Бофраит.

2154 год, осень.

Там, где величественная река Бофор собиралась с силами из двух рукавов в один и вливалась в залив, проживал в небольшом поместье Ольстер Орхейс. Он приходился ярлу Бардену, хозяину Филонеллона, дальним родственником, праправнуком его брата, уже с тысячу лет как сгнившего в черной земле. В отличие от своих могучих родичей из племени филлонейлов Ольстер был вполне себе миролюбив нравом и меча из ножен не обнажал, доколе его совсем уж не допекут. Спокойный, вдумчивый, — он всегда поддерживал род Тастемара в память о далеком прошлом, когда ему доводилось обитать у своего родича и соседствовать с Перепутными землями. И хотя Ольстер за тысячу лет успел пожить и в Глеофе, и в Гаивраре, и даже в почившем Астерноте (нынешней Имрийи), но Филипп все равно рассчитывал на его поддержку.

А вот гвардейцы, отбившие за долгое путешествие свой зад, рассчитывали прежде всего на отдых. Не жалея ни их, ни коней, ни себя, Белый Ворон умудрился добраться по размытым дождями дорогам в Бофраит всего лишь за месяц. Добрался он туда, однако, обляпанный с ног до головы грязью, с промоченными и уже давно прелыми вьюками, по которым расползлась гниль. Одного дизентерийного гвардейца пришлось оставить в городке Трастен из-за выпитой в грязном озере воды, второй вывихнул руку, поскользнувшись, а третьего сморила какая-то сыпь, и он теперь ехал на хромающей лошади, почесываясь.

И вот когда вдали показалась река Бофор, подле которой у небольшой рощицы находилось поместье Ольстера, все солры радостно выдохнули и приободрились.

— Слава Ямесу! — зашептал довольно Хортон, один из них. — Отдохнем, поедим. И погода дряная-то, не дело это — в сезон Лионоры пускаться в такое странствие. Кони грязи по седла набрали.

— Тише ты, — шикал в ответ Гортый. — Значит, так надо, коль едем!

— Так там, на севере, в Стоохсе, Глеоф остался буянить. Почто ж мы его там оставили? А вдруг вернемся, а Брасо-Дэнто — уже не наш? Куда ж наш господин-то прыти дал?

— Умолкните, оба!

На двух гвардейцев прикрикнул капитан Лука Мальгерб и бросил взгляд на едущего впереди графа. Его отец, старик Рэй Мальгерб, перед отъездом шепнул ему, кем является по своей природе их хозяин, и потому Лука понимал — их всех прекрасно слышат, а все услышанное мотают на ус. И, действительно, едя на добрых тридцати васо впереди, граф вдруг обернулся и посмотрел в хвост растянувшихся вереницей всадников. Все мигом захлопнули рты и втянули голову в плечи. Кто-то зачесался, страдая от грязи и вшей. Вид у всех был грязный-прегрязный.

Наконец, показалась трехлучевая развилка. Однако вместо того, чтобы поторопить коня к ясеневой рощице, которая стояла облаченной в золотую листву, Филипп замер. Вскинув ладонь, он отдал приказ остановиться. Затем вслушался, склонил седую голову. И вдруг выхватил клинок из ножен.

— Слуги остаются здесь! Отряд — копья готовь! За мной!

— Копья готовь! — отозвался громким эхом Лука, надевая шлем.

Солры достали притороченные к седлу копья и пустили уставших лошадей рысью. Перед верховыми вырос пригорок, на котором лежали поваленные давеча ясеньки, а уже из-за него долетали звуки битвы: ржание коней, лязг оружия и крики. Филипп шенкелями сдавил бока своего вороного, требуя от него найти в себе силы для стремительной атаки, и понесся на вершину холма, петляя вдоль уложенных бревен. За пригорком открылась окруженная кустами и ясенем поляна.

На поляне шел жаркий бой. Порядка полусотни человек с копьями и дубинами кидались на обороняющихся, которые прикрывались обозами. В центре сражения, подле телеги с мебелью, на коне сидел рыжебородый, полный мужчина в кольчуге. Он люто размахивал длиннющим мечом, двуручным, да размахивал играючи, опрокидывая наземь раскроенных надвое противников. Те пытались сбросить его с коня в грязь, но толстая лошадка хрипела и скалилась, однако била мохнатыми копытцами и врагу не давалась.

— За мной! — крикнул Филипп. — Убить нападающих!

И он пустил коня по пологому холму в гущу битвы. Филипп вошел в нее, крутясь в седле и раздавая сильнейшие удары клинком направо-налево. Нападавшие закричали, обернулись и увидели верховых, пусть и грязных, пусть и уставших, но в полных доспехах, на хороших конях и с оголенным оружием.

Рыжебородый у обозов вскинул голову и довольно осклабился, сверкнув клыками.

— Филипп! — закричал он. — Дружище! Вот кого я не ожидал увидеть!

Рассмеявшись и смахнув пот рукавицей, Ольстер поддал толстенькую лошадку, на которой сидел, и перешел от обороны к нападению. С воинственным криком на Хор'Афе и старом филлонелонском, который уже был давно не в ходу, он с новой силой начал рубить неприятелей. Теперь настала их очередь защищаться. Воздух задрожал от звона мечей, от ломающихся копий и хрипов лошадей. Одного солра стащили с седла и забили до смерти дубинами, а другого, на которого уже навалились трое, спас Лука Мальгерб. Он храбро протаранил конем толпу, растоптал одного пешего врага и прикрыл гвардейца, пока тот не запрыгнул в седло.

— Они отступают! — закричал Лука. — А ну добьем их, братцы!

И гвардия вместе со слугами рыжебородого Ольстера понеслась вслед за убегающими, утопающими в грязи. То тут, то там свистели удары, пока наконец над полянкой не возобладала тишина. Затем и ее прервали крики победы. Сорок три трупа неприятеля стали грабить, бросив их затем, голых, на радость воронам и чертям, в то время как своих похоронили под ясеньками. Со стороны Филиппа убили только одного солра, а у Ольстера Орхейса полегло больше двух десятков слуг.

Помещик Ольстер, этот миролюбивый детина, соскочил с мохнатой лошади, уложил двуручный меч в обоз и сгреб своего товарища в медвежьи объятья, от которых тот, впрочем, даже не поморщился.

— Ох, Филипп, дружище! — улыбнулся он широко, от уха до уха.

— И тебе здравствуй, друг. Вовремя я, видимо, явился?

— Не то слово. Удружил так удружил!

— Чем же ты не пришелся по нраву местной знати?

И Филипп склонился над убитыми, чтобы рассмотреть нашивки с гарпией в трех лентах — герб барона Бофровского.

— Расскажу в дороге. Вижу, ты ищешь отдыха, как и твои люди, но нужно как можно скорее покинуть Бофраит, а там уже и заночуем где-нибудь да передохнем. Только дай моим слугам поесть. Уведи своих людей из рощи на время.

Когда Филипп по-молодецки запрыгнул на коня, из груди всех солров вырвался невольный стон отчаяния и усталости. Кони их развернулись и, меся грязь, уныло поплелись назад, пока слуги Ольстера Орхейса, будучи все вампирами, устроили на поляне пиршество.

Чуть погодя из рощицы медленно выехали с десяток повозок с лошадьми, запряженных цугом. Посуда, мебель, ковры, гобелены — все это, промокшее из-за недавнего проливня, тащилось на север, где уже зрела зима. Филипп подъехал к Ольстеру, стремя в стремя, оглядел того и увидел, что рубленые раны под высоким воротником помещика — старые, не из этого боя. Часть прислуги, пешей, идущей вдоль обозов, тоже была ранена не сегодня: у кого-то были замотаны руки, кто-то плелся с пробитой головой.

— Это не первое нападение? — спросил Филипп.

— Да, не первое, — отозвался помещик на Хор'Афе. — Атаковали двумя ночами ранее полсотни голодных и охочих до наживы псов во главе с двумя шакалами, жаждущими нечто большее. Ох, тяжело, Филипп, очень тяжело стало в последнее время. Магия и демонический язык проникают сюда с Юга, и все более людей сведущи в том, что мы не рождаемся бессмертными, а становимся таковыми.

Помещик тяжко вздохнул.

— Доселе я платил дань местному барону Бофровскому, как платил ее и его предкам. Но власть сменилась, и на эти земли пришли ученые люди с Юга. Предоставили свои услуги сначала барону, потом, с его ведома, и местному королю. Оно, как обычно бывает, стоит узнать, что ценность можно прибрать к рукам, так сразу появляется много охочих на нее. Так и ко мне стали проникать поначалу засланцы, разнюхивающие, обыкновенный ли я вампир иль нет. Затем, разузнав все у слуг, они перешли к более активным действиям.

Ольстер усмехнулся и пригладил рукавицей пышную, огненную бороду.

— Звали меня сначала к барону, а когда молва дошла и до дворца, то и к королю. Приглашали, мол, по-дружески. Затем требовали явиться в столицу по неуплате налогов, якобы для разъяснения. Дубоумы! А чуть погодя, Филипп, вломились ко мне посреди ночи два рыцаря, Олшор де Башелью и Жедрусзек де Башелью, с полусотней рубак. Они, дескать, местная власть, потребовали сначала громким словом, чтобы я пошел с ними, потом попытались силком утащить из дома. Моих тогда полегло с два десятка, но мы их почти всех забрали! Не стал я уже дожидаться, когда в мои владения придет целое королевское войско. Сам понимаешь…

— Да, друг мой, понимаю. Стало быть, ты к ярлу Бардену направляешься? Раз он в спячке, то пока будешь заниматься хозяйством?

— Верно ты все понял, Филипп, верно. Барден в последние годы подсдал. Он давно меня звал к себе, чтоб я вернулся, боялся спускающихся с гор старших вервульфов. Те отчего-то осмелели, стали плодиться, что крысы. Вот он и обижался, что я не подсобляю ему, а я же все к теплу тяготел и не соглашался. Не по нраву мне голые скалы, чернота ущелий да всего лишь три месяца оттепели. Мне речушки нравятся, Филипп, живые, веселые, и чтоб зелень шелестела… Да не сосны, а светлые ясеньки… И чтоб птицы пели меж ветвей. Оно-то с годами начинаешь ценить это умиротворение, и слеза прошибает уже не от горы трупов, а от такого спокойствия.

И Ольстер миролюбиво, но басовито расхохотался, а щеки его от этого порозовели и стали походить на два больших яблока. Затем он прищурился и продолжил.

— Что-то я увлекся, о себе да о себе. Так что тебя привело? На тебе грязи, как на моих обозах, глотнувших их по борта. А сам-то ты, Филипп, выглядишь отвратно, будто не ты на коне скакал, а конь — на тебе. Да, стало быть, дела мировые!

И Филипп рассказал все Ольстеру: и про демона, и про разговор с Горроном де Донталем, и про странную череду событий. Весомых доказательств как таковых у него не было, лишь догадки. Да если бы и были, то не пришлось бы сейчас объезжать всех друзей, но граф надеялся на то, что родственник Бардена окажется куда рассудительнее самого ярла. И Ольстер слушал и хмыкал себе в пышную, всклокоченную бороду. Иногда он кидал задумчивые взгляды на обозы, а один раз слез с кобылы и стал помогать вытаскивать осевшую в лужу подводу. Наконец, Ольстер осторожно заметил.

— Да, дружище, я соглашусь! Череда событий и правда престранная. Уж не нам ли, виды повидавшим, не знать, что такие случайности, следующие друг за другом — никак не случайности. Она явно продает дар на сторону, Филипп!

— Ольстер, боюсь, что здесь не простая продажа дара.

— Отчего же? Я имею опыт общения с южанами, и, поверь мне, там есть баснословно богатые люди и демоны, которые не откажутся от покупки бессмертия.

— Нет. По словам Горрона, Мариэльд слишком богата, чтобы отягощать себя такими сложными манипуляциями для столь малой для нее выгоды.

— И сколько же составляет ее годовой доход?

— Больше полумиллиона в даренах.

— Охо-хо-хо, — удивился искренне Ольстер. — Выгодные земли она заняла в свое время с мужем. Хорошо же она зарабатывает на купцах, которые экономят на найговской грамоте. Но это же Мариэльд де Лилле Адан, что ты хочешь… Однако ж мне теперь понятна причина, почему Барден пригласил меня последить за его краем и ушел в спячку — чтобы переждать бурю. И я отчасти разделяю его мнение относительно этого. Ты же знаешь, что… — Ольстер понизил голос. — Воспоминания молодости всегда самые яркие. Я до сих пор помню, Филипп, свою жалкую лачугу на краю отвесной скалы у Пчелиного горба. Помню, как она пахла: ветрами, мхом, тлеющими дровами. Помню, как рубил дрова и носил вязанку на левом плече, как перекашивалась рубаха, укрывалась древесной трухой. А ты, Филипп, ты же помнишь свою молодость?

— Не без этого, друг мой. Воспоминания о великой реке Брасо, рвущейся из гор в низовье, к моему поселению Алмасу, о разлитых лугах, о скачущих по воде кельпи, о поющих в камышах русалках. Как не помнить… Все стоит перед глазами, и в памяти образ свеж. Только протяни руку…

— И часто ты стал вспоминать прошлое, Филипп?

— Весьма.

— Вот. То-то же! Значит, постарел ты душой сильно. Не зря говорят, что если все больше начинаешь оборачиваться назад, чем смотреть вперед — это старость подступает.

И Филипп устало улыбнулся, ибо он действительно вернулся памятью в годы молодости, когда его волосы были еще цвета вороного крыла. Ольстер тоже откинулся на заднюю луку седла и улыбнулся, пригладил рыжую бороду. Она у него была пышной, цвета осенней листвы, а не как у ярла Бардена, который к моменту передачи дара уже успел поседеть.

— Вот и Летэ, Филипп, — продолжил Ольстер. — Он был тогда горяч, как пламя, а не как сейчас — кусок льда. И в его старой памяти, изможденной годами, пылает образ молодой Пайтрис, верной спутницы и любимой женщины. Он не видит в ней ссохшуюся кожу, ввалившиеся глаза и когти. Когда он смотрит на нее, он видит свою молодость, и ее, еще любящую и любимую, скачущую рядом с ним. И в Мариэльд он прежде всего видит жену своего друга, женщину, которую он тоже любил.

— Я понимаю о чем ты, Ольстер. Знаю, это будет тяжело.

— Поэтому, Филипп, мой тебе совет. Оставь это… Ты не сможешь переломить память старика Летэ. Пусть течение времени само раскроет планы Мариэльд. Мы все не без греха. Много ли ты знаешь о Горроне? А о Теорате? А обо мне? А ведь многие из нас, я уверен, были готовы в свое время перейти на сторону Теух — и Летэ это понимает, поэтому и верит одной только Мариэльд из-за ее жертвы.

— Я не могу это бросить. Я чувствую острую необходимость разобраться. Мы родились в этом клане, Ольстер, и мы обязаны защищать его.

— Защищать клан… — и Ольстер махнул рукой. — Признайся, на самом деле это все из-за мальчика, да? Право же, твои воспоминания о мертвом сыне, тот трагический случай, который произошел, когда ты только обратился в Старейшину. Именно поэтому это так запечатлелось в твоем сознании. Но мальчику-то на это все равно, Филипп, он живет своей жизнью.

— Да, я знаю.

— Так отпусти его… Он пошел своей тропой жизни. Пошел добровольно, пусть его и повели за руку, но и он не препирался. Он сам вполз на лошадь и сам последовал за Мариэльд.

Граф обратил к своему товарищу полный решимости взгляд.

— Ольстер, вы были связаны с Летэ после войны напрямую. Я прошу вас. Попробуйте его убедить хотя бы выслушать меня. Я хочу испить Гейонеша и передать ему свою память.

— Филипп, я понимаю, что ты от меня хочешь — я не дурак. Но он не увидит ничего в твоей памяти.

— Я видел силу демона, он говорил о Мариэльд.

— Летэ сам придумает ей оправдание, — усмехнулся Ольстер горестно. — Филипп, они, Древние, связаны друг с другом. Каждый живет ради чего-то. Право же, как же хочется сдохнуть уже после двух-трех сотен лет, когда все становится приторно и даже кровавые попойки не доставляют радости. И они, те, кто основал клан: Летэ, Пайтрис, Мариэльд, Горрон, Амелотта, — они цепляются друг за друга, как утопающие хватаются за тростинку. Ибо они друг для друга напоминание, что они все еще живы. Ты только подошел к той границе, когда твои душа и сердце требуют доказательств, что ты еще нужен здесь. Но у тебя есть дочь. Кстати, как маленькая Йева?

— Правит, — вздохнул его собеседник.

— Отчего же ты так тяжко вздыхаешь?

И Филипп поведал о том, как Йева приютила мальчика, да не простого мальчика, а человеческого.

— Ох уж этот род Артерусов! Снова нас ждет суд, — качнул головой Ольстер. — Тогда понятно, почему ты так усиленно цепляешься за мальчика, раз уж дочери твоей осталось так недолго.

— Не каждый младенец доживает до зрелости.

— Но ты чувствуешь, что этот-то доживет, да? И оттого чуть не прибил мальца? Но если она подобрала одного, то, даже убей ты его, судьба мигом подкинет ей другого.

— Время покажет, — холодно отрезал граф.

Ольстер усмехнулся и всмотрелся в серое, низкое небо, вздохнув от того, что таким небо будет у него над головой в Филонеллоне весь чертов год.

— Что ж, мой друг, — сказал он. — Ты ищешь поддержки. И я окажу ее тебе, но, увы, иначе. Я не могу и не буду просить Летэ, ибо это бесполезно. Кто мы такие в его глазах? Кто ты, Филипп, возрастом лишь в полтысячи лет? Увы, но я дам тебе совет и надеюсь, что ты его примешь. Отдайся воле судьбы — и судьба даст тебе ответ. Отпусти Уильяма, отпусти Йеву. Ибо жизнь всегда распоряжается по-своему.

— Ольстер, послушайте…

— Не пытайся меня переубедить, Филипп. Знаю, твоей родовой напористости позавидует всякий, но здесь я своего мнения не изменю.

— Хорошо, друг мой… — блекло откликнулся граф, понимая, что Ольстер его не поддержит.

— Извини, что не помог. Но, право же, судьба всегда делает все так, как нужно ей. Я четыре раза растил наследника, чтобы отдать ему бессмертие и упокоиться с миром. И каждый наследник погибал, не дожив до передачи дара буквально чуть-чуть.

— Четыре? — Филипп помнил, что буквально с пять десятков лет назад Ольстер вел тот же разговор о трех.

— О да, мальчик Феолноро, я его подобрал, сиротку, когда переселялся в Бофраит. Решил уж было, что судьба дала мне шанс. Но стукнуло парню тридцать три, и его убили в одной из стычек с местными лордами. Зарубили, как свинью, стащив с коня и попав удачно топором по шее. Тебе порой не кажется, Филипп, что судьбы носителей одного дара похожи?

Тот смолчал и лишь нахмурился, а Ольстер продолжил.

— Я так стремился жить в тепле, меж ясенек, но уже вот три сотни лет я в вечных разъездах, ибо не умею я жить на юге со своими северными нравами. И вот я возвращаюсь, не знаю, навсегда ли, в Филонеллон. Как жили мои предки. Честно, я устал жить, ибо дерьмо это бытовое меня достало, люди осточертели, хочу я в сыру землю, что для меня стала матерью. Но сдохнуть не могу. Совет требует по закону, чтоб я наследника воспитал, но наследники мрут, как мухи.

— Я понимаю, к чему ты клонишь, Ольстер. Ведь ни один мой предок не дожил до шести сотен лет, — улыбнулся Филипп. — Но, боюсь, что не в этом дело, и не потому я так настойчив. Моя жизнь действительно подзатянулась, но мне пока рано уходить… Тогда, три десятка лет назад, я размышлял, не передать ли дар одному из моих приемных детей, но не смог.

— Подожди, подожди… И смирись с тем, что случилось. А провидение уже само пошлет тебе ответ. Ты уже наигрался с правлением, как в свое время наигрались и мы. Потому что я помню, как сотню лет назад тебя волновали лишь цифры, посевы, кони, налог и война, а теперь это тебе и в голову не идет. Если судьба решит, что тебе пора — ты уйдешь.

Обозы вместе с солрами волочились на север, и спустя четверо суток, заляпанные грязью и усталые, они все покинули пределы Бофраита и прибыли в Глеоф. Там беглецы заночевали на постоялом дворе «Золотом мече», выставив охрану. Но Ольстера более никто не преследовал, потому что барону тех земель донесли о неудаче слишком поздно и след помещика затерялся.

С рассветом Филипп стоял у кузни и наблюдал, как передние копыта его вороного, прозванного на Хор'Афе «Троркерон» — черное крыло, сначала очистили копытным ножом, а потом и подшили к ним ухналями подковы — подковы эти Троркерон потерял после боя у ясеневой рощи в Бофраите.

Около графа бегал туда-сюда маленький паж Жак, с интересом разглядывая на жителях чудные глеофские шляпы с широкими полями. Он не знал, как скоротать время, а потому то и дело теребил свой капюшон, свешивающийся своим зеленым краем через плечо.

Филиппу до блеска натерли кольчугу песком, привели в порядок его костюм, и он отдохнул на мягкой постели, но мрачная дума так и не сошла с его лица. И когда Ольстер вышел — крепкий, немного в теле, улыбающийся, — то граф не сразу перевел взгляд с конского копыта на своего товарища.

— Ну что же, — пробасил помещик. — Здесь мы расстанемся!

— Обождите.

И граф достал из сумы кожаный футляр, в котором покоился свиток с переписанными у обиталища Бестии рунами. Он вложил его в лапища помещика, а Ольстер раскатал свиток и нахмурился.

— Доводилось ли вам, Ольстер, видеть за свою тысячу лет подобное письмо?

— Хм, — задумался помещик. — Мне доводилось говорить на ныне забытом старофилоннелонском, застать исчезновение астернотовского говора и появление заместо него глеофского. Я если не знавал, так касался языков, давно утерянных или обезображенных веками до неузнавания. Однако нет… Подобное руническое письмо мне видеть не доводилось. Хотя нет… — и помещик тнул огромным пальцем в руны. — Вот эти человечки рядом с рекой уж больно похожи на записи стариков в почившем старом Астерноте.

— Да, и я заметил схожесть с Астернотом, но это письмо явно древнее.

— Древнее, я соглашусь с тобой, Филипп. Это и по угловатым линиям видно. Однако большего сказать не могу.

— Понял, спасибо. Вы через Глеоф отправитесь?

И Филипп снова заботливо спрятал свиток в футляр, нутром чувствуя, что руны с него могут дать если не ответ, так подсказку на то, что происходило в древности в пещерах под горами.

— Да, через Глеоф, — ответил Ольстер.

— Тогда дорога должна быть безопасной.

— С нашим даром безопасных дорог нет. Но ты мне очень удружил, старина. Ты к Теорату сейчас поедешь?

— Да. Вдоль Одинокой Горы, через Бофровскую переправу, мимо Солнечного Афше к Летору-на-Бофоре. И там уже к Теорату напрямую.

— Теорат… — Ольстер качнул головой. — Даже не знаю, каков будет его ответ. Ни в коем случае не пытайся взять его златом — он гордец, да и золота у него, как я подозреваю, куда больше, чем кажется. Но ты бы прислушался ко мне, Филипп, ты бы успокоился. Не в твоих силах противостоять стихии. Да и не всегда то, что ты ищешь, находится далеко. Взять хотя бы этого мальчика Жака, — помещик посмотрел на пажа, который тут же подпрыгнул от внимания и раскланялся, хотя не понял из Хор'Афа ни слова. — Славный малый. Недавно у тебя в услужении?

— Да. Сын вождя Нижних Тапилок. Отец его уж больно радел за судьбу своего чада, поэтому пришлось взять. Подрастет, повышу до оруженосца, а там определю по рекомендации в гвардию.

— А, хм, вот оно как… Жаль, что он человек, выглядит весьма прозорливым мальчонкой. Ну ладно, прощай, мой друг.

— Прощайте, Ольстер.

И два старейшины тепло обнялись и вскочили на коней. Обозы, груженные утварью, гобеленами, коврами, поволоклись медленно на север, а солровский отряд — на запад, чтобы, минуя Бофраит, попасть в соседнее королевство — Летардию.

Летардия и Бофраит, эти пригретые солнцем у залива и богатые из-за проездных пошлин королевства, некогда были одним целым. Сейчас же могучая река Бофор делила их пополам, а границы королевств лежали вдоль ее берегов.

Филиппу предстояло миновать реку и попасть к барону Теорату Черному, который весьма недурно относился к нему из-за его прошлой дружбы с Гиффардом. В свою очередь, сам почивший Гиффард заслужил симпатии барона благодаря своему предшественнику — Эннио Чужеземцу. Поговаривали, будто Теорат некогда испытывал к Эннио нечто большее, чем просто дружеские чувства, но было ли это правдой, Филипп не знал — он родился много позже. Однако он надеялся, что барон поможет ему хотя бы из уважения к прошлым носителям дара, который сейчас находился в Уильяме.

Наконец, обозы вместе с помещиком скрылись за горизонтом, утонув в серой завесе дождя, а граф устремился вперед, к спасению совета от вероломства, а также чтобы помочь Уильяму и восстановить свою честь.