Элегиар.

2154 год, осень.

Был прохладный, осенний вечер. Пока Габелий заклинанием заваривал какао-бобы и посербывал из кружки, чтобы согреться, Юлиан одевался для праздника во дворце. В конце одевания он, весь в черном, длинноногий и худой, обмотал вокруг головы шаперон и закрепил отрез древесной брошью.

— Габелий, — сказал после раздумий он. — Вам будет лучше остаться здесь, в Золотом Городе. Вы рискуете понапрасну.

— Знаю, знаю… Но что ж поделать, если дома меня ждет моя женушка? Да и разве допек я кого за свою спокойную жизнь, чтобы мне мстили?

— Наш майордом Фаулирон тоже никого не допекал, но его задушили шнуром! Поймите, Габелий. Вы расцениваетесь всеми, как окружение достопочтенного.

— Понимаю…

Старый маг допил горячее какао, обтер губы и стал приводить в опрятный вид свою кустистую бороду.

Нынешним вечером во дворце свершится помолвка между принцем Флариэлем и принцессой Бадбой. Однако допустят туда только высшую знать с малым количеством приближенных. В число приближенных маг не входил. Поэтому Габелий намеревался, проводя советника, успеть до колоколов тишины вернуться к своему дому в Мастеровом Городе, чтобы заночевать там.

— Ну право же, — мягко добавил маг, — если быть честным, то я — человечек маленький и для дворца, и для нашего хозяина. И никому не интересный. И хозяин от моей смерти нисколько не опечалится… Так что твои опасения преувеличены…

— Это вы преуменьшаете.

— Нет-нет! — впрочем, Габелий не сдержал довольной улыбки. Он любил, когда о нем пеклись. — Но ты Юлиан, право, побеспокойся лучше о своей безопасности, ибо это ты — наследник рода и опора нашего хозяина, которого ты гневишь своими походами в Мастеровой город…

— Я не был там уже с месяц. Но речь сейчас о вас! Если вы думаете, что с вами обойдется, то знайте — так мыслит каждый, уверенный в том, что умрут все, кроме него. Вернитесь сюда! Вашей же семье будет лучше, если вы останетесь живы, а не героически умрете, добираясь до них по темным переулкам.

Маг задумался, но снова ушел от ответа:

— Может быть…

— Не может, а последуйте моему совету!

Габелий снова вежливо хмыкнул, делая вид, что согласился с доводами Юлиана. Одевшись, он взялся за кошель на столе — прибавку к празднику Прафиала — и бережно уложил его в суму. И вышел в коридор.

Дигоро, наблюдавший эту сцену, тут же распахнул молитвенник.

Дигоро не терпелось остаться одному и, хоть когда-то, отдохнуть в объятиях тишины, ведь он был нелюдим. И живи он на диком севере, а не юге, то был бы Дигоро одним из тех вампиров, которые путешествуют между деревнями и без зазрения совести убивают женщин и детей, избегая мужчин. А между кормежкой живут в пещерах, терпя неудобства, лишь бы не терпеть под боком человека.

Однако Юлиан вместо того, чтобы уйти, вдруг обратился к готовому насладиться тишиной вампиру:

— Дигоро, одевайся!

— Это еще зачем?

— Проследишь, чтобы Габелий сегодня остался ночевать здесь, а не ринулся к семье в Мастеровой город. Не зря он кошель взял с собой.

— Я что, похож на няньку? — огрызнулся Дигоро и сморщил нос, походя так на крысу. — Тем более хозяин разрешил мне остаться и не сопровождать носилки!

— Сейчас опасное время. И пока я выполняю твои обязанности, Дигоро, и слежу, чтобы советника не отравили, ты, будь добр, последи за нашим наивным приятелем. Сегодня посыльный из Мастерового города принес Габелию весть, что жена его порезала давеча палец и срочно зовет его домой для исцеления. Стоит ли из-за такой мелочи терять друга и обретать нового соседа, который может оказаться тебе не по нраву?

И Юлиан покинул комнату, оставив веномансера в размышлениях.

Впрочем, тот, недолго поворчав, все-таки соизволил встать, неохотно оделся и последовал за свитой советника. Юлиан уже знал слабости своих соседей по комнате. И знал, что Габелий был для Дигоро единственным другом. Единственным, кого Дигоро боялся потерять, хотя никогда бы и не признался в этом.

* * *

Закатное солнце ласкало плотные ткани паланкина, а стоящие вдоль улиц платаны шелестели огненно-рыжей листвой. Скоро должна была случиться ночь, но пока господа в носилках обозревали закат над Золотым Городом со своих подушек.

Юлиан размышлял.

У него все складывалось как нельзя лучше. Он стал близким поверенным советника, участвующим в его делах. Пока он мог не опасаться своего раскрытия, потому что чувствовал, что преодолел неверие Иллы. Что касается архивного ворона Кролдуса, то тот на днях известил о готовности встретиться ближе к празднику Гаара. Значит, что-то обнаружилось.

Но если дела у Юлиана шли хорошо и его деятельность оставалась незримой, то над дворцом сгущались тучи. Началась череда событий. Неопытному царедворцу эти события могли показаться победой королевской фракции, однако и Илла Ралмантон, и даже Юлиан чувствовали, что над Элейгией реет дух мятежа.

Во-первых, союз «Змеиного хвоста» распался. Каждый стал сам по себе. Никто никому больше не доверял. Все боялись соглядатаев, чья невидимая рука добывала сведения для Иллы Ралмантона. Поэтому гнев в сторону короля Морнелия Слепого свелся к роптанью в кругу семьи и преданных друзей. Казалось, с заговорами покончено! Однако не бывает дыма без огня, и коль уже не было большого круга заговорщиков, это значило ровным счетом одно — заговор ушел вглубь, стал малочисленнее, но крепче и незримее.

Во-вторых, через полгода, весной 2155 года, закончится срок взноса военного налога в казну. Для кого-то он стал непосильной ношей. Даже крупные банкиры не могли выдать столько займов, чтобы покрыть долги всей верхушки власти. Какие-то семьи потеряли земли — их прибрала к рукам корона в счет долга, а кто-то из-за опалы потерял мужей, братьев, сыновей.

Да, казна пополнялась, а королевство готовилось к грядущей войне. Однако не бывает такого, чтобы знать забыла ее притеснения. Когда настолько попираются права знати, пусть даже и для блага всего королевства, то восстание становится лишь вопросом времени.

— Достопочтенный Ралмантон.

— Что? — старик поднял голову.

— Как королевская семья объяснила свое решение провести помолвку с гостями, а не тайно?

— Престиж, — ответил хмуро Илла. — И мастрийские обычаи. У них кугья, это церемония знакомств и клятв, по важности выступает наравне со свадьбой.

— И их визирь согласился так рискнуть? — удивился Юлиан.

— Да. Проще выгрести лопатой пустыню, чем заставить мастрийцев отказаться от их обычаев. «Чем больше свидетелей кугьи соберется, тем больше глаз Фойреса узрят сию клятву», — процитировал Илла одного мастрийского пророка. А затем горько усмехнулся, ибо именно на его плечи и плечи Рассоделя Асуло легла подготовка сего мероприятия.

Юлиан нахмурился. Не нравилась ему эта ситуация с кугьей. И дело было даже не в том, что в той толпе, которая сейчас лилась рекой из золота ко дворцу, можно легко пронести кинжал или магический артефакт. А в том, что Абесибо Наура недавно освободили из-под стражи за неимением доказательств. Архимаг, отказавшись от своего сына, принес королю клятву в чистоте своих помыслов. Ему была возвращена вся полнота власти.

Будто вторя мыслям, Илла Ралмантон оперся подбородком о трость и произнес.

— Я дал указания посадить тебя рядом со мной. Какая твоя задача, знаешь сам.

— Знаю. Я уберегу вас от яда. Но не смогу уберечь от магического вмешательства. Может, стоит взять с собой Габелия, достопочтенный, чтобы не надеяться на королевских чародеев? — И Юлиан тихо добавил: — Вы будете сидеть рядом с тем, кто участвовал в сговоре против короля. С тем, от кого не спасет ваша гроздь талисманов на шее.

Илла Ралмантон неосознанно потянулся к висящим под его рубахой талисманам, каждый из которых готов был выдержать удар магией. Однако действительно, для Абесибо Наура, возжелай тот убить своего противника, эта гроздь талисманов помехой бы не стала.

Подумав, старик качнул головой:

— Дворец — это гадюшник, Юлиан. Мы распутали и повесили один клубок, потому что с Шанием Шхогом все было очевидно; для нагов восхождение их бога Шине — это благое знамение. Но есть и другие, действующие из иных соображений. И их соображения — это прежде всего выгода! Высшим чиновникам невыгодно терять свои земли, власть и уважение из-за уже призрачной надежды на перемены после того, как почтенный Фитиль решил отойти к Праотцам.

И хотя последние слова были сказаны якобы с сочувствием, однако Юлиан этому сочувствию не поверил. В нем зрела уверенность, что почтенный Фитиль решил отойти к Праотцами не иначе как стараниями советника.

— Их могут подкупить… — заметил он.

— Могут. Однако позавчера Абесибо выдал свою единственную дочь за очень богатого банкира-элегиарца, чтобы решить проблему с военным налогом. А два его сына уже женаты на дочерях высших чародеев из Коллегии, тоже элегиарцев. Он повязан с Элейгией.

Юлиан снова не верил. Ему казалось, что Абесибо был слишком честолюбив, чтобы забыть произошедшие с его семьей события.

— Месть… Порой зов мести может заглушить зов выгоды…

— Месть — удел черни, — жестко отозвался Илла. — А удел аристократии — это расчет. Будь умнее и не думай, что вся причина твоих и наших бедствий кроется в одном Абесибо, который нынче заложник договоренностей с элегиарцами.

— Может, вы правы. Но я беспокоюсь за вашу жизнь.

— Беспокойся! Без меня ты пока никто… — холодно отрезал Илла.

Юлиан вздернул брови, но смолчал, вспоминая и ту алую пелерину на плечах мертвого Мартиана, и месть Иллы своему сопернику по любви Вицеллию. Или и там тоже был расчет, о котором никто ничего не ведает?

Паланкин мерно покачивался в такт невольникам. Его пронесли по аллее Праотцов, мимо беломраморных статуй богов, по выкрашенной в желтый цвет плитке, которую многие северяне считали сделанной из золота. К воротам дворца стекались повозки, другие паланкины и кавалькады всадников. Все спешили на помолвку между принцем Флариэлем и принцессой Бадбой.

Так уж сложилось, что Юг был миром контрастов. При всей его любви к яркому слогу и звону монеты, он чтил традиции. Южане были убеждены в том, что их боги вложили в руки древних родов, основавших королевства, привилегию править. Поэтому издревле так повелось, что к трону допускались только отпрыски, в чьей крови текла кровь основателей. В Элейгии это были Молиусы, а в королевстве Норр, которое распалось в 1123 году на Нор'Мастри и Нор'Эгус, — Мадопусы и Идеораны, ведущие свое начало от одного предка. Воссоединение трех этих великих родов в еще не рожденном наследнике Элейгии терзало умы и сеяло смуту. Ведь такой владыка будет иметь право на трон трех королевств, этих трех могучих столпов Юга! Владыка владык, покоритель горизонтов, король королей!

Слухи о возможном наследнике разносились быстрее птицы, проникая даже за Черную Найгу. А потому ко дворцу стекалась высшая знать из всех областей, чтобы увидеть то священное мгновение, когда принц Флариэль, в котором текла кровь Идеоранов и Молиусов, коснется своей невесты Бадбы из рода Мадопусов.

Носилки донесли до распахнутых дверей дворца, который напоминал этим вечером волшебное дерево. Так же, как и в прошлом году, его башни обвили алыми лентами, вывесили из окон фонари. Но сейчас изощренные умы устроителей празднеств додумались еще рассыпать сильфовскую крошку на алой дорожке, ведущей в Древесный зал.

Габелий развернулся у ворот и попытался было скрыться, чтобы добраться до Мастерового города, но тут до слуха Юлиана донесся голос Дигоро. Дигоро, сыпля ядовитыми словами, схватил своего пузатого товарища за рукав и повел того к особняку, как дитя. Впрочем, Габелий роптал, по-детски обижался и сетовал на насилие над его личностью и то насилие, что выпадет на его долю от жены, если он не явится к ней вовремя. Однако Дигоро был непреклонен. И Юлиан невольно улыбался, наблюдая удаление этих двух закадычных друзей.

Илла покинул паланкин. С шуршанием за ним проволоклась громоздкая, тяжелая мантия, превращающая его в парчового скелета.

— Достопочтенный Ралмантон!

От дворцовой двери, за которой виднелся украшенный фонарями Черный Платан, отделился Дзабанайя Мо'Радша со свитой. На нем не было маски — в целях безопасности запретили являться в них на пир. Аристократия негодовала, но Дзабанайя так широко улыбался, обнажая белоснежные и ровные зубы, что, казалась, будто он только рад.

Посол коснулся лба рукой и вытянул руку.

— Достопочтенный Ралмантон! — повторил он. — Я рад видеть вас здесь. Да осветит солнце ваш путь!

— И я рад видеть тебя, — улыбнулся Илла.

Юлиан поклонился послу и поприветствовал его. Пребывая в хорошем настроении, которое подтверждалось парами вина, посол неожиданно протянул ему руку, по-дружески, по-северному.

— И тебе, Юлиан, пусть солнце освещает путь, — с обаятельной улыбкой ответил он. — Я слышал, что в Ноэле многие здороваются, как северяне. Воистину, это сильный жест — подать руку, открываясь, что у тебя нет оружия. Это жест доверия!

И два мужчины пожали друг другу руки.

Из глубин дворца донеслось пение медных труб. Дзабанайя, в шелках, со своим бессменным алым шарфом, сделал приглашающий жест и повел всех за собой. Словно это он был здесь радушным хозяином, зовущим гостей к застолью, а не наоборот.

В зале, у стен которого уже стояли накрытые столы, на троне с апатичным видом развалился Морнелий. Рядом с ним сидела счастливая и на редкость улыбчивая Наурика. А подле них был Флариэль. Губы его раздулись в капризе, руки скрестились на груди, а дорогой наряд перекосился.

Знать собиралась перед троном. Впереди всех сидели консулы в дорогих одеждах, и порой казалось, что это — не живые мужи, а позолоченные статуи. Все прочие стояли. Повсюду были стражи и чародеи. В зале то и дело звучали заклинания последних — они пытались учуять дрожание магии в скрытых амулетах или артефактах.

В свете фонарей мелькнула полупрозрачная накидка, расшитая золотыми узорами, и тут же к Илле рядом сел сам Абесибо Наур, почесывая бороду. Консулы переглянулись, молча, с улыбками на жестких губах, как затаившиеся соперники. Снова запели медные трубы. И взоры всех обратились к выходу из зала. Наступила тишина.

* * *

В зал вошла Бадба. На ней было надето песочное платье, по элегиарскому крою. Однако вместо платка девочке надели праздничную куфию, открывающую лишь янтарные глаза. Семеня ножками в мягких туфлях, Бадба остановилась напротив трона и поклонилась. Сзади нее встал, улыбаясь, Дзабанайя Мо'Радша, а рядом с ним — верховный жрец Фойреса, который прибыл из Бахро, чтобы провести кугью.

Вперед всех, когда в зале возобладала тишина, вышел толстый церемониймейстер. В нем Юлиан вспомнил того самого евнуха, который давал ему указания в день Гаара, одевая.

— Ваше величество! Бадба из рода Мадопусов, принцесса Нор'Мастри, прибыла к принцу Флариэлю! — тонким голосом возвестил церемониймейстер.

Однако Флариэль не шевельнулся. Он продолжал сидеть в кресле, поджав губы. Текло время. Наурика недовольно взглянула на сына — тот жевал губу. Наконец, принц словно пересилил себя, поднялся и подошел вразвалочку к Бадбе. Затем апатично, будто подражая отцу, проговорил заученные слова:

— Приветствую тебя, дочь Мододжо, прекрасная Бадба… Я рад видеть тебя перед собой. Отныне, мой дом — твой дом…

— Твое желание — мое желание, твой выбор — мой выбор, твоя семья — моя семья, — продолжила тихим покорным голосом Бадба и склонила головку. — Я буду тебе верной женой. Клянусь Фойресом и Прафиалом.

И, согласно мастрийскому обычаю, принц коснулся рук Бадбы, единственного открытого места в ее костюме. Он погладил ее пальчики, на которых жрецы хной написали молитвы. Затем взялся за край ее куфии и размотал ее, обнажив лицо так, чтобы его видели только он и королевская семья.

Бадба скромно потупила взор. Флариэль же со скучающим видом, будто перед ним была не девочка, а стул, принялся изучать янтарные глазки, надушенные сандалом пряди, которые выбились из-под куфии, смуглое личико и широкий носик. После он скользнул взглядом по крепенькому стану, который предвещал, что девочка после взросления сможет выносить дитя. Бадба обещала стать красавицей, напоминающей южных огненных бабочек, летающих над пустынными землями после дождя. Но Флариэль лишь зевнул.

Помявшись, он снова замотал куфию, скрыв девочке лицо. Сзади подошел церемониймейстер. Принц принял из его рук алый пояс и обернул его вокруг талии Бадбы. Это был символический пояс верности, который невеста не снимет до свадьбы — упадет он с ее стана только в брачную ночь перед ложем.

Флариэль взял Бадбу за руки. Взял осторожно. Над детьми, как горы, склонились два жреца: Фойреса, которому поклонялись мастрийцы, и Прафиала, которого больше всех чтили в Элейгии. В зале разнеслись молитвы о счастье, верности и плодотворном браке.

После этого помолвленная пара повернулась сначала к королю и королеве, поклонившись, а затем — к ожидающей толпе.

Кугья, на редкость скромная, свершилась.

Придворные радостно загудели. Чуть погодя в руки Наурики вложили свиток-список с дарами от всех консулов, придворных, приглашенных гостей и, наконец, отца Бадбы, который не смог прибыть во дворец из-за сражений на Узком Тракте. Королева, пока все рассаживались, стала тихо нашептывать список своему мужу. По обычаям дары было принято подносить публично и ярко. Но из страха, что там окажется отрава, их решили сложить в отдельном зале, чтобы сначала пропустить через веномансеров и магов.

В это же время визирь Нор'Мастри зачитывал крошке Бадбе сумму выкупа от ее жениха, дары от его родственников и подношения придворных. Девочка кивала. Глазки ее, ибо только их было видно, улыбались.

* * *

Повсюду разлился запах вин всех сортов из разных далей мира. Из-за столов звучал смех, переплетенный с разговорами о славной войне. Шелестели подолы господ. Сверкали золотом их украшения, вспыхивая под огнями ламп. Мерцающие рубины на нарядах переливались с рубиновым цветом крови в бокалах вампиров.

Один лишь Юлиан был хмур. Ему нравилось это веселье, и он многих здесь уже знал, став частью дворца. Но что-то темное в его душе шептало: «Где-то здесь изменник… Предатель… Будь осторожен».

И Юлиан был осторожен. Он то проверял кубок советника на яды, то обозревал сидящих вокруг, желая увидеть в чьих-либо глазах тень измены, то наблюдал за Абесибо Науром. Иногда украдкой он глядел и на восседающую в золоченом кресле за столом Наурику Идеоранскую. Ее косы орехового цвета были собраны под шелковым платком, укрывающим голову; красота ее, зрелая, была скрыта от всех прочих за громоздкими одеждами. Но Юлиан вспоминал ее нагое тело и сладость тайных встреч. И это ненадолго, но отвлекало его от тяжелых мыслей.

Через стол, напротив Юлиана, уже громко работал челюстями Рассодель Асуло. Дзабанайя же пил душистое вино, которое перед тем, как ставить на стол, проверяли королевские веномансеры. Эти невзрачные вампиры принюхивались к каждому блюду, припадали чуткими носами к выпечке, мясу, выпивке. И Юлиан, по привычке, тоже все вынюхивал и проверял, наблюдая, как люди и нелюди едят и пьют в три горла.

В середине зала занимали подмостки музыканты, прибывшие из Нор'Мастри, а оттого поющие пламенно, со страстью.

Дзабанайя был прикован взором к крошке Бадбе, которая скромно сидела за столом около Флариэля. Он глядел на нее, как на символ своего успеха. А когда перевел взгляд, то, заметив подрагивающие крылья носа Юлиана, улыбнулся.

— Каждое блюдо проверяют три веномансера.

— Привычка. От нее сложно отделаться, — прошептал Юлиан, принюхиваясь к кубку крови. — К тому же не то сейчас время, чтобы полагаться на чужой нос.

— Даже трех веномансеров?

— Даже трех…

— Тебе уже говорили, что ты излишне недоверчив?

— Нет, о таком молчали. Однако я всю жизнь, наоборот, страдал от излишней доверчивости, — горько улыбнулся Юлиан.

— В тяжелые времена побеждает не тот, кто ограждается от всех недоверием, а тот, кто находит союзников, друзей.

Юлиан лишь усмехнулся про себя, подумав, что во дворцах можно найти любой порок, кроме дружбы. Но виду не показал. И снова ответил неопределенно:

— Не смею не согласиться.

— Вот оно, вот оно, — уклончивые ответы. Это твое недоверие! Ты, Юлиан, похож на сжатый комок ожидания неприятностей. Не расправляй плечи, это проистекает не от твоей позы, а от твоего взора. Уж больно он серьезен. Но я знаю, чем это лечится!

— Чем же? Магией?

— Все гораздо проще, — блеснул глазами посол. — Выпей! Вы же, дети Гаара, тоже пьянеете?

— Пьянеем.

И Юлиан налил себе из графина теплой крови, пока старик Илла занялся беседой с визирем Нор'Мастри, Хаараном Звездоломом. Опорожнив один кубок, он наполнил его снова, затем стукнулся с Дзабанайей, отдав тост за кугью. Снова выпил. И так, пока в голове и животе не разлилось тепло, которое смешалось с воспоминаниями тех несчастных рабов, которым прямо сейчас в подвалах выпускали кровь, чтобы напоить господ.

А посол все подливал и подливал. И много говорил. Юлиан поначалу просто кивал и соглашался, пока мысли его не обрели легкость и пьяность вина. И только тогда его привычка больше слушать, нежели говорить, ненадолго оставила его.

— Ты говоришь, Дзабанайя, что…

— Зови меня Дзабой, друг! — прервал его сердечно посол. — Потому что Дзабанайя — это мое пусть и не самое полное имя, но и его пока произнесешь вслух, можно уже обойти кругом дворец. Мы, мастрийцы, любим пышные речи, но в делах и с друзьями предпочитаем лаконичность.

— Какое же твое полное имя?

— Дзабанайя Фойрес аутун дор Бахро Моррегал-аутун Моррус Радша.

— Внушительные у вас имена. Хорошо, Дзаба, для меня честь дружить с таким достойнейшим человеком, как ты!

— И для меня честь будет общаться с тобой. К слову, а о чем мы общались?

Посол, вскинув пьяный взор к потолку, попытался вспомнить.

— О Фойресе, — подсказал Юлиан.

— Ах, точно! Поколения людей и нелюдей сменяются, власть сменяется еще быстрее них, но единственное, Юлиан, что вечно — это время. Значит, Фойрес властен над всем миром без исключения, а в его владениях и север, и юг, и моря с островами!

Юлиан снова подлил себе крови, поставив графин поближе к себе именно в тот момент, когда костлявая рука советника уже потянулась к нему. Впрочем, Илла смолчал касаемо графина и снова отвлекся на беседу с визирем Хаараном Звездоломом, ну а Юлиан возразил:

— Но ведь времени покровительствует и Офейя, и в какой-то степени Шине.

— О нет-нет! — бурно запротестовал посол. — Офейя покровительствует исключительно знаниям, цифрам, то есть точным наукам и не более того. Она касается времени только в летописях, над которыми довлеют мудрые вороны. А Шине лишь напоминает нам о необходимости ясно мыслить, но само время ему не подвластно! Ну как может радеть над временем обычный наг, если даже срок их жизни не больше человеческого? Чепуха! Так что давай не будет называть здесь имени этого лживого бога. Так лучше… Его время подойдет скоро к концу, и змеи свернутся клубком в братской могиле… Огонь и цикличность времени — вот что подвластно Фойресу и его детям-стихиям! Наш мудрейший Фойрес высится над временем. Он высится подобно его огненным детям — анкам, которые в доказательство о власти над временем претерпевают вечные перерождения, сохраняя память о прошлых своих жизнях.

— И много ли фениксов ты видел?

— Вживую?

— Да.

— Увы, ни одного.

— А твои отец, дед, прадед? Не подумай, Дзаба, что я намерен оскорбить твоего бога. Нет, я отношусь к чужим верованиям с должным уважением, но возможно и такое, что анки остались уже только в легендах.

— Они живы! Это не сказки, Юлиан! — отозвался Дзабанайя, и его пьяный взор стал печален. — Просто анка не терпит людской род. Великие пророки говорили, что эти птицы покинули наш бренный подлунный мир и перенеслись в надлунный, вечный, где обитает наш Праотец Фойрес. Ты можешь увидеть их следы на небе. Ведь звезды — это и есть анки; самые старые горят ярко, в то время как молодые пока только растут. Наши астрономы высчитывают их движение по небу, чтобы составить звездную карту полета.

— А вот в Ноэльском графстве касаемо звезд совсем другое мнение.

— Какое?

— У нас в Ноэле принята геоцентрическая система. Ее выдвинул еще две сотни лет назад у Ноэльского маяка астроном Бониан. Согласно ей звезды движутся вокруг себя по малой окружности, эпициклу, и по большой окружности, деференту, — вокруг нас.

— Но что у вас тогда есть звезды?

— Звезды согласно трактатам Бониана — это светящиеся шарообразные гигантские камни. Маленькие солнца. А эти маленькие солнца…

— … это невозможно! — перебил посол. — Почему эти камни тогда не попадали все наземь? Только крылья, крылья, Юлиан, могут удержать в небе звезду! Только анки способны жить в надлунном неизменном мире. Хотя часть из них по преданиям обитает еще и в Красных Горах. Величественные создания, величественные… Иногда они спускаются к нам на землю. Вот как ты объяснишь мне то, что в небе порой вспыхивают звезды, а?

Юлиан качнул в смятении головой. Дзаба был учтив и улыбчив, когда дело касалось мирских дел, но стоило завести речь о богах, как в нем просыпался неистовый фанатик. С таким человеком, пока в его ножнах таится клинок, спорить опасно, и, будь Юлиан трезвее, он бы скорее всего и вовсе закончил эту беседу, деликатно переведя ее в другое русло. Однако сейчас он лишь упрямо мотнул головой и сказал:

— Ох, Дзаба, Дзаба… Не обязательно же это фениксы.

— А иначе нечему! Хочешь объяснения? Вот, держи. Например, одна из таких птиц тысячу лет назад упала с неба, чтобы помочь нашему великому правителю, основателю Нор'Мастри. Ты читал балладу про короля Элго?

— Читал еще десять лет назад.

Однако пылкого мастрийца этим заверением уже было не остановить. Он поставил свой яхонтовый кубок на стол и печально запел:

У входа в черное ущелье,

Где свет был тьмою похоронен,

Король без всякого веселья

Глядел туда, согнувшися в поклоне.

— О, тьма! — шептал он страстно.

— Ты страх мой и моя же смерть,

Но Инабус Мудрый громогласно

Велел ступить в твою скальную твердь.

Я проклят, злая тьма!

В угодьях буйствует чума.

Я проклят, злая тьма!

Дикарь на нас идет кишмя!

Один лишь путь есть у меня —

Войти в твои врата для поиска огня.

Пророк Инабус мне вещал той ночью,

Что если не порвет меня здесь тьма на клочья,

То выйду я с звездой в руках!

Звездой, что, падая сюда, горела в небесах.

Он снял тюрбан, халат упал к его ногам.

И сабля с изумрудами в навершии,

Как подаяние богам,

Легла в ущелие отмершее.

Элго во тьму ступил…

Песня долго тянулась, прекрасная и печальная. Дзаба пел о том, как юный король Элго вынес из злой тьмы анку, как позже вывел он из той же тьмы свой народ и привел его к процветанию своим мудрым правлением. Допев, Дзаба едва не разрыдался.

— Это будет священная война, Юлиан, во имя великого отца нашего Фойреса! Но разве же мы уже не обречены на победу, когда нам благоволят силы свыше? Как послал он нашему королю в дни отчаяния Упавшую Звезду, так пошлет и в этот раз свой знак, чтобы выказать нам одобрение сожжения земли неверных! Мы вырвем их сердца, перед этим заставив покаяться в том, что они бросили вызов нашим богам!

Юлиан вспомнил жертвоприношения в храме Гаара. Сколько крови было пролито во имя несуществующих богов, а сколько еще будет? Припав губами к кубку, он поморщился от воспоминаний убитого раба и неодобрительно качнул головой в ответ на свои же размышления.

— Испокон веков все эти знаки войны находят при желании в каждом дыхании природы, лишь бы оправдать кровопролития, — шепнул он. — Что северяне, что южане… И даже ноэльцы с их природными дюжами…

— Ты так говоришь, словно тебе не любы и твои боги!

И Дзаба вдруг замер. Только сейчас к нему пришла догадка, что он страстно пытался доказать существование бога Фойреса тому, кто не верил и в своего. От этой мысли он едва не вскрикнул от удивления:

— Погоди! Ты не веришь даже в своих ноэльских дюжей?

— Увы, — Юлиан печально улыбнулся.

После такого Дзабанайя взглянул на своего собеседника, как на прокаженного. Соседи его земель верили в разных богов, проливая кровь друг друга лишь за то, что вера их была различна. Но они верили, причем неистово! Юронзии поклонялись песчаным богам, окропляя свои пустыни кровью и веря в славную жизнь после смерти. Сатрий-арайцы приносили жертвы гарпиям, мечтая, чтобы те унесли их к праотцам в небеса. Мастрийцы верили в Праотцов, но более всего любили Фойреса, а эгусовцы — Шине. Однако нигде и никогда Дзабанайя не встречал того, кто не верил бы ни в одного бога.

— Но почему? — прошептал посол пораженно. — Как можно не верить ни во что?

— Вот так. Не смотри на меня, как на безумца. Хорошо! Я расскажу тебе одну историю, может, она прольет свет. Когда я был ребенком, то дружил с Вларио, который был мне сродни родного брата. Отец Вларио был жрецом и молился богу… то есть богам и любил их всем сердцем. Он часто говорил, что боги всегда помогут тому, кто их чтит, исполняя заветы. А потом Вларио погиб вместе с его отцом-жрецов в огне, когда вспыхнул храм… — и Юлиан умолк, вспомнив свою прошлую жизнь. Вспомнил он и родного отца, который также умер в том ужасном пожаре. — Но почему бог допустил, чтобы его почитатели погибли такой жуткой смертью в его собственном храме? Почему люди, неистово веря, умирают от голода, холода, демонов? Почему войны забирают жизни даже самых малых, которые еще не могут бога ни любить, ни ненавидеть? Я имел возможность путешествовать на север, пусть и недолго… Я видел все эти ужасы и там, где властвует единый Ямес, и в землях, где чтут природных дюжей, и даже здесь. Мир везде одинаково жесток и ужасен, Дзаба, и его ужасность не зависит от выбора божества. Так есть ли тогда эти самые боги?

— Ах, ложные божества, — Дзаба выдохнул. — Это все ложные божества, Юлиан! Твой друг и его отец молились неверным богам! Бедные люди, они были одиноки со своими ложными и лживыми богами… Заблудшие души… Истинная вера — только в Фойреса. Фойрес чтит своих детей, но не обещает тем, кто любит его, все земные блага. Он не обещает сохранить их жизни или дать им привилегии. О нет, он мудр! Он дарит упокоение не телу, а прежде всего душе! Ты ведь одинок? Признайся!

— Нет, я не одинок. У меня есть она.

— Кто? Кто она? — и мастриец догадался и протянул. — Ах, кельпи⁈

— Да.

— И когда ты рядом с ней, ты счастлив?

— Да, — кивнул Юлиан и прикрыл глаза, ненадолго представив себя на берегу озера.

— А когда покидаешь ее? Так ли ты счастлив тогда?

И Дзабанайя хитро поднял брови, желая этим вопросом поймать своего собеседника. Однако Юлиан лишь нахмурился и пожал плечами. Ему было не привыкать пребывать в одиночестве: и из-за его сущности, когда опасно приближать к себе кого ни попадя, и из-за того, что он привык быть один еще с детства. Но спорить с послом до победного конца у него желания не возникло, потому что чувствовалось, что тот в вопросах веры не так улыбчив и мягок, как в других.

— Одинок. Вижу, что одинок! — так и не дождался ответа мастриец. — А если бы ты верил в Фойреса и внял мудрости его пророков, то на твою душу снизошла бы благодать. О, знаешь, а я никогда не одинок, потому что даже брось меня в самую темную пещеру связанным по рукам и ногам… Даже в этой пещере, где не будет водиться ни единой души, я не буду одинок. Ведь со мной будет Фойрес! В моем сердце!

— Дзаба… — Юлиан качнул головой.

— Опять не веришь. Хорошо, я докажу тебе! Теперь ты не оспоришь мое утверждение! Ты слышал о пророчестве Инабуса?

— Нет, — и собеседник устало вздохнул.

— Инабус из Ашшалы жил за 400 лет до открытия магии и пророчил от имени Фойреса. Уже тогда он предсказал, что «спустя четыре сотни лет род людской познает искру. А еще спустя шесть сотен лет искра разгорится в пламя, и дитя Фойреса явится людскому роду, знаменуя великую войну, в которой умрет половина живого». Спустя четыреста лет травник Моэм создал первое заклинание огня. Это и есть искра! Вот что ты скажешь на такое предсказание будущего, Юлиан, а?

— Скажу, что если рассудить по-твоему, друг мой, то скоро явится знамение, дитя Фойреса, и грядет некая великая война, в которой умрет половина живого.

— Да!

И мастриец пылко закивал, подтверждая, будто был готов прямо сейчас из-за стола ринуться пьяным, с саблей наперевес, на невидимого врага. Затем он продолжил, дыхнув вином:

— Подумай над моими словами и уверуй в Фойреса, пока он терпит.

— Я подумаю…

— Я завтра же пришлю тебе писание Инабуса в переводе на рассиандский язык! Знаю, ты стал занятым. Наш мудрый покровитель Илла Ралмантон делился со мной новостями о том, что ты теперь помогаешь майордому и взял часть дел на себя. Но писание Инабуса важнее! Найди время! Меня тут еще ждут многие дела касаемо моей принцессы Бадбы, но, как я закончу их, давай обсудим прочитанное!

Напор Дзабанайи Мо'Радши был так резок и силен, что Юлиану пришлось согласиться с этим неистовым фанатиком, лишь бы тот отвязался от него со своими богами.

— Ты прав, забот у меня много, — произнес Юлиан. — Однако я сделаю, что ты просишь. Присылай писание Инабуса, я займусь им.

А Дзаба продолжил говорить и говорить, энергично размахивать руками, пока в конце концов не макнул рукав в теплый жир из-под кабана. Однако его это не сильно отвлекло от усилий доказать его собеседнику, что верить нужно только в одного из Праотцов. И Юлиан внимательно его слушал, точнее, делал вид, что слушает. Он снял графин со свежей принесенной кровью с подноса, принюхался и стал наливать себе, не заметив, что и советник пожелал выпить. Впрочем, Илла Ралмантон тоже был пьян. Он нервно отмахнулся от жалостливого лекаря, который умолял не принимать крови больше положенного, чтобы не раздражать и без того больной желудок, и потянулся уже к отодвинутому графину.

Прервалась беседа между Юлианом и Дзабой, только когда справа грохотнуло — это советник, гремя костями, завалился под стол. Он спьяну не рассчитал силы, чтобы дотянуться до услужливо отодвинутого его же веномансером графина. К нему тут же кинулась толпа слуг. Иллу достали, отряхнули, пока тот неистово чертыхался и грозил всем самыми страшными исходами в их жизни: оскоплением, слепотой, дыбой, повешением. На его плешивую голову накрутили слетевший шаперон.

Впрочем, сей неловкий момент так и остался неувиденным, потому что многие уже если не лежали под лавками, то гуляли по саду, пели и танцевали. Где-то рядом громко ударил об стол золотым кубком Гоголос, капитан гвардии и сын Рассоделя Асуло, а рядом с ним от неожиданности встрепенулся каладрий из управляющих архивом.

— За славную войну! — взревел Гоголос. — Черт меня возьми, следующий год будет хорошим! Я чую это, как чуют жертву волки!

Все вокруг, кто мог держать кубок, поддержали тост.

Мужи готовились пойти войной на Нор'Эгус, лишь бы не сидеть дома в четырех стенах. Уже заржавели мечи после последней войны за Апельсиновый сад, цены на невольников подскочили под небеса, а карманы вояк опустели. И все жаждали наживы, крови и рабынь. Нор'Эгус был силен. Нор'Эгус был богат. Однако Нор'Алтел, его роскошный и великий град, сулил всем немыслимые богатства, и мысленно все уже врывались в дома, насиловали женщин и выгребали сокровища.

Все пили, веселились, пока тот, кто пел, не охрип, тот, кто танцевал, не свалился, тот, кто пил, не уснул мертвым сном.

А позже, когда полная луна выкатилась из-за облаков и осветила дворец, все, чьи силы еще позволяли встать, покинули зал. Толпа под присмотром магов и стражи миновала анфиладу коридоров, пока не вышла с восточной стороны дворца во внутренний сад.

Этот густой и дремучий сад упирался своей главной тропой в реку Химей. Вдоль тропы, окаймляя ее, стояли воздвигнутые королям и великим чиновникам статуи. В ночи пели птицы, а в свете сильфовских фонарей бились мотыльки. Дворец нависал над вышедшей толпой, которая немного протрезвела от свежего воздуха.

Илла Ралмантон шел и качался от усталости, засыпая на ходу. Юлиану пришлось идти сбоку на случай, если вдруг старику поплохеет, а камердинер и слуга окажутся неловкими. Когда советник проходил мимо белокаменных статуй, он ненадолго замер и о чем-то задумался, впиваясь хмельным взглядом в своего предшественника, Чаурсия. Уж не о том, удостоится ли он сам чести стоять в саду?

За толпой следом явились музыканты. И стоило им расположиться под апельсиновым деревом и запеть нежную мелодию, как вдруг от места на земле, вокруг которого собрались маги, выросло в небо могучее иллюзорное дерево. Оно качалось на ветру, блестело и мерцало всполохами белого света, слепило. Дерево стремилось к небесам. Вот оно переросло башню Ратуши, зачем Ученый Приют, и, наконец, Коронный дом. Крона его накрыла собой Золотой город. Маги пыхтели, шептали заклинания, которые сливались в хор, а волшебный платан вдруг распустил цветы. И оттуда вылетели искрящиеся красным пламенем фениксы. Они слились в огненном танце, который закрутился вихрем. Ш-ш-ш-ш, и с шипением, напоминающим рокот пламени, фениксы воспарили в небеса, где и растворились. Иллюзия пропала, а чародеи-иллюзионисты побледнели и пошатнулись.

Знать неистово закричала, пьяная, завопила и после звонкого голоса вестника вернулась под своды дворца. Кугья прошла на удивление миролюбиво, и сколь бы Юлиан ни переживал, но, кажется, во дворце пока все было спокойно.

Перед рассветом старик Илла с трудом вполз в паланкин, где и захрапел на подушках, прижимая к себе трость. Пока носилки несли к дому, Юлиан думал о своей жизни, о красотах Юга и сам того не заметил, как едва не задремал. И когда серо-розовая, еще не зардевшаяся румянцем, полоса света расчертила горизонт, два вампира уже спали в своих спальнях без задних ног.