои северные горы к другим гусегарпиям и драконам.

— Драконам?

— Да. Момушка говорил, что одного из них давеча пронзил копьем, когда путешествовал в снежные земли. Как настоящий рыцарь из легенды «О славном Беттрисе с севера»!

И Лея сложила ручки на груди у самого сердца, которое начал занимать благороднейший рыцарь Момо, вынужденный терпеть неудобства, лишь бы спасти бедную гусегарпию. И хотя Лея пока не отдалась ему, будучи хорошей дочерью своего грозного отца, но уже мысленно связала себя вечными узами с этим прекраснейшим человеком. В ее милой головке уже зрели мысли, как назвать старшего сына, который будет так же красив и благочестив, как ее избранник.

Юлиан перевел смешливый взор на Момо, который покраснел, как рак, и ласково произнес:

— Ты умница, Лея. Но будь добра, покинь нас, потому что мне нужно поговорить с твоим сверкающим и благороднейшим рыцарем Момо по душам.

— Момием Отважным Столром, — поправила скромно Лея.

— Момием Отважным Столром… — повторил с хищной улыбкой вампир.

И прелестная Лея, которая свой детской невинностью понравилась даже Юлиану, упорхнула домой, перед этим, однако, успев погладить толстый хвостик птенца, который жадно ел и почти целиком пропал в мешке. Стоило только двери захлопнуться, а шагам на лестнице стихнуть, как Момо, обратившись в себя, обернулся к своему гостю. Втянув голову в плечи, он шепнул:

— Оно так получилось, почтенный. Это я не о вас говорил… Ну вы же понимаете…

Чуть погодя доходный дом наполнился воплями. Юлиан стегал Момо, не жалея, по спине, заду мокрой тряпкой, отвешивал пинки и подзатыльники, таскал за курчавые вихры. А еще объяснял попутно, что приказы надобно выполнять исправно. Момо же с воем, аки ураган, носился по комнате, клялся и матерью, и богами, что Лея все перепутала, и они знакомы не месяц, а меньше. Однако вранье его оборачивалось еще большим наказанием.

Между тем Уголек, наевшись, взобрался на топчан и уже оттуда наблюдал за воспитательным процессом с радостным попискиванием.

В конце концов рыдающий Момоня, по-детски размазывая слезы и сопли по лицу, запрыгнул на матрац в попытке избежать побоев. И закричал:

— Это вы виноваты! Вы! Я не виноват! Не винова-а-а-т! Он выгнал меня с кровати! Я на полу теперь сплю, как пес… Он не простой птенец! Он спалил мой рулон тканей!

— Не простой! Но тебе же наказывали никого сюда не водить. А ты в неистовом желании нырнуть под очередную юбку подверг Уголька риску разоблачения! Благо, Лея оказалась приличной и честной! В отличие от тебя!

Портной перебежал, хромая, с кровати за сундук и попытался спрятаться за ним. Однако и там его настигла скрученная в жгут мокрая тряпка.

— У-у-у-у! — завопил он. — Это феникс! Феникс!

— И что с того⁈ Тебе какой приказ был отдан, пес?

— А вы не говорили, что это феникс!!! Это тот, которого я украл! Я все вспомнил! Это он! Он мне принадлежит!

— Да, это ты похитил его из юронзийского ящика, привезенного из пустынь!

— Но я вам ничего не должен, значится! Вы мне должны!

И Момо, получив еще один удар по заду, взвился змеей в воздух и ринулся в противоположный угол. Оттуда, пока высокая фигура разгневанного Юлиана медленно шла к нему, он снова завопил не своим голосом:

— Это моя птица! Моя! Моя! Я продам его и метку сниму!

— Ах ты ж дубоум! — и Юлиан одним прыжком преодолел расстояние до юноши, и, отшвырнув мокрую тряпку, схватил его за грудки. — Может, и тебя стоило отдать городским демонологам на потеху или продать, как живой товар, на рабском рынке? Но вместо этого я спас тебе жизнь, дважды! А ты мне вот как отплатил?

— Все из-за вашего облика!

— А чем ты думал, Момо? Когда ты живешь чужой жизнью, дружок, ты перенимаешь не только чужие привилегии, но и проблемы! Не будь тогда я поблизости, кормил бы уже оборотней на мясном рынке.

— Неправда! Не будь вас, у меня было бы все хорошо! И не пришлось бы шить эти чертовы платья!

— А ты, Момоня, всю жизнь собираешься прожить в чужой шкуре змеей? Быть не собой, а кем-то другим?

— Я вам не Момоня!

Рыдающий мальчишка упал на пол, забился в угол и глядел оттуда испуганно. Сверху нависла сжатая в кулак рука, отчего он вскрикнул и закрыл глаза, но удара не последовало. Вместо этого удлинившимся ногтем Юлиан порезал ему шею.

Успокаиваясь, он отошел в сторону, отвернулся, чтобы скрыть потемневший взор, и слизнул капли крови, чтобы вкусить чужую память.

— Бестолковый ты, мальчишка, — сказал он чуть погодя. — Ведь я, пожалуй, единственный, кто искренне желал тебе добра. Я мог убить тебя еще два года назад. Это было проще, но не стал. Я мог сдать тебя демонологам, где тебя ждала бы только смерть, но тоже не стал — пощадил, отделавшись меткой. Я хотел, чтобы ты был самим собой, умея зарабатывать на жизнь честным трудом, а не неумеючи прятался в чужих шкурах. Но и тут противишься! Юный ты еще, Момоня, бестолковый, думаешь, что удача всю жизнь будет сопровождать тебя и твои опрометчивые выходки, но, боюсь, что жить тебе так недолго. Либо попадешь в лапы гильдий, либо умрешь бесславной смертью, будучи кем-то.

Момо молчал, лишь утирал слезы да трясся, боясь снова схлопотать. Рассматривая его, по-юношески упрямого, Юлиан поправил рукава, которые закатал перед поркой, и продолжил:

— Хорошо, Момо, значит, мы поступим с тобой следующим образом. Докорми Уголька, чтобы он вырос и смог улететь обратно в Красные Горы. Если ты ослушаешься и сотворишь в его сторону зло, то я убью тебя без зазрения совести. Ты по детской наивности еще считаешь, что мягкость в твою сторону — это признак слабости, но поверь, я убил на своем веку достаточно и убью еще больше; а ты станешь лишь одной из жертв, о которой никто не будет плакать и вспоминать. Ибо ты и так достаточно судеб сгубил, малое и неразумное дитя.

— Я не малое дитя… — огрызнулся испуганно Момо.

— Молчать! — рявкнул Юлиан.

Уголек из-за шума пробудился от сна, в который успел впасть после кормления. Оглянувшись и найдя черными глазами, в которых сворачивались искры, высокую фигуру вампира и низенькую худощавую мальчика, он некоторое время наблюдал за этой сценой, потом снова уснул.

Юлиан, всматриваясь во всхлипывающего мальчика, сказал:

— Так слушай меня. Я вернусь сюда до праздника Гаара. Вот тебе серебряные, — он достал тугой кошель. — Уголек не заслуживает того, чтобы погибнуть под иглами и в клетке, не для того он рожден и жил много лет. Да ведь если и тебя поймают, Момо, ты более не увидишь белый свет, и конец твой будет всяко печальным. Так желаешь ли ты того же Угольку?

— Нет…

— Вот и славно. Держи деньги. Я дал много, потому что не смогу сюда часто захаживать, а к тому моменту, как явлюсь, Уголек уже может встать на крыло. Кто знает, уж очень быстро он растет. А раз ты не хочешь учиться, то, будь как будет — ты получишь, что заслужил… Ты меня понял?

— Да, — и Момо поднял заплаканные глаза. — Пожалуйста, снимите метку…

Юлиан вздохнул. Впервые за долгое время он говорил правду, действительно желая мальчику добра. В истории жизни Момо он видел очень много совпадений со своей жизнью. Из-за связи с кельпи он рос чудным, отрешенным ребенком, который, при всем своем желании жить среди людей, всегда был в стороне, одновременно и страдая, и получая удовольствие от одиночества. Так и Момо, несмотря на всю свою живость, прятался, не доверял и готовился вырасти таким же, каким были все мимики — отвергнутым и живущим исключительно ради себя.

Однако правда, сказанная Юлианом, была воспринята мальчиком, как пустышка. Он лишь желал сбросить с себя цепи угнетения, чтобы зажить дальше, как жилось ему до этого — мелкими грабежами да обманами.

Поэтому, как бы ни хотелось Юлиану сделать добро тому, кто своим одиночеством так напоминал его самого, он уступил перед реальностью — шанс, что Момо поменяется, был слишком мал.

— Сниму, когда попрощаемся с Угольком, — ответил он отстраненно. — Считай, что это будет оплатой твоего долга.

И он, взглянув на Уголька, мирно спящего на подушке, покинул комнатушку. Ну а Момо тяжело поднялся, чувствуя, как горит его тело. Он с трудом дошел до двери, запер ее и еще долго слушал, не вернется ли… Не убьет ли… Потом он проволочился до своего постеленного рядом с кроватью матраца и рухнул на него, обессиленный.

— Дрянь… Дрянь… А вот продам я… Продам тебя, суповой набор. И заработаю! — упрямо выдавил он из себя.

Но Уголек так и продолжил спать, а юноша, позабыв уже о своих угрозах, часто пустых, перебрался со стонами на кровать. Там он лег на бок с краю, затем погладил черный мягкий пушок, устилающий раздутого от еды птенца. Пропустил его сквозь пальцы. Птенец пискнул сквозь сон, и на губах у Момо, как бы он ни пытался противиться, разлилась от этого неуверенная, но чистая улыбка. А еще позже, пока никто не видел, Момо расплакался.