Элегиар.

2154 год, начало лета.

Ключ провернулся в замке. Момо вынырнул из мира грез, где ему снилась его милая Барбая. В проеме двери показалась дородная фигура тетушки Карцеллии — травницы, которая живет по соседству. Тетушка каждый день заглядывала к выздоравливающему Момо и приносила ему еду, очищала горшок и изредка выбивала пыль из матраца. Когда у этой уставшей от жизни женщины было хорошее настроение, то она расщедривалась на новости. Их она выпаливала скороговорками.

Зайдя в комнатушку, Карцеллия поставила на табурет глиняную миску с похлебкой на муке.

— Здравствуйте, тетушка, — зевнул юноша и потянулся на топчане.

— Доброе утро, Момо.

Женщина по-свойски подошла к окну, распахнула ставни и излила горшок за подоконник, даже не глядя, уж не проходит ли кто-нибудь внизу. Затем, торопясь, вытерла руки о передник и уселась напротив Момо. Момо поднялся с постели, еще хватаясь за рану на боку, и принялся задумчиво глотать едва теплый суп. Карцеллия не сводила с него ожидающего взгляда.

— Вы куда-то торопитесь? — спросил юноша, чавкая.

— Да. Так что работай ложкой поживее! Сегодня на площади вешают. Знаешь, кого?

Момо в ответ лишь мотнул головой, быстро дожевывая морковку и лук в супе.

— Консула Шания! Златожорцы ж такие, ай гнилье, — ворчала травница. — Покушались на жизнь нашего короля! Там все консулы соберутся. Зрелище редкое. Их-то и не увидишь, прячутся у себя в Золотом граде. Там и вешают. А тут расщедрились. Так что жуй быстрее, Момо. Там, поди-ка, уже собираются!

— На Западной площади, тетушка, вешают?

— Да. Ты кушай, кушай. Вот тебе еще хлебушек, а то, поди-ка, худенький такой, тоненький. Кушать тебе надо!

Момо кивнул и заработал челюстями, довольный такой заботой. Тетушка готовить умела. И даже незамысловатый суп с мукой на овощах получился у нее очень вкусным. Он с сожалением думал, что скоро ему снова придется давиться этими жуткими похлебками в дешевых харчевнях.

— Момочка, я тут спросить хотела… А где все твои друзья? — спросила вдруг скороговоркой Карцеллия.

— Какие? Вы о чем?

— А вот такие, молодчики… Помню, всегда у тебя тут всякие ходили, и приличные, и неприличные. То толстый такой, с зеленой брошкой, которая вон на столе лежит, то смазливый такой, в пелерине, как у тебя на стуле висит, то дядька твой, то хлыщ какой-то. А сейчас, поди-ка, пропали все разом!

— Не знаю, — осторожно заметил Момо. — Дела у всех…

— У всех сразу? — прищурилась тетушка.

В коридоре послышался шум, и любопытная травница решила отложить допрос на другое время.

Кто-то поднимался по узенькой лестнице наверх, под самую крышу. В отворенную дверь комнаты, ибо тетушка никогда не удосуживалась закрывать за собой, заглянула девушка. Она, пряча красные от работы руки в передник, нашла взглядом Момо, частично скрытого за широкой спиной тетушки. Затем продолжила с какой-то тоской осматривать комнату.

— Простите, — сказала Барбая. — А Галь так и не появлялся?

— Галь? — Карцеллия повернулась и фыркнула, разглядев гостью. — А, это ты… Здороваться не учили? Не было его!

— А когда будет?

— Мне-то откуда знать, милочка? Ты видишь у меня на лбу знак предсказательницы?

Момо при виде Барбаи сначала побледнел, а потом щеки его тут же налились пунцом. Он моментально ожил, позабыв о ране в боку. Мигом залив в себя остатки супа и не глядя на травницу, Момо сунул ей в руки глиняную миску, кивая, мол, забирай. Душой и сердцем он уже был у порога, обнимая свою милую Барбаю! Ах, как же он соскучился по ней!

— Ну что-то же он говорил? — не отступала Барбая.

— Ничего не говорил, — буркнула травница. — Кто ж знает этих гулящих мужиков, милочка! Я его за руку не вожу! Забыл он уже о тебе. И правильно сделал, между прочим…

— Галь не гулящий, нет-нет! — вмешался Момо. — И не забыл! Я… Я его племянник, к слову. Так, тетушка Карцеллия, спасибо вам. Все, забирайте тарелку. Вы там на площадь собирались!

И Момо очень живо подскочил с кровати. Потом только он вспомнил, что на нем лишь спальная рубаха, пусть и длинная, и вдруг ни с того ни с сего засуетился. После его слов дородная Карцеллия кивнула, согласившись, и поднялась. Она обошла Барбаю в дверном проеме, нарочно толкнув ее широченным бедром, и исчезла с миской и ложкой в руке в коридоре.

— Ты… Вы проходите, проходите, проходи, — засмущался Момо, и краска радости разлилась по его веснушчатому лицу. — Вот сюда садись!

Барбая прошла в комнатушку, оглядывая ветхие, облупившиеся стены, щели размером с палец, дешевые отрезы материи, выкройки на столе и огромный слой грязи, покрывавший это. Она присела в кресло, ойкнула и достала из-под попы подушечку с иголками, которую вечно по рассеянности туда бросал Момо. Во взгляде Барбаи разлилась скука, но она замерла в ожидании ответов.

— Так где Галь? — нетерпеливо спросила она.

— Галь? Ну, он… Это мой дядя… Он… Он пока занят!

— А когда будет?

— Не знаю. Не вставай, не вставай, Барбаюшка. Куда же ты идешь?

— Я тороплюсь, — пожала плечами прачка. — На площади будут вешать. Хотела позвать Галя. Раз уж он сам ко мне не ходил. Но коль его нет…

— Мы можем вдвоем сходить! Я… — Момо вмиг перестал чувствовать боль в боку, и показалось ему, словно выросли у него за спиной крылья. — Я тоже пройдусь. Долго лежал, знаешь ли. Надо пройтись, вот!

Барбая скользнула презрительным взором по немытым космам Момо, его некрасивому лицу, еще в чем-то детскому телу: вытянутому и с узенькими плечами. Прачка поморщилась от тоненьких усиков над губой юноши, фыркнула и поднялась из кресла.

— Да нет уж, спасибо! — заявила она.

Но Момо, не слыша, уже натягивал легкие чулки и, морщась, крепил их ремешками к поясу на талии. Затем с трудом надел шаровары. Он, закрыв дверь на ключ, заковылял за стремительно удаляющейся девушкой и догнал ее уже на улице.

Барбая, оглянувшись, нахмурилась, но шаг не ускорила. Ей пришла в голову мысль, что если она будет плохо обращаться с племянником Галя, то Галь на нее обидится. Но, право же, думала прачка, до чего же нескладный этот племянник — ни красоты, ни стати дяди. Уродец, одним словом. И взгляд, как у коровы.

Момо догнал Барбаю и, со страстью разглядывая ее тонкую талию, округлые бедра и высокую грудь, постарался взять ее по-свойски под руку, как привык. Они так часто гуляли под рожковыми деревьями у прачечной ее двоюродного дяди. Он любил гладить ее шершавые, покрасневшие от работы руки, целовал их, припадал к ним губами. Однако прачка, возмутившись, лишь вырвалась и отодвинулась.

— Кстати, меня зовут Момо!

— Ну и что с того?

— Так ты не забывала о своем любимом Гале?

— Почему я должна забыть о нем? — спесиво ответила Барбая.

Пара слилась с толпой, которая рекой потекла в сторону Западной площади. Солнце уже высоко встало над Элегиаром. В улочках колыхалось удушливое тепло — начиналось лето. Ярко пестрели красные бугенвиллии на магазинчиках. Где-то впереди мелькал белый чепец тетушки Карцеллии. Она проталкивала своим пышным бюстом толпу.

— Барбаюшка, дядька мой может надолго исчезнуть, — начал снова Момо. — Он порой так и исчезает, на недели или месяца. А вот без него ты как вернешься домой?

— Не твое дело.

— А кто тебя проведет до Фортьевых прачечных? Или брат твой смог устроиться здесь в кузнечный цех на Кожевенной улочке?

— Я сама дойду!

— Опасно же.

— Не твое это коровье дело. А откуда про брата моего знаешь?

— Дядька рассказывал, — улыбнулся юноша. — Но я это к чему… Время темное сейчас, Барбаюшка. А ночью упыри только и успевают с тракта народ тянуть. Куда же тебе одной? Скушают. Давай я тебя проведу домой!

— Вот еще, фи, — с раздражением отозвалась прачка.

И Барбая нахмурилась, раздумывая, как бы избавиться от этого прыщавого, наглого мальчишки. Один его вид внушал ей презрение. В это же время Момо глядел на нее с немым восхищением, чувствуя, как счастье наполняет его только от того, что она рядом.

— А дядька твой ничего мне не оставлял? — спросила через время Барбая. — Колечка там какого-нибудь, гребешка аль заколочки?

Момо с грустью вспомнил утерянное колечко, которое, вероятно, выскользнуло из его рук в тот день, когда напали убийцы. И качнул головой, сказав пристыженно:

— Не оставлял, Барбаюшка…

Наконец, показалась площадь. Она уже заполнилась людьми и нелюдями. Толпа в ожидании смотрела на пока еще пустой помост, над которым тихо покачивались петли виселицы. На другом помосте, окруженном волшебным щитом, уже восседали роскошно одетые консулы, многие из которых были в масках.

Момо, зажав бок, почувствовал, как тупая боль растеклась вглубь, и попробовал приподняться на цыпочки, чтобы разглядеть правителей. Все-таки нечасто увидишь такое, ибо торжественными казнями люд не баловали. Обычно аристократы вешали своих же в господском районе. Здесь на площади они появлялись изредка — только по великими праздникам и событиям. Видимо, сейчас было одно из них.

Любопытный юноша стал разглядывать сначала короля Морнелия Слепого, лик которого укрывал платок, и его отпрысков, сидящих тут же. Затем остановил свой взор на величественной королеве Наурике Идеоранской, которая утопала в пышных одеждах, обнажающих только ее круглое белое лицо. В народе говорили, что она прекрасна, как лебедь, даже несмотря на свои сорок лет! Однако Момо, привыкший к особам его возраста, счел, что королева не стоит отпущенных в ее сторону хвалебных отзывов. Ему она показалась безвозвратно старой, как кажется старой, дряхлой и готовой к прыжку в могилу всякая женщина старше тридцати лет, когда предстает перед юношей.

Оторвавшись от благочестивого облика королевы, Момо стал смотреть на важных консулов в креслах.

Вот с краю сидел нахохлистый ворон в мантии — Кра Черноокий, радетель над казной и сводом законов. Лоб и клюв его украшала золотая сеточка. Рядом с ним Момо увидел консула в черной маске в виде коры платана. Изящные его руки укрывали символы веномансеров, и юноша догадался, что это — королевский веномансер Дайрик Обарай.

Справа в воздушных, будто пышное облако, одеждах разлегся в кресле человек в маске старика. Его окружали маги. Значит, архимаг, с придыханием решил Момо, который чувствовал страх перед демонологами. Великий Абесибо Наур, Ловец демонов! И Момо на всякий случай отвел от него свой взор, боясь, что могущественный владыка над магией вдруг выделит его среди толпы.

Сбоку от архимага восседала высокая, крепкая фигура ладно скроенного мужчины в доспехах. Лицо военачальника Рассоделя Асуло укрывала маска волка, ибо он был оборотнем.

И тут Момо пошатнулся. Пошатнулся он от того, что увидел Юлиана. Тот находился прямо за советником, и рука его по-свойски покоилась на спинке его кресла. Советник что-то говорил ему, ибо его взор был обращен назад и губы шевелились, а Юлиан, склонившись, кивал и соглашался.

Сегодня вампир был одет куда богаче обычного. В добротных шароварах, с обшитой древесными орнаментами пелериной, с шапероном с длинным отрезом, обвившимся вокруг шеи шарфом — он стоял без страха среди грозных фигур на помосте и после беседы с жутким советником стал переговариваться с каким-то важным пузатым магом, стоящим чуть поодаль.

Но Момо испугало даже не то, что слуга Иллы Ралмантона оказался не просто его слугой, а приближенным. Нет, он в ужасе смотрел прежде всего на Барбаю. Уж не заметила ли она, что ее возлюбленный стоит на площади?

Однако тут гулко запели трубы. Под одобряющий глас толпы с севера по широкой мостовой подъехала подвода. Из нее стражники вытолкали копьями трех нагов: двух молодых и одного старого. Тела их были жутко изуродованы, а у Шания Шхога так и вовсе отсутствовал один глаз после «не очень деликатных допросов» советника. Следом за нагами из повозки достали уже почти сгнившее тело, в котором нельзя было даже опознать: мужчина это или женщина. Тело водрузил на спину смуглый раб и потащил его к виселице, хотя трупу эта виселица уже ничем более страшным, чем то, что с ним уже произошло, не грозила.

Облаченные лишь в рубахи наги с понурым видом поползли по лестнице к виселице с завязанными за спиной руками. Сломленные, униженные и покалеченные.

Стража подталкивала их к помосту, в то время как консулы переговаривались между собой. Архимаг напряженно смотрел на истлевший труп, на шею которого демонстративно стали накидывать петлю, придерживая.

Момо не сводил взора с прачки, но она еще не заметила Юлиана. Надо срочно что-то делать. Иначе все пропало!

— Барбаюшка, — дернул ее за рукав юноша. — Пойдем отсюда!

— Совсем глупый, что ли?

— Ну пошли.

— Я только пришла!

— Там Галь вот-вот вернется, как чувствую. Барбаюшка!

На помост к трем согнувшим спины нагам и одному мертвецу вышел вестник. Он откинул красивым жестом черный плащ с золотым древесным рисунком, развернул свиток, и звонкий голос наполнил площадь, забитую простонародьем. Барбая отмахнулась от юноши, как от назойливой мухи.

— Жители Элегиара! Перед вами — четыре изменника, посягнувших на святость жизни короля и его семьи, что есть посягательство на самого Прафиала! Изменники эти: Шаний Шхог, двое его сыновей, Хадриан Шхог и Фэш Шхог, а также Мартиан Безымянный. Изменники приговариваются к публичной казни через повешение. Есть ли, что сказать вам, дети Праотцов? Или, быть может, вы желаете помолиться отцу вашему?

Наги молчали. Лишь склонили головы и закрыли глаза, когда на них накидывали петли виселицы, отстроенной в виде дерева. Мертвеца держали двое стражников, пыхтя, чтоб он не развалился раньше положенного. Толпа замерла. А чуть погодя открылся люк, и изменники провалились в него, в объятия смерти. Пока мертвый Мартиан, в котором уже невозможно было узнать сына Абесибо Наура, висел безжизненной тряпкой, наги качались вверх-вниз и влево-вправо, трепыхаясь. Шеи у них были крепкие, но и это не спасло их от смерти. В конце концов синюшные лица замерли, а змеиные тела перестали корчиться.

Толпа взбудоражено завопила, но даже сквозь эти радостные вопли стал просачиваться негодующий ропот. Кто-то, попавший под увеличение налогового бремени уже для простого люда, выкрикивал унижения. Ропот стал расти — и вот будто пчелы в улье загудели.

И только когда консулы стали подниматься и величественно спускаться с помостов, чтобы вернуться в безопасный Золотой город, Барбая вдруг увидела Юлиана. Он следовал рядом с Иллой Ралмантоном и сел вместе с ним в паланкин, пока не пропал за черной, тяжелой шторой.

— Что? Галь? — не поверила прачка, различив знакомый облик.

Юлиан отодвинул штору, чтобы поздороваться с одним из верховых аристократов. Прачка убедилась — вот он, вот он, ее возлюбленный! Но Момо тут же вцепился в порывающуюся броситься к паланкину девушку.

— Нет, стой, Барбая! Не надо!

— Да отстань ты! Галь! Галь!

— Это не Галь!

— Да отвали уже! — закричала Барбая и кинулась к помостам и мимо них, к Юлиану. — Галь, любимый!

Момо, чувствуя, как боль растекается в боку, попробовал утащить ее силой, но она не поддавалась. Он тянул ее за рукав, хватался за осиную талию, пытался ослабшими руками остановить, пока Барбая вдруг не замерла. Она обернулась, злобно посмотрела на Момо и с силой толкнула его.

— Пошел вон, страхолюдина! — вскрикнула она. — Достал ты меня, урод!

Момо завалился в толпу на грузного ремесленника, который сразу же в ярости схватил его за грудки и потряс. А когда он увидел перед собой лишь перепуганного мальчишку, то отпустил его, предварительно дав увесистого пинка.

А Барбая почувствовала, что настал ее шанс изменить судьбу! Что вот она — красивая жизнь! Только руки протяни к любимому. Она была уверена, она догадывалась, что Галь — особенный. Ведь однажды он попался ей на глаза в таверне одетым в дорогой наряд. Она знала, что он — тайный богач. Он ей клялся тогда в любви под рожковым деревом, он шептал, что она самая замечательная. А теперь вот он!

— Галь!

Она неистово вопила, уже мысленно сидя в паланкине рядом со сказочно богатым Иллой Ралмантоном. Она щегольнет в красивых платьях перед другими прачками, показавшись ненадолго из повозки, в которой будет ездить, чтобы снова исчезнуть. Она будет жить в Золотом городе, которого всю жизнь была достойна! Ее увидят все, кого она отшила, как негодных, и все будут грызть локти от того, что не были слишком настойчивы и богаты для нее! А ее бывшая соседка Ельзолла, эта маленькая дура, которая удачно выскочила замуж за ростовщика с улицы Ольх… Вот она обзавидуется!

— Галь!!!

Но Барбайю остановила стража, откинула ее, безумную, назад, ощерившись копьями. Прачка перекувыркнулась и приложилась головой о подводу. Так, едва не попав под копыта отъезжающей лошади, она с трудом отползла в сторону и протянула руку к Юлиану, который, как ей показалось, на миг выглянул из паланкина. И поднялась: плачущая и ничего не понимающая. Почему он забыл о ней?

В это время Момо, дрожащий и злой, развернулся и, чувствуя, как заплетаются его ноги, пошел домой.

— Дура, — зашипел он, сдерживая рыдания. — Дура… Ненавижу!

А когда юноша дошел до дома, то ноги его подкосились, и с великим трудом он дотащил себя до постели, куда и рухнул, как неживой. Из груди его вырывались несчастные стоны, а ненависть закипела в глазах. В боку снова болезненно закололо.

Стащив с себя штаны, чулки и рубаху, Момо завернулся в одеяло, дрожа, будто на улице стояла лютая зима. Затем оглядел свою еще впалую грудь, узкие плечи, пощупал неровное лицо и, трясясь уже от ненависти к самому себе, обратился Юлианом. Теперь у стены свернулся калачиком, под залатанным одеялом, нагой взрослый мужчина.