Аутерлот-на-Лейсре.

2154 год, осень.

День в банке, этого низкого и растянувшегося на весь квартал учреждения с запахом бумаги, чернил и монет, был хмурый. Череда тех, кто хотел обменять элегиарские сетты на северную монету, не заканчивалась, даже несмотря на скверную погоду. За окнами хлестал проливень. Банкирский дом Ярвена встречал всех стуками печатей, скрипами пера и громыханьем лавок, с которых подскакивали. Пахло и плесневой древесиной — крыша учреждения протекала.

За порог из-под шумящей завесы дождя ступил мужчина. Нельзя было распознать ни герба на нем, ни лица, ибо только седая щетина торчала из-под глубокого капюшона. Путник огляделся, грязный с головы до пят — он три недели не слезал с лошади, давая ей только короткий роздых.

Никто не обратил на незнакомца внимания: ни поверенные, ни счетоводы, ни менялы. Все были заняты своими, денежными, вопросами. Поэтому Филипп подпер плечом стену и некоторое время наблюдал за шумом и гамом.

Наконец, в зал спустился, судя по деловой походке и дорогому костюму, один из поверенных Ярвена. Поверенный, которого звали Дор Листонас, проверил работу юного писаря, затем склонился над матерым работником, который на что-то возмущался и тарабанил кулаком по столу. И после всего, убедившись, что работа идет, как должно — размеренно и монотонно, — он вернулся сквозь шумный зал к лестнице и снова исчез на втором этаже, где и жил.

Филипп направился следом. Но его встретил один из помощников, который замахал перед графом руками.

— Куда вы, милейший? Туда нельзя! Вам размен нужен иль заем?

— Я по важному делу. Прочь с дороги, — сказал Филипп холодным голосом и смерил парня-помощника таким уничтожающим взглядом, отчего тот сразу же ссутулился.

— Но… Но господин Листонас не принимает… Погодите, погодите, да куда вы!

Однако Филипп уже поднялся по лестнице, не глядя на снующего помощника, прошел коридорчик и остановился у двери, за которой шумел Листонас, перебирая бумаги. И не успел никто ничего сделать, как граф уже вошел внутрь и заперся на засов. Там он взял стул и сел напротив поверенного.

Листонас оторвал взор от документов.

— Я не принимаю.

— Примешь, уважаемый, — качнул головой граф.

Он достал из-под полы плаща тугой кошель и кинул его на стол перед. Листонас недоверчиво развязал шнуры. Внутри кошелька он увидел золото, затем нахмурился, высыпал монеты, и лицо его вытянулось, когда обнаружилось, что и на дне — тоже золото.

В дверь неистово застучал помощник. Банкир посмотрел через плечо графа и громко крикнул.

— Я занят!

Стук прекратился. Раздались удаляющиеся шаги. Отодвинув в сторону толстую, долговую книгу, Листонас услужливо улыбнулся своему чрезвычайно богатому гостю.

— Я вас слушаю, — сказал он. — Какая судьба привела вас в наш банкирский дом Ярвена? Как к вам обращаться, милостивый господин?

— Насколько я знаю, этот банкирский дом — основной, через него проходят записи всех поступлений? И здесь же ведется учет по другим городам?

— Да, вы правы.

Более Листонас ничего не сказал, ибо незнакомец его насторожил: не представился, одет в добротные ткани, осанка ровная, глаза холодные, пропах лошадьми, железом и потом. Точно знатный, а не грабитель, которому посчастливилось поживиться за чей-то счет на тракте. Явно прибыл издалека, ибо говор северный, твердый. Но кто конкретно? А может, с Цветочного дома Ноэля, подумал Листонас? Уж не проверяют ли его?

Филипп вцепился в него ответным взглядом, и от этого Листонасу сделалось дурно, ибо он, вампир опытный и немолодой, знал, что с таким взглядом могут убивать. Стараясь выглядеть достойно, поверенный опустил глаза, сложил руки на животике и откинулся в кресле.

— Так что вас интересует?

— Финансовые отношения банкирского дома Ярвена с банком Ноэля, — сказал Филипп. — Расскажи о них.

— Ах, Ноэль… — Листонас почесал оплывший подбородок. Значит, незнакомец не с Ноэля. — Мы мало имеем дел с Цветочным банком, хотя он и крепко ухватился за Глеоф, а его подразделений здесь, как чертят в амбаре. Но, да… — банкир уронил алчный взгляд на мешок с золотом, понимая, что это предназначается ему в качестве взятки. — В последнее время наш господин Хиамский ведет дела с Ноэлем…

И Листонас замолк, вспоминая, что все эти сделки Ярвен проворачивал тайно. Может ли это быть проверкой со стороны его господина? Однако в кошеле чересчур много золота, и это никак не похоже на столь мелочного Ярвена.

Филипп понял опасения Листонаса и снова сделал властный жест рукой, указав на кошель.

Граф часто имел дела с банкирами в своем графстве, а потому продажную породу ростовщиков чувствовал и понимал. Он не стал хитрить и заходить со стороны, а решил напрямую купить ответ у одного из сторонников Ярвена Хиамского. И оказался прав, ведь Листонас, мысленно подсчитав содержимое мешочка, уже понял, что даже если придется бежать, то он с семьей будет безбедно существовать на это золото всю жизнь. А ведь его измену могут и не раскрыть.

— Так говори, чего умолк? Или пойду к другому поверенному, в Глеофию.

— В Глеофии об этом не ведают, господин! — очнулся от раздумий Листонас. — Только я знаю! Да-да, господин Хиамский ведет дела с Ноэльским банком вот уж с лет пять, наверное. Доселе никаких операций друг с другом мы не совершали, но тогда, под ночь, явился мужчина. Представился посредником Мариэльд де Лилле Адан, графини Ноэльской. Она же — хозяйка Цветочного банка.

— В каком году это было? Конкретнее.

— В… — Листонас задумался. — В 2148, по весне, до праздника Аарда, точнее не скажу.

Филипп кивнул, требуя продолжение.

— Так вот. Тогда господин Хиамский был здесь, на втором этаже в своей комнате. Он периодически навещает нас, проверяет журналы, счета. И они долго говорили с этим поверенным, но письменных соглашений никаких не подписывали. А спустя полгода прибыл тот же поверенный, но уже с охраной. Прибыл по осени, но не сюда, а к дому хозяина. Я узнал о том, что подвезли ларцы с золотом.

— Много?

Листонас кивнул.

— Я бы сказал, что очень много, господин.

— Какова точная сумма?

— Не ведаю… Говорю же, привезли тайно к дому господина Хиамского. Но он перед этим заставил меня заняться его счетами, и я связался с его личным слугой Бадномером, а тот все о привозе золота и рассказал. И даже имя гостя назвал. Вот имя я-то и вспомнил — им тот поверенный ранее представлялся. В журналы доход никуда не вносили, и больше упоминаний о золоте не было, по крайней мере в формате поступления от Цветочного дома. Но буквально через пару месяцев хозяин открыл подразделение в Глеофии. А еще отослал Барьена — это другой поверенный — на юг. А это, как вы понимаете, стоит очень больших денег, господин.

— Ярвен открывает подразделения на юге?

— Пытается, да. Однако тамошние банкиры не очень приветливы к нам, северянам. А еще корона Элейгии облагает нас дополнительными пошлинами. Но там назревает война. А где война, там займы, и Ярвен полагает, что сможет отыграться на процентах.

— Почему он не дает займы Глеофу? Глеоф тоже воюет.

— Ах, война Глеофа проводится, насколько я знаю, за счет Цветочного банка. По крайней мере между нами, банкирами, идут такие слухи.

— Так это слухи или точная информация? Говорите прямо, в денежных делах слухов не бывает.

— Это точная информация. Да… Ноэль помогает нашему императору Кристиану в войне со Стоохсом, оплачивая наемников, оружие, коней, фураж, провиант. Поверенные Ноэля обосновались в Мечном замке и потеснили других банкиров, то бишь в Глеофе денежная целина ими уже вспахана. По этой причине Ярвен и пошел на Юг, думая, что там будет свободнее. Но вот что я вам скажу, господин… Там, на юге, Ярвену тоже будет нелегко, ибо рука Цветочного дома теперь простирается и туда.

— Так Цветочный дом оплачивает войны и на юге? — удивился граф.

— Войны там еще нет, но обязательно будет. Элейгия точит ножи, а ножи, как известно, стоят золота. Барьен докладывал мне в письмах, будто бы случайно встречался в Элегиаре с представителями Цветочного дома. Не просто так им там быть, знаете ли. Они, как лисы, рыщут в поисках кроликов… Будьте уверены, Ноэль платит за войну и на юге, и на севере! Им это по карману.

Листонас, видя, что незнакомец, который так и не назвал своего имени, одобрительно умолк, решил, что золото почти в кармане. И, как человек самолюбивый, считающий, что безупречно разбирается в своем ремесле, он позволил себе вывалить на щедрого просителя все, что знал. Листонас рассказал обо всех значимых операциях своего господина, рассказал о быте Ярвена Хиамского и том, как выстроена структура его банковского дела. Он говорил и говорил, а гость молча слушал, пока не воцарилась тишина. Чуть погодя доверенный Ярвена, вцепившись взглядом в кошель с золотом, осторожно спросил.

— Вас еще что-то интересует, уважаемый? Я к вашим услугам.

— Да. Встречался ли твой господин с кем-нибудь из подобных ему?

— Ах, это… Вы про особенность моего господина?

— Да.

— Не припомню таких встреч, кроме как с Генри, который сейчас живет с ним.

— А вел ли Ярвен переписку с кем-нибудь? С кем-нибудь общался? Или Генри?

— Такое не знаю. Ну, Генри хвалился, что некая графиня в Йефасском замке удостоила его общением, интересовалась о здравии, о его истории жизни.

— Как вообще он себя чувствует?

— Нормально, наверное, господин. Генри из той категории, что… Ну, кхм… Ему всегда хорошо, и в грязи, и в роскоши. Сложно сказать.

— Скажи, как думаешь.

— Блаженный он! Сам вампир, но сердце, как у отменного добряка-человека. Все время возится, лечит всякую шваль в храме Ямеса. Ни бронзовичка не берет. Не пеклись бы о нем, помер бы в нищете от голодухи, но у него высокие покровители — и потому живет. Мы-то народ простой, что уж там, живем для себя, а вот Генри — тот блаженный. Жизнь бы отдал за благое дело, если бы оно того стоило.

— Понятно, — сказал Филипп и поднялся. — Где сейчас должен находиться этот Генри?

— Он с утра до ночи в храме Ямеса, там его всегда и найдете.

Листонас подгреб кошель к себе и посмотрел, как незнакомец безо всяких прощаний поднялся, развернулся и покинул кабинет. Тогда банкир счастливо выдохнул и спрятал золото, ликуя. Ну а Филипп вернулся на постоялый двор, где снимал комнаты, чтобы переждать проливень и переодеться.

* * *

Распогодилось. Осенний дождь омыл брусчатые улицы, которые поутру заблестели в лучах солнца. Наступали холода с севера, и свежие порывы ветра бились об дома.

Пока солры спали мертвым сном после долгого путешествия, от которого окаменели их задницы, Филипп с рассветом уже посетил общественную баню. На постоялом дворе, где он жил, паж Жак подготовил для него выходной костюм, и граф, укрыв гербовые отличия под суконным плащом, собрал седые волосы в хвост и направился энергичным шагом к храму Ямеса.

Храм Ямеса стоял у реки Лейсры в небольшом городке Аутерлот-на-Лейсре, который располагался в одноименных владениях барона Аутерлотского. С заднего двора храма к воде тянулась вереница прислужниц с тазами и ведрами для стирки. А где-то поодаль, за деревянной оградой, ловили рыбу местные, кутаясь в тряпье от осеннего, мерзкого холода.

Филипп миновал небольшой рынок, направился к побитым временем ступеням храма, оглядел высокое, серое здание со стрельчатыми арками и вошел внутрь. Внутри царил сумрак. Храм разделили каменными перегородками, оставив под потолком единую для всех комнатушек пустоту. В главном зале жители города совершали подаяние Ямесу, укладывая на молитвенный алтарь снедь и глиняную утварь.

Щуплый, но бойкий жрец Ямеса, с проведенной через все лицо чертой, читал молитвы, касаясь каждого склонившегося божественным жестом. Зычный голос отдавался эхом под сводами храма и долетал до лежащих в соседней комнате больных во всей своей громкости и чистоте.

К Филиппу устремилась с подносом для подаяний одна из служительниц, спрятавшая свои серые косы под чепцом. Но, увидев, что незнакомец с пустыми руками, женщина нахмурилась. Филипп прошел мимо нее, принюхавшись. Среди прогорклого запаха свечей, дыма, снеди и раболепия верующих он различал явственный запах крови бессмертных, столь похожий на запах обычных вампиров.

— Где ваше подая… — и служительница умолкла, когда ее пронзили холодным, презрительным взглядом.

Филипп отодвинул полог льняника, который служил дверью, и попал в другую комнату. Там, по-над окнами, на узких дощатых кроватях, придавленных к земле, лежали больные, прокаженные и калеки. Между ними сновали жрецы, разнося часть снеди, принесенной людом на молитву.

Одним из таких жрецов был Генри — некогда безымянный мальчик из Тазутта, который встретил Зостру ра'Шаса и поступил в академию целительства.

Хотя Филипп и видел Генри в первый раз, но сразу же отметил, как он похож на молодого Базила Натифуллуса, управителя замка Брасо-Дэнто: стройным телом, оттопыренными ушами, улыбчивостью и угодливостью. Разве что лицо его было не овальным, а треугольным. И сияло чистотой и благородством, как у Уильяма, когда тот окреп в замке Брасо-Дэнто. Нахмурившись от такого совпадения, граф пошел к Генри.

— Лежите и не бередите рану, вы поняли? — улыбался Генри, накладывая бинты на ногу угодившего в расщелину в лесу охотника. — Пейте настойку на белене и белом маке — это снимет боль. Все у вас заживет. Отлежитесь до праздника урожая. Главное, молитесь, молитесь богу нашему, и он воздаст вам за любовь к нему.

— Спасибо вам. Добрейшей души вы человек, — кивал довольно охотник.

Генри уловил движение за своей спиной и обернулся, поднял взор. Над ним нависал Филипп фон де Тастемара. Однако Генри мало того, что не знал его, так и в запахах он разбирался худо, поэтому он только и смог, что замереть в ожидании.

— Здравствуйте, — тихо сказал он. — С кем… С кем имею честь встретиться?

— Граф Филипп фон де Тастемара, — улыбнулся сдержанно гость.

И Генри, удивившись в край, подскочил с дощатой койки и тут же подал ему руку.

— Надо же! Вы здесь! Я так рад с вами познакомиться, ваша светлость! Белый ворон! Наслышан о вас, о ваших битвах и богатстве края. Я никогда не был в Солраге, но, дивные земли, судя по рассказам… Пышные нивы, мудрая порода воронов, гнездящаяся на острой скале у Брасо-Дэнто, и вороньи всадники!

— Да. Я тоже рад познакомиться, Генри. Я хочу пообщаться с тобой.

— Так садитесь. Подвиньтесь, пожалуйста, больной!

И Генри плюхнулся назад, на край койки с раненым охотником, жадно слушающим весь разговор, и похлопал рукой по свободному месту. Филипп от такой простоты даже растерялся. Увидев смятение на лице графа, Генри, а точнее, уши у него, оттопыренные и большие, вспыхнули пунцом.

— Да что же это я… Давайте вон на ту койку сядем, пустую.

— Я хочу пообщаться с глазу на глаз. Пойдем прогуляемся, Генри.

— Ах да, простите!

И Генри, вскочив, поплелся за стремительно удаляющимся Тастемара. Когда он попал в главную залу, молитвенную, то осенил себя знаком Ямеса и негромко бросил служительнице, что скоро вернется. Отчитавшись, он нагнал Филиппа, стараясь поспевать за его энергичным шагом. Граф шел к берегу, минуя растянувшуюся цепочку идущих к реке и от реки женщин с тазами. Вот они вдвоем преодолели невысокую каменную оградку, прошли малую рощицу из берез, и Филипп замедлил шаг, чтобы не набрать на сапоги грязи.

— Вы, наверное, к господину Хиамскому явились? — улыбнулся стеснительно Генри. — Так его, увы, нет. Уехал в Глеофию проверять подразделение.

— Понятно. Да, я хотел поговорить с ним, заехав по пути следования к товарищам, — сказал Филипп. — Но раз Ярвена нет, то познакомлюсь с тобой. Как ты, привык к новому телу?

— Да. Так-то почти пять лет прошло, господин… Поначалу мучила сильная жажда, и приходилось господину Хиамскому покупать в тюрьме для меня по два-три смертника в месяц. После года стало проще, и я спокойно смог посещать храм. Сейчас служу господину Хиамского, а когда его нет, то нахожу занятия при храме. Молюсь сам и помогаю тем, кто молится единому отцу нашему.

Филипп нахмурился, рассматривая сияющее лицо Генри. Уж слишком тот ему напоминал Уильяма: простотой, чистотой души и отсутствием злых помыслов. А то, что Генри был добряком, читалось на его челе. И судьба у них обоих столь схожа, думал граф. Оба лишились родителя в раннем возрасте, оба — из простых, но умных и трудолюбивых. И если исключить, что Генри — вампир, и срок его жизни удвоен, то и возраст у Уильяма и Генри одинаков, ибо Генри примерно шестьдесят лет, что в переводе на человеческий возраст — около тридцати. Оба они настрадались в свое время, оба склонны к самопожертвованию, разве что пошли они разными путями. Из-за кельпи Уильям отрицает все божественное, и оно не укладывается в его образ жизни, в то время как Генри не видит себя без служения. Эта их поразительная схожесть Филиппу совсем не нравилась. Генри же, увидев, что Белый Ворон так пристально разглядывает его, засмущался, и его уши снова вспыхнули багрянцем.

— Так что же, обо мне да обо мне. А как вы, господин Тастемара, поживаете?

— Неплохо. К тебе заезжал Горрон де Донталь пару лет назад?

— Ах, великий Элрон Солнечный, правитель почившего Крелиоса! — вспыхнул Генри, радостный от того, что ему довелось пообщаться с таким великим существом. — Да, был! Они долго толковали с господином Хиамским, запершись. Меня тогда отослали.

— Когда он был?

Генри задумался.

— По весне 2151 года, кажется, незадолго до дня Аарда.

— И о чем вы беседовали с Горроном?

— О разном. Элрон Солнечный… Он…

— Сейчас его зовут Горроном. Не стоит упоминать деяния прошлого.

— Да, вы правы! Господин Донталь тогда посидел со мной, мы много беседовали о смысле бытия, о моей жизни. Элрон… То есть господин Донталь, кхм. Он — очень интеллигентный вампир, я таких встречал нечасто. Очень деликатен! И благодаря дару мнемоника весьма сведущ в медицине, был знаком даже с моими книгами о целительстве. Я вообще очень рад, что мне выпала такая честь оказаться среди вас, достойнейших!

— После тебя куда Горрон направился?

— На Юг, ваше сиятельство! Деталей не говорил, поэтому точно не знаю. Якобы его поездка связана с поручением самого господина Форанцисса. Но не того я полета птица, чтобы совать свой нос в такие дела, сами понимаете.

Филипп еще немного порасспрашивал Генри, этого простого мужчину, сохранившего в свои, как оказалось, шестьдесят семь лет юношеское умение удивляться и восторгаться по-детски. Два старейшины провели у берега реки, наблюдая за пробегающей мимо ребятней, суетливыми женщинами, занятыми рыбаками, пару часов, до полудня. Генри поведал всю свою жизнь, и с каждым сказанным словом графу казалось, что говорит он с копией Уильяма, разве что еще более наивной и простодушной. Тот же взор, та же вежливая манера речи. И Филиппу становилось не по себе, что два дара в одинаковом возрасте получили столько два похожих друг на друга мужчины. Встреться Уильям и Генри друг с другом, они бы точно завели дружбу, найдя много общих тем, думал напряженно граф.

— Так ты сейчас, получается, целиком на содержании Ярвена? — спросил Филипп.

— Я… Да, увы, господин Тастемара. Я не беру с нищих за лечение ничего, а богатые платят, но они ко мне захаживают не так часто, так что, выходит, моя деятельность, как любит выражаться господин Хиамский, убыточна и бесполезна. Да, господин Хиамский выплачивает мне немного даренов ежемесячно, и его швеи обшивают и меня. Но я стараюсь не досаждать господину. Право же, он занятой вампир, деловитый, и умеет считать деньги.

«Да, деньги он точно умеет считать», — усмехнулся про себя Филипп, разглядывая неказистый табард целителя. На тканях для Генри явно экономят, а он позволяет с собой так обходиться из скромности, считая, что заслужил и так слишком много. Кого-то это Филиппу напоминало, и граф нехотя и горько усмехнулся, почесывая обросший густой щетиной подбородок. На душе у него разлилась печаль, которая сменилась волнением. Зачем эти двое нужны Мариэльд?

Филипп еще недолго рассматривал Генри, скользил взглядом по скромному одеянию, лишенному украшений, кроме браслета, плотно сидящего на запястье и обхватывающего его. Он вполуха слушал целителя и думал, что делать.

Целью поездки Филиппа был сбор доказательств. Да, доказательства все были нематериальны, но графу достаточно и их: разговора с императором Кристианом, а теперь еще и с Листонасом, который подтвердил финансовые взаимоотношения Ярвена Хиамского с Ноэлем.

Теперь в планах у графа было отправиться к своим товарищам, которые смогли бы убедить Летэ фон де Форанцисса испить крови Филиппа под действием Гейонеша. Гейонеш считался позорным обрядом, и его применяли только в исключительных случаях, чаще — против изменников и убийц старейшин. Гейонеш распахивал душу и мысли перед всеми выпившими крови, обнажал страхи и пороки, которые многие бессмертные скрывают, стыдясь. Не имея больше возможностей, Филипп был готов обнажить все внутренности перед Летэ — лишь бы он увидел то, что видел граф. Лишь бы понял, что Мариэльд — вероломна. Лишь бы помог вернуть Уильяма до того, как планы касаемо него приведут в исполнение.

Наконец, Филипп кивнул, сосредоточенный, и поблагодарил Генри за приятный разговор.

— Передавай Ярвену мои приветствия, — сказал он.

— Как только вернется. Но он обещал вернуться нескоро, как уладит работу подразделения в Глеофии. Я даже не знаю, когда — не мое это дело…

— Хорошо. Прощай, Генри. И, пожалуйста, будь осторожен.

И Филипп энергичным шагом покинул берег речушки, а Генри заторопился к храму, где его ждало его призвание, которому он отдал всю жизнь. И когда граф скрылся за лачугами, теряясь на улочках городка Аутерлот-на-Лейсре, целитель улыбнулся. Ему понравился статный и благородный Филипп фон де Тастемара, и Генри, остро чувствующий благородство в чужих сердцах, как родной отклик, задумался. Уж не обманчивы ли те слухи, которыми оброс граф? Он, по словам многих, — безумец, болван и упертый вояка. Но сколь же много мудрости и усталости было в синих глазах Филиппа.

И когда Генри шел с этими терзающими его душу мыслями о том, как несправедлив мир, браслет на его руке вдруг задрожал. Задрожал столь болезненно, что Генри дернулся, беззвучно вскрикнув — мерзкая боль расползлась по плечу, отдала звоном в оттопыренные уши. Генри уже не раз приходил к мысли, что источником страданий становится этот браслет, подаренный Ярвеном, его опекуном. И если поначалу целитель не снимал эту мерзость по причине вежливости, потому что питал к банкиру очень теплые чувства, то со временем браслет будто бы вовсе уменьшился в размерах. И теперь от него никак не избавиться, не отрубив руку.

Право же, Генри привык к побоям, к боли — это неотъемлемый атрибут обучения в академии Влесбурга, но правильно ли рубить руку, чтобы избавиться от столь душевного подарка? Да и как ему лечить больных одной рукой? А как объяснить потом то, что вторая отросла заново?

И Генри терпел и терпел, хотя боль с каждым разом словно усиливалась. И так, ухватившись за подрагивающее на запястье украшение, он пошел, пошатываясь, к храму.