Стоохс.

2154 год, весна.

Аммовский лес нависал над тропой. Был он окутан мглой, дремуч и стар, как сам мир. Тропа непрерывно тянулась вдоль него и разделялась в одном месте. Прямо — к Торосу, направо — на восточные равнины, продуваемые сейчас ветрами, а влево — сквозь лес, по одноименному Лесному тракту.

Здесь на перепутье стояла деревенька Лесохолмовка. А около нее, подле молельной поляны, где располагались утопленные в землю камни с выбитыми лицами Ямеса, разбили бивак. Море огней от него колыхалось ковром в ночи, уходя далеко за горизонт.

Наступила середина весны, но на дальнем севере после заката землю еще укрывал иней. От этого глеофский караул, который гулко шагал по окраине лагеря, кутался в теплые плащи и с тоской глядел на юг. Не дело это, ворчали глеофяне, что у Черной Найги уже все давно расцвело, а тут из зеленого только чертовы ели и мхи.

В палатках бивака собрались группы по интересам. Оттуда доносились пьяный хохот и визги девок, которые были вечными спутницами всех войск во все времена. Над самым крупным шатром, стоящим, будто пастырь над овцами, развевалось знамя Глеофа — коронованный меч на алом полотне. Рядом собралась многочисленная охрана, которая отправляла зевак прочь.

В шатре этой ночью заседал военный совет.

Внутри сидело десять господ, а также множество секретарей и слуг. Император Кристиан, уже захмелевший, хохотал, слушая доклад герцога Круа. Герцог же хмурился. Он ждал, пока мальчик уймет свою веселость, сделает глоток-два Летардийского Золотого и вернется к делу. Ждали и все вокруг. Иногда кто-нибудь смотрел на противоположную от императора сторону стола, где сидел Белый Ворон, но потом тут же отводил взгляд. Не из неуважения, а скорее от страха.

— Няня, налей еще вина, — обратился к невесомой, как перышко, старушке Кристиан.

Та встала, покачала осуждающе головой и налила вина на донышке. Затем поднесла кубок, украшенный яхонтами. Кристиан выпил все разом. Платочком няня вытерла ему губы, с печалью вспоминая, как сильно изменялся выращенный ей мальчик, когда пошел проститься с умирающим отцом-императором.

* * *

В тот день было студено. Граго буйствовал и пронизывал холодом весь Мечный замок в Глеофе. Тогда камины горели во всех жилых помещениях, чтобы хоть как-то прогреть ледяной склеп.

Старик Авгусс II лежал под тяжелыми одеялами, пропахший лекарствами и испражнениями. Тело его было исчерчено язвами, трупными пятнами, и время от времени император харкал кровью на сложенные в несколько слоев тряпочки.

— Умирает император! — вещали во дворце.

Няня Таля тогда прижимала к себе маленького Кристиана, гладила его по мягким вихрам и обнимала. Ребенок, оставшись без матери и теперь еще отца, целыми днями плакал. Тонкий, бледный, взращенный за слюдяными окнами, расписанными молитвами Ямесу, он не знал, что такое зеленая трава, не знал, каково это — лежать под голубым небом. Домом ему были мрачные покои, где его заперли, пока совет из герцогов, графов и баронов решал, как рассудить власть, как убрать мальчишку с дороги.

Тогда фаворитом аристократии стал великий лорд Борже из земель вдоль Черной Найги. Именно он и предложил пригласить магов с Юга и впустить в управление иноземных мерифиев — для передачи опыта. И хотя граф был выходцем из наемников, получившим владения от удачного брака на вдове, все пророчили, что трон займет именно он.

В тот день замок окружила снежная завеса. В тишине залов раздался грохот окованных сапог. В детскую комнату на женской половине замка вошли гвардия и придворные. Маленького Кристиана повели прощаться с отцом.

Няня Таля, которая заменила ребенку и мать, и бабушку, хотела уж было последовать за всеми, но ее осадила стража.

— Только наследник! — качали они головами. — Это священное таинство передачи власти!

Но Кристиан тогда вцепился такой сильной хваткой в няню, так завопил и зарыдал, что пришлось уступить — и старушка стала сопровождать его до самой императорской опочивальни.

Тяжелая дверь с вырезанными на ней коронованными мечами отворилась. Повеяло спертым запахом гнили и нечистот вперемешку со златовиком. Пахло больной старостью. Пахло смертью.

Стража затолкала Кристиана в огромную, холодную комнату, которую не мог протопить даже камин с целой сосной.

— Подойди, дитя мое, — раздался сиплый голос с кровати.

Любопытная Таля тогда успела заметить едва живой труп в объятиях десятка алых одеял. Кристиан сделал неуверенный шаг к отцу. Дверь закрылась. Старушка замерла у коридорного окошка и смахнула слезу, переживая за своего Кристиана. Такой маленький, думала она, а уже такой несчастный. Еще дитя, а уже враг многим только из-за своего статуса преемника.

Время шло. Чуть погодя из опочивальни императора раздался душераздирающий, детский визг. Стража кинулась к двери, распахнула ее и обнаружила лежащего на полу Кристиана в обморочном состоянии. Старик-император откинулся на подушках, не дыша — мертвый. «Испугался смерти», — сделали вывод охранники.

Таля тогда прижала к себе бледного Кристиана, омыла его лицо из поднесенной слугами чаши и счастливо выдохнула, когда мальчик открыл глаза. Но взгляд его напугал няню — холодный, жесткий. Ребенок поднялся, отряхнул табард, расшитый златом, и неожиданно лукаво улыбнулся.

— Няня, я хочу есть. Принесите наследнику престола перепелов, фазана… и вина.

— Вина? — удивилась тогда Таля.

* * *

— Еще вина, няня. Плесни еще! Чего вылупила глаза, карга старая?

Таля вернулась из воспоминаний и подлила Кристиану вино из бронзового кувшина. Он пьяно, но счастливо улыбнулся и немного отхлебнул. Затем плотнее закутался в свой плащ, будто сильно мерз, и принялся смаковать вино, причмокивая. Напряженное ожидание прервал герцог Круа, который несильно постучал ладонью по столу.

— Ваше величество…

— Да?

— Нужно обсудить некоторые моменты. Услышьте меня, нам нельзя терять время.

— Так говори же, мой верный военачальник. На чем мы остановились? Все готово к отправлению в Донт? — Кристиан снова припал губами к кубку, наслаждаясь вкусом напитка. Затем оторвался и вытер рукавом винные усы, багровеющие над тоненькой губой.

— Почти, — прогудел герцог. — Лесной Тракт свободен от снега и достаточно просох, чтобы наши обозы прошли до самого Донтовского замка.

— Тогда почему «почти»?

— Все та же проблема — набеги неприятельских сил. Мы разобрались с Аммовским трактом. Я сократил расстояние между постами вдоль него с четырех миль до трех и увеличил количество дозорных. Сопровождение обозов также было увеличено в два раза. Нападения на Аммовском тракте уменьшились. Но проблема с Лесным трактом до сих пор не разрешена.

— Почему?

— Лес слишком большой, чтобы мы могли провести полный осмотр местности. Тропа сжатая, проходит в теснине. Придется идти узким фронтом по четыре-пять коней.

— Пустите по боковым тропам разведку.

— Сделаю! — кивнул рьяно герцог, будто боднув воздух своей большой головой. — Однако чтобы нам преодолеть лес, понадобится полторы-две недели дневных переходов, ваше величество. Вы сами понимаете, что за это время им будет несложно отыскать подход и выйти во фланг или арьергард маршу.

— Наши войска свежи!

— Да, но северяне… Они, — и герцог неосознанно посмотрел на Филиппа фон де Тастемара, боясь задеть его. — Они горды и твердолобы.

— Тогда они разобьют свои лбы, — усмехнулся император. — А много ли их ушло из деревень и городов?

— Достаточно. Местные говорят, что каждая пятая семья с движимым имуществом ушла в леса. А перед нашим подступом к Торосу его гарнизон покинул город. Направился в Габброс. Но пошли они туда или заняли теснину — неизвестно. Это их леса. Они их знают, мы — нет.

— Ведите наблюдение и вышлите больше знающих местных вместе с нашими лазутчиками. Пусть исследуют все тропы вдоль тракта, брошенные лагеря, речные переправы — по ним установите численность засевших в лесу войск, если таковые имеются. Не мне вас учить. Вы создаете проблему из пустяка, герцог!

— Но все же… Ваше величество…

— Никаких но… — ухмыльнулся Кристиан, затем поправил вечно сползающую корону. — Не бояться дракону мыши, как и не бояться Глеофу твердолобых северян, мой верный военачальник!

Сам же император при словах про северян с веселой улыбкой посмотрел в сторону Филиппа и продолжил:

— Наша цель — это замок Донта. А затем, когда мы там отдохнем и граф Тастемара убедится, что владения его родственника не разграблены, — и император Кристиан скорчил Филиппу рожицу, — То двинемся дальше на Габброс.

Герцог умолк. Молчали и все вокруг. Молчали напряженно.

Два года назад, когда Кристиан заставил грозного Филиппа фон де Тастемара войти со своим графством в империю, герцог Круа решил, что родилось дитя, оцелованное самим Ямесом: благочестивое и мудрое. Однако с годами он стал замечать, что с мальчиком что-то не то, что знания его несоизмеримы с его возрастом. Было в Кристиане нечто такое, что бросало всех в дрожь: и эта напускная веселость, и холод подземелий в глазах. Это дитя не Ямеса, а его отступника — демона Граго, думал про себя герцог.

— Ну что же. Есть у кого что добавить?

И Кристиан, снова поправив обод короны в мягких вихрах, улыбнулся и осмотрел молчаливых лордов. В шатре, помимо него, были также герцог Круа, граф Ламойтетский, представитель графа Форанцисса (ибо Летэ никогда не участвовал в походах), барон Аутерлотский, четыре мерифия и граф Тастемара — девять господ. Все они молчали, ибо все понимали, что в этом театре главная роль принадлежит одному лишь Кристину, а все прочие — лишь немые наблюдатели победоносного захвата Стоохса.

Слуги разлили по кубкам вино, которое заиграло в отблесках факелов.

— Тогда за победу! — весело прощебетал Кристиан. — За шествие к Донтовскому замку. Сначала Донт, затем — Габброс! А скоро и весь Север! Завтра же отправляемся в путь!

Все выпили и радостно загудели.

Граф Тастемара коснулся губами своего кубка, делая вид, что пьет, и опустил его назад. Он неотрывно смотрел на Кристиана. Кристиан смотрел на него и корчил гримасы. Впрочем, юный император был уже очень пьян, а потому гримасы тут же сменялись зевотой.

Еще позже, когда вино возобладало над ним, он уснул прямо за столом совещаний. Тогда Кристиана бережно вынесли на руках в другую часть императорского шатра. Там он и проспал до самого утра, как невинное дитя. А Филипп стал понимать, что велисиалы, — эти могучие создания, довлеющие над миром, — сами являются заложниками прежде всего своей бренной плоти. Выходит, им нужно спать, им нужно есть, и их оболочки легко убить. Но что же там скрывается под человеческим обликом.

* * *

Чуть погодя Филипп покинул шатер и зашагал под ночным небом к палатке. Он миновал расположенные в центре обозы, подле которых стоял караул; полевые кухни, которые были готовы загреметь поутру всеми посудинами для готовки. Миновал, наконец, врытые в сырую землю шесты.

На этих шестах висели шесть трупов, у которых смерть уже оголила клыки. Замерев, граф ненадолго вскинул голову и рассмотрел убитых диких вампиров: их изношенные лохмотья, их выклеванные вороньем глазницы. Этих демонов приволокли сюда три дня назад, когда они под покровом ночи попытались напасть на один из постов, чтобы утащить тела в леса. Их, связанных, били. Кололи алебардами. Читали над ними молитвы Ямесу. Им отрезали конечности, наблюдая, как живучи вампиры, как неистово кричат, но не могут умереть. Пока все-таки дикий вой «детищ Граго» не смолк. Тогда же их и подвесили здесь в назидание, что Ямес покарал очередных испорченных магией созданий.

Мимо графа громыхал лагерный караул, бегали девки от палатки к палатке. Одна из блудниц, кутаясь в старую шаль, увидела Филиппа, который не замечал ничего вокруг, разглядывая трупы на фоне луны, и подскочила к нему.

— Аль господину одиноко? Скрасить ли его одиночество? — взвизгнула она и залилась веселым хохотом.

Филипп очнулся от раздумий, нашел взглядом пьяную девицу, принюхался и остановил свой взор на ее юбке. Затем поморщился.

— Для тебя, боюсь, это плохо кончится.

Веселость блудницы спорхнула с ее лица. Она, вздрогнув от жесткого, голодного взгляда, прикованного к ее ногам, подобрала юбку и отошла. Затем быстро пропала из поля зрения. Утихомиривая голод, Филипп почесал саднящее горло и перешел на ту часть огромного бивака, с краю, где расположились его подразделения. Дозор подтянул животы и поклонился. Граф в задумчивости, хмурый, прошел мимо, пока не попал в свой шатер, расписанный воронами.

Там слуги уже разложили постель, поставили стол, стулья, письменные принадлежности, вещевой сундук и стойки. За графом от самого императорского шатра бежал, подпрыгивая, юный паж Жак, сын вождя Нижних Тапилок.

— Ваше сиятельство, — воскликнул мальчик, подскочив. — Вас раздеть ко сну?

— Не мешай пока.

Он сел за стол, навис над бумагой, собираясь отправить письмо с распоряжениями о подготовке к его поездке в Йефасу.

Филипп больше не мог бездействовать.

Целью его было организовать тайную встречу с главой совета Летэ фон де Форанциссом, чтобы посредством напитка Гейонеша передать ему свои воспоминания. Но перед этим графу придется поддержкой старейшин, лояльных его роду и имеющих в совете вес. Если хоть кто-нибудь из них замолвит Летэ за него слово, то шанс, что Филиппа, который прослыл среди совета безумцем, выслушают, — значительно возрастет.

Но сначала нужно собрать доказательства, цепляясь за любую возможность. Поэтому, апеллируя к тому, что теперь он — великий лорд Глеофа, — граф явился вместе с семью эскадронами к императору. Он заявил, что дойдет с глеофским войском до Донтовского замка, чтобы увидеть замок воочию. Филипп был заложником договора с Кристианом. Но и сам Кристиан, играя роль императора, не мог отступиться от этого договора. Именно поэтому сколько бы ни кривлялся юный император и ни строил гневные рожицы, он не мог заставить графа покинуть Стоохс.

А ситуация в Стоохсе складывалась следующая. Прошлой весной, в 2153 году, император Кристиан осадил Аелод. Северяне были людьми гордыми. Они жили на суровой земле и поэтому сначала засмеяли приказ девятилетнего глеофского императора открыть ворота. «Иди-ка ты, сопляк, играй в лошадки! — кричали они со стен, наблюдая на расстоянии полета стрелы фигурку мальчика на коне. — А потом приходи, как хотя б усы появятся! Был у нас один такой любитель войны!»

Однако когда Кристиан пошел на принцип и обрубил врагам все пути подвоза провианта, а его армия приволокла требушеты, которые без остановки расстреливали город на протяжении трех недель, северяне поняли — юный император настроен серьезно.

Когда Аелод сдался, часть его жителей повесили на стенах, как гирлянды, в назидание остальным. А чуть погодя прибыло войско Стоохса, которое император Кристиан играючи, как ломают свои игрушки дети, разбил в чистом Аелодском поле путем грамотного позиционирования.

Страшные вести разлетелись тогда по дальнему северу — малое дитя, у которого только-только на губах обсохло молоко, воюет не хуже прославленного Белого Ворона. Беда грозит Стоохсу!

Торосское графство, которое лежало за Аелодом, сразу же сложило оружие, как только войска Глеофа ступили на его землю. Старшины в деревнях целовали императору сапоги, а наместники городов приносили вассальные клятвы, лишь бы их шкуры остались целы. Ворота Тороса, уже распахнутые, ждали завоевателей.

Центральный Стоохс, залитый кровью и ослабленный голодом, сдался на милость победителю.

Однако продвижению вглубь севера воспрепятствовал холод. Пришла зима. Пусть она и была малоснежной, но лесной тракт, ведущий сквозь Аммовский лес в земли герцога Донталя, стал непроходим для обозов. Тогда войско императора распределилось на зимовку в Торосе и его близлежащих деревнях. На крестьян, и без того придавленных к земле жизненными тяготами, легла непосильная ноша — помимо своего рта, надо было кормить еще и чужое войско.

Много кто роптал. Многие взывали к бунту, но люд боялся. Об императоре Кристиане пошла дурная молва, мол, сам Граго занял его тело. По весне кое-кто ушел в леса, и на прибывающие обозы стали совершать нападения. Жгли, уничтожали, делали вылазки, докучая врагу. Но итога это не отменяло — Стоохс раскололся и пал.

Филипп задумался. На сколько он может задержаться в Стоохсе? Не выйдет ли так, что, только-только подойдя к Донтовскому замку, он упустит возвращение самого Горрона из южных земель?

Вздохнув, он перестал писать, и на его челюстях заходили желваки. Граф небрежно отбросил перо и прикрыл глаза. А если Горрон не вернется?

В палатку вошла охрана.

— К вам сэр Рэй Мальгерб, милорд.

— Впусти, — приказал Филипп.

Старый, уже почти лысый рыцарь, на висках которого еще блестели остатки седых волос, вошел под свод шатра. Несмотря на то, что его разжаловали по возрасту, и теперь пост командира гвардии занимал Лука, старик продолжал греметь доспехами, ибо за долгие годы службы чувствовал себя без них чересчур невесомым.

— Господин, — склонил он голову.

Филипп посмотрел на юного пажа Жака, который от скуки мял шапочку с перьями ворона.

— Жак, погуляй пока.

Мальчик, кивнув, тут же унесся из палатки на свежий воздух, прихватив с собой суконный плащ и орешки, которые любил грызть. Сэр Рэй дождался, пока он не исчез и не смолкли шаги охраны. Покряхтев, он шепотом сказал:

— Картеш вернулся.

Глаза Филиппа опасно блеснули.

— Далеко он зашел?

— Весьма. Он же до того, как его семья перебралась в Солраг, жил здесь в Лесохолмовке. Лес знает как свои пять пальцев. Он прошел до реки Грымз. За ней, по его словам, лежат тайные тропы. Туда лазутчики Глеофа не добрались. Говорит, что у Огровских ям собирается войско. Из местных и ушедшего гарнизона. Готовят засаду.

— Много?

— Пять-шесть сотен точно. Однако Картеш говорит, что может ошибаться, потому что в Огровских ямах можно спрятать войско и много больше. Там якобы старые ходы огров, обваленные после землетрясения.

— Хорошо вооружены? Все пешие?

— Да. И то и другое.

— А что насчет тракта?

— Он довольно узок на всем протяжении, не более четырех васо. Идет вплотную к ельнику.

Филипп задумался. Войско императора вперед себя вышлет разведку, которая будет прочесывать весь лес по мере продвижения. Шанс, что засада местных увенчается успехом и глеофян застанут врасплох, был мал. Но он был. И за него следовало ухватиться.

— Ты отдал распоряжения Картешу?

— Он ждет за чертой лагеря, не приближаясь к императорскому шатру, — кивнул преданно рыцарь и склонил лысую голову.

— Хорошо. Тебя это тоже касается, Рэй, — приказал Филипп. — Уходи в ночи. Передашь мои распоряжения в замке Базилу. Покидай лагерь через восточную сторону, держась как можно дальше от местопребывания императора. Не говори с Лукой касаемо засады, потому что завтра он будет идти в авангарде марша.

Сэр Рэй посмотрел на Филиппа с тревогой преданного, старого пса, который чует у хозяина неприятности. Приняв из рук графа два пропечатанных печаткой свитка, рыцарь заботливо спрятал их под плащ, и неуверенно спросил:

— Господин, я слышал, будто император — это воплощение самого Граго. Так ли это?

— Сказки про богов, которым поклоняется люд, — это всего лишь сказки, а мы имеем дело с чем-то иным и более древним, тянущимся сквозь время…

— Неужто бабайки? — искренне удивился старик.

Филипп вымученно улыбнулся. Годы притупили ум Рэя Мальгерба.

— Считай, что бабайка. Поезжай, путь долгий.

Но рыцарь продолжал топтаться и чесать лысину. Что-то он хотел сказать, но, видимо, боялся.

— Рэй, — Филипп обернулся из-за стола. — Стоянием на месте делу не помочь.

— Извините, господин. Я… Я хочу пожелать вам удачи. И сил.

— Поторопись!

И старый рыцарь покинул палатку, закутанный в невзрачный плащ обычного гвардейца. Громыхая доспехами, он прошел мимо любопытного пажа Жака, вполз на своего рыжего мерина и вместе с Картешем и сопровождением покинул лагерь. Впрочем, сердцем он еще был там, в палатке у графа, ибо старость сделала сэра Рэя излишне сострадательным.

Не нравилось ему, что происходило с его лордом в последнее время. Сначала граф Тастемара вернулся из Офурта раньше положенного. Все шептались, что поругался с дочерью. Затем приказал доложить о ситуации в Стоохсе. Выслал еще соглядатаев. Допрашивал каждого проезжающего купца о действиях императора, пока, наконец, не узнал, что тот еще не достиг Донта.

Тогда же он сорвался на дальний север. Бросил все: весенний смотр набора регулярной армии, объезд полей, рудников, посещение кобыльих конюшен, где у лошадей начался сезон охоты. На столе у графа скопилась гора необработанных писем, за которые пришлось взяться Базилу. Никто и никогда не видел Филиппа фон де Тастемара, как обычно выверенного, таким смятенным. Что-то назревало.

* * *

Спустя пять дней.

Лесной тракт пролегал между вековых елей, смыкающихся кронами под небом. Дорога была шириной в пять васо. Войску на марше пришлось растянуться узким фронтом. То и дело останавливались — обозы вязли в грязи, нужно было вытащить их, чтобы продолжить путь.

Филипп ехал на высоком вороном мерине чуть поодаль от императора. Тот хохотал, слушая рассказы молодых прихлебателей, которые тянулись за войском праздничной гирляндой, желая хлеба и зрелищ. Франты в шляпах с пышными перьями (якобы руха, феникса или даже дракона) ехали сзади и спереди Кристиана, составляя своего рода шутовскую охрану. Они без устали галдели.

Оглянувшись, граф смерил растянувшуюся вереницу внимательным взглядом. Затем повернулся к лесу, прикрыл глаза и вслушался. Слушал долго. Отделял, как зерна от плевел, шум конницы, топот пехоты по грязи, говор войсковой обслуги, скрип телег и лай собак от звуков леса. Пока, наконец, в глазах его не вспыхнула искра решимости. Положив одну руку на бедро, за которым к седлу были приторочены меч и щит, а другой держась за поводья, Филипп, покачиваясь, направил коня в сторону императора.

Конь его, будто неф среди весельных лодок, раздвигал невысоких глеофских лошадок. Кристиан увидел приближающегося графа и вернул одному из сопровождающих его золоченую флягу с вином.

— Ба, Белый Ворон! — воскликнул весело мальчик, и в глазах его заплясали смешинки.

— Ваше величество, — склонил голову Филипп.

— Я рад, что ты решил присоединиться к нашему веселью!

Щеголи с дворца радостно закивали, и перья на их широких глеофских шляпах закачались вверх-вниз. Один из щеголей, юноша по имени Тимьян, еще стройный в силу лет, но уже с намечающимся брюшком от сытой жизни, поддакнул:

— Да-да. Мы веселим его величество славными прибаутками здешних деревень. Послушайте, оцените!

И в подтверждение второй франт, с окрашенным красным пером в шляпе, запел местную песню:

Идет домой однажды муж с женой.

«Какая красота стоит. Луг словно выбрит», — говорит.

«Нет, скошен», — жена ему перечит.

«Как выбритый глядит!» — противоречит.

«Да нет же, скошен!» — жена назло твердит.

Муж драться норовит.

Давай жена его бранить.

«Ты — гнида!»

И мужа вдруг взяла такая ли обида,

И бил ее до тех он пор,

Пока не прекратила разговор.

А ногтем все же давит что-то.

И доказать свое охота!

Домой идти через реку.

Две жердочки лежат на берегу.

Их муж на дальний берег перебросил.

Прошел по ним и просит:

«Иди с шестом по двум».

Взбрело жене на ум.

Все ж по одной она идет.

Вот-вот уж упадет!

Бух в воду! Утонула!

«Ну, дура!» —

Муж бросился спасать.

Везде ее искать.

'Зачем ты ищешь по теченью выше?

Ее ж снесло, конечно, ниже', —

Подметил видевший сосед.

'Да нет!

Она противная была,

Наверно, кверху уплыла!'

Иных упрямство так доводит до курьеза,

Сидит в них, как заноза.

Где надо б сразу согласиться.

Они же до смерти готовы биться!

Все, кроме Филиппа, захохотали. Смеялся и Кристиан, поглядывая на графа с ухмылкой. Когда смех стих, глеофские щеголи завели речь о демонах Стоохса. Ведь именно здесь, у этих вековых елей, две тысячи лет назад и произошло по легендам то самое Слияние. Глеофяне, видевшие вживую только гарпий и чертят, теперь оглядывались и искали в каждом кустике-травинке легендарных чудовищ, коими был знаменит Дальний Север. Но, к их глубочайшему сожалению, никого не находили.

— А говорили, тут огры водятся, размером с дом, — надул губы первый щегол. — Но никого ж нет. Сказки ли это?

— И древни! — поддакнул второй, тот самый, с красными перьями, который пел песенку.

— Правда же? — спросил третий франт, обращаясь к графу.

Филипп качнул головой и смерил из-под бровей всю эту пеструю толпу. Уж сильно они напоминали ему своим залихватским, но абсолютно не годным к бою видом Леонардо.

— Здесь уже не водятся, — отозвался холодно граф. — Триста лет назад их еще видели на тракте, только-только прорубленном сквозь чащобы, но сейчас не показываются на свет. Скорее всего, ушли вглубь ельника.

— Почему? — удивился первый щегол.

— Людей много.

— Так а древни тут есть?

— Древня не отличишь от обычного дерева, пока топором по нему не ударишь. Если так интересуетесь, то идите, постучите.

Ирония графа осталась незамеченной, и кто-то из щеголей, отдав ненадолго поводья слуге, тут же скрылся с мечом наперевес в ельнике. До всех донеслись глухие удары лезвием по деревьям. Филипп же угрюмо подумал, что как бы долго он ни жил, но все равно еще обнаруживались в этом мире болваны, отодвигающие грань глупости дальше прежнего.

— Ваше сиятельство, а милые суккубочки? — спросил третий щегол, с синим пером, прислушиваясь с интересом к стуку и предвосхищая драку с древнем.

— Живут в лесах, как полудикие. Те из них, кто научен говорить на северной речи, часто втайне кормятся оказанием плотских услуг местным крестьянам.

— А вампиры? Они туточки все живут, как зверье, как те, которых подвесили за глотку в лагере с клыками наружу? Или есть нормальные… Ах, увидеть бы кого из них еще живым, а то мы не поспели к тому веселью.

Филипп вздохнул от пустой болтовни. Вот уж действительно бесполезное племя, проедающее зазря свои шутовские жалованья.

— Живут, — отрезал он. — Кто в городах, скрываясь, кто путешествует, а кто целиком диким образом существует. Как и оборотни, только те, в отличие от одиночек вампиров, больше к стайному образу жизни приспособлены, — помолчав, граф добавил, уже резче. — Но неужели у вас не хватает ума сообразить, что никто из вышеназванных демонов, кроме самых голодных, не осмелится показаться на пути огромного войска? Если так велико желание познакомиться с ними, отойдите поглубже в лес. Без сопровождения.

Щеголи притихли и, понимая, что не любы они графу Тастемара, известному своим немногословием, стали шептаться между собой. Впрочем, уже совсем скоро от их стеснительности не осталось и следа, ибо в пустой голове ни одна мысль долго не удерживается.

* * *

Начало стремительно темнеть. Лес и без того пугал своими старыми, скрипучими деревьями, пугал своей чернотой, а тут еще и спустилась густая ночь. Зима в Стоохсе пока сопротивлялась весне, а оттого дни еще были короткие, а ночь — долгая.

В небесах грохотнуло. На войско, передвигающее к месту стоянки быстрым маршем, налетел холодный посвежевший ветер. Он принес с северо-запада капли дождя и запахи отсыревшей хвои. Значит, погода обещала вскоре разразиться сильным ливнем.

Франты так и продолжали, не смолкая, неприятно голосить, чем внушали раздражение как графу Тастемара, так и герцогу Круа. Тот, в красном плаще, подъехал, громыхая доспехами. Он в почтении кивнул головой графу, затем воззрился на императора.

— Вы бы, ваше величество, поискали себе другое окружение, — высказал он, не выдержав. Но сказал тихо, ибо среди франтов были и знатные отпрыски.

— А мне с ними весело!

— Веселье — не про войну! — прогромыхал герцог.

— Веселье, мой верный военачальник, — это про мою жизнь. Без веселья жизнь слишком тускла и безжизненна. Ох, не смотрите на меня с таким укором. Вот поживете с мое, тогда все и поймете, — и Кристиан весело рассмеялся, видя, как напрягся военачальник. — А вот от ваших погребальных морд, что у вас, герцог, что у графа Тастемара, мне повеситься хочется!

Однако пусть Конн де Круа и отодвинул коня подальше от императора после признания того о возрасте, но напора не сбавил. Уж так сильно в герцога въелись правила войны, что не мог он им противиться.

— И все-таки выслушайте мой совет, — хмуро настоял он.

— Ну хорошо, хорошо. Ах, как же вы занудны. Ну говорите!

— Избавьтесь от этих олухов.

— Что же мне с ними сделать? На деревья повесить? — хихикнул Кристиан.

— Нет. Пусть едут с бабами и обозами. Не обессудьте, но я радею за вашу безопасность. Веселье весельем, но тракт здесь узкий. Четыре лошади идут бок о бок. Если что случится, то охрана из-за этих крикунов до вас доберется не сразу. А эти же…

— А что эти?

— От них толку нет, как от охраны. Мечи, купленные на отцовские денежки, они, видите ли, об деревья ломают… — и герцог презрительно усмехнулся. — Отошлите их к некомбатантам. До стоянки еще с десяток миль, наши лагерные инженеры с авангардом только-только должны прибыть туда. А уже сумерки. Время опасное!

— Спасибо, мой верный военачальник, за советы!

И Кристиан, хохоча, тут же забыл о нахмуренном герцоге. Конн де Круа качнул головой, снял шлем и приторочил его к седлу. Затем отвлекся от созерцания черного неба, где уже совсем близко сияли молнии, и встретился взглядом с Белым Вороном. Они оба, вояки до мозга костей, уже почувствовали странную родственность душ, какая бывает у тех, кому одинаково противна вычурность аристократии.

Конн понял, что ему выпал шанс пообщаться со знаменитым графом. Он, выросший на сказках о Белом Вороне, теперь с трудом пытался найти слова. Будучи человеком очень решительным, что касалось войны, он был в той же степени неотесанным и медлительным в жизни. Тяжело Конну де Круа давались интриги; он терялся в них, зыб, как топях.

Но в конце концов герцог нашел с чего начать разговор, когда осмотрел ладно сделанные доспехи графа и увидел в ножнах весьма простое «яблоко» меча.

— Милорд, — прогромыхал Конн, перекрикивая грохот в ночном небе. — Я наслышан о вашем знаменитом родовом клинке «Рирсуинсорсиане». Но в ножнах у вас сейчас другой меч. Куда же пропал тот?

— Сгинул в реке тридцать два года назад.

— А… Кхм… Жаль. Великолепный был клинок! Осмелюсь спросить. Вы с нами до Габброса?

— Нет, только до Донта.

Филипп, видя, как замялся пожилой герцог, будто мальчишка, приостановил коня, и два военачальника поехали теперь стремя в стремя.

К их общей радости, императорские франты как раз закрыли свои рты и теперь мрачно глядели на готовое вот-вот разразиться дождем небо. Не по нраву им была такая погода, ибо эти обласканные дворцом изнеженные существа никак не были приспособлены к тяготам военных походов. А потому многие из них тут же стали снимать свои роскошные шляпы, боясь намочить их, и принялись накидывать на головы капюшоны, ропща.

От этого граф и герцог одновременно усмехнулись.

— Я слышал, как вы организовали бой в аелодских полях, герцог, — решил поддержать разговор Филипп фон де Тастемара. — Это было очень толково сделано: и с подготовкой волчьих ям, и с подразделениями конных за пригорком.

— Спасибо, — и лицо Конна де Круа, вытесанное в долгих походах ветрами и холодом, зарделось краской. — Однако задумка с подразделениями и нашим размещением принадлежит не мне, а его величеству. А он, как мне кажется, где-то вычитал в старых летописях размещение ваших войск при битве у Мертвой Рулкии против коннетабля Теффардо.

— Да, размещение очень схоже. Однако тогда я организовал ложное бегство, чтобы вынудить противника попасть в засаду, а здесь был разовый мощный удар во фланг.

— Да, да… Скажите, милорд, а хорошо ли вы помните битву 2022 года у Тавинновских рудников?

— Помню. Что вам конкретно интересно?

Конн де Круа замялся.

— Правда ли, что… Верно ли говорят, будто Шарлебон де Круа, кхм… Что он покинул поле боя, бежав?

На лицо герцога набежала тень, ибо он затронул только что вопрос, который волновал его всю жизнь. Тогда, в той битве, на старинный род воинов Круа легло пятно позора, запечатленное в летописях.

— Бежал, — кивнул Филипп и добавил. — Но он стал жертвой смутьяна, кузена короля, герцога Дабоне, который пытался свергнуть власть. Он-то и отправил войско во главе с вашим прапрадедом на север, чтобы тот наверняка пал от моей руки и не смог противостоять перевороту.

— Но он нарушил приказ…

— Что ж, это да. Однако послушайте меня, и я скажу вам, что знаю и думаю по этому поводу. Шарлебон отдал приоритет другому делу, более верному. Он, вернувшись вовремя с оставшимися силами, помог королю удержать свой шаткий трон. Умри он в тот день — и история, возможно, повернулась бы иначе.

Герцог Круа задумался и почесал свой грубый подбородок, поросший длинной темно-серой бородой. В таком свете позор, легший на его семью, можно было счесть не за позор, а за верный политический ход.

Меж тем Филипп снова вслушался в шумы леса, и рука его упала на притороченный к седлу круглый щит, украшенный по ободу воронами. Чуть погодя он обратился к задумавшемуся военачальнику Глеофа.

— Однако ваш прапрадед запомнился мне другим, милорд, — заметил граф. — Несмотря на все его титулы, он всегда был человеком удивительной дисциплины. Говорят, что он даже спал в кольчуге, предполагая на себя покушения, и держал подле себя вместо нагой походной женщины нагой клинок.

И Филипп, поддав пятками своего коня, двинулся ближе к императору. Ну а герцог Конн де Круа неосознанно потянулся к украшенному плюмажем шлему, притороченному к седлу, и надел его, дабы не уронить честь перед дедом, который никогда не снимал доспехов.

В небесах снова загрохотало, но уже прямо над головами. От порывов свежего ветра закачались ветви елей, кое-где сомкнутые над трактом. Из-за этого по освещенному фонарями на шестах пути поползли тени, заставляя всех воображать в них всяких чудовищ, которыми славен дальний север.

Наконец, крупные капли дождя сорвались на войско. За минуту они обратились злым, сильным ливнем, который поглотил все прочие звуки. В этой сплошной завесе Филипп настиг императора, заставив франтов расступиться. Но Кристиан уже растерял свою прежнюю веселость. Он сначала из-за молчания своих франтов приуныл, а как пошел дождь, так и вовсе устало сгорбился под плащом. Телом он был еще дитя, и долгий дневной переход давался ему с трудом.

— Что там? — вяло спросил Кристиан. — Скоро стоянка?

— Еще с пару миль, ваше величество, — доложил герцог из-за открытого забрала, тоже нарочно тесня щеголей своим мерином. — Потерпите…

Кристиан кивнул и прикрыл глазенки. Ночь и шум ливня вводили его в состояние сна, а мерное покачивание кобылы под седлом и без того усиливало навалившуюся сонливость.

Открыл он свои глаза, когда рядом едущий Филипп резко вдруг выкинул перед ним руку с щитом. Свистнул арбалетный болт, разрезав завесу ливня. Скользнув по умбону щита, он с глухим стуком упал наземь вместо того, чтобы попасть в императора.

Кристиан вздрогнул, распахнул глазенки. Капюшон спал с его головы.

— Атакуют! — крикнул Филипп, но его слова достигли лишь первых двух-трех шеренг, утонув в шуме дождя.

— Охрана! Охрана! — завторил басом герцог, обнажая клинок из мокрых ножен.

Франты, некоторые из которых не поняли, что произошло, растерялись, осадили коней. Тут из леса с двух сторон раздался арбалетный залп.

Лицо Кристиана напряглось, а воздух около него еле заметно вспыхнул радугой. Болты, направленные в него, осыпались наземь, не долетев до цели. Где-то впереди и сзади, да повсюду, куда доставал обычный слух, разнеслись вопли. С воем в грязь, что потекла бурным потоком между копыт и ног, стали падать со своих коней верховые щеголи.

Из-за пригорка со старыми елями, прямо из-под размашистых ветвей, вывалила разношерстная толпа из жителей Стоохса. Началось столпотворение. Доселе стройная кавалькада сопровождающих рассыпалась. Заржали лошади. Во вспышке молнии засверкали топоры дровосеков, протазаны городской стражи, дубины с гвоздями. Гулко засвистели палки тех, кто был вооружен хуже всех.

Одного щеголя, который истерично пытался сдернуть из-за седла меч, стащили с кобылы на землю и разбили ему голову.

К Кристиану уж было бросилась охрана, однако она застряла шагах в тридцати от него, пытаясь пробиться сквозь вопящих франтов, которые теперь стали помехой. Кто-то из них побежал в лес с северной стороны, бросив своих, но там их уже встретила следующая волна нападающих.

Филипп принял удар дубиной на щит, раскрылся и раскроил крестьянина от плеча до пояса. Тот завалился в грязь, уже смешанную с кровью.

К императору кинулся одетый в стеганку мужик. С широко раскрытыми глазами он завалился, хрипящий, когда сталь прорезала его грудь. Конн де Круа прокрутил окровавленный клинок в руке. Он подъехал ближе к своему юному господину, заслонив его громадой своего коня, в то время как с другой стороны встал граф Тастемара и еще несколько человек охраны.

Нападающие, обнаружив в сомкнутом ряду охраны Кристиана III, ринулись к тому, размахивая оружием. Император и был их целью, и не стоило сомневаться, что все свои жизни они положили на убийство завоевателя.

— За Стоохс! — с воплем прыгнул первый к обороняющемуся кругу.

— За Ямеса! — возопил второй. И тут же умер от острого клинка графа Тастемара.

— Сдохни, детище Граговское! — закричал еще один стоохсовец, пытаясь пробиться к императору через две закованных в доспехи фигуры и с десяток обычных воинов. Однако вдруг упал замертво. Упал, однако, без единой царапины — стоило только Кристиану гневно посмотреть на него. Упали таким образом еще несколько мужиков.

Конь Филиппа под ним закричал и припал на колено, когда по нему попали в суматохе топором. Спешившись в грязь, граф заслонился от нападающего щитом и тут же ответил быстрым ударом. Стоохсовский мужик безо всяких доспехов, по виду деревенщина, рухнул как подкошенный. Еще один подобрался к графу сзади, но получил удар гардой в лицо, которое промялось, как мокрая бумага.

— Нужно увести императора! — закричал Филипп, видя, как их начинают окружать и продавливать. — В безопасное место! Через лес!

— В лес! — поддакнул император, пища из-под капюшона. — Ведите меня в лес! Обойдем неприятеля! И к гвардии! Герцог! Герцог, идите за мной!

Нападавших было много. Сзади и спереди на выручку пробиралась через горы трупов подмога, бросив коней, бесполезных в этой свалке. Однако ее тут же окружали и убивали. Охрана Кристиана редела на глазах. Никто в сплошной завесе дождя ничего не понимал. Жив ли император? Или уже убили? Ливень скрыл число нападавших, но чуткие уши Филиппа, который нарочно отправил свою гвардию в авангард, чтобы спасти ее от возможного побоища, слышали сквозь дождь звон мечей даже на расстоянии мили отсюда. Бой завязался на протяжении всего этого отрезка тракта.

— Милорд! — крикнул Филипп герцогу, пытаясь дозваться до того, отделенного стеной нападающих. — Я отведу его величество!

Оставив герцога Круа, к которому подоспела подмога, когда его уже пытались стащить из седла, Филипп настойчиво взял поводья императорской кобылы. И повел ее в лес вместе с небольшим сопровождением. Навстречу им бросались волны местных вперемешку с гарнизоном Тороса, но часть их умирала, так и не добежав.

Кристиан глядел напряженно во тьму, глядел по-взрослому, и вокруг него замерцал едва видимый магический щит. Отбиваясь от стоохсовцев, граф с охраной забрались на пригорок, чтобы отъехать от места сражения, и скрылись в темном лесу с южной стороны.

Навстречу им выпрыгнул испуганный юнец с палицей, затаившийся в кустах, чтобы исподтишка ударить в убегающих. Но он тут же пал от вездесущего меча Филиппа. Императора продолжали уводить вглубь ельника.

Сначала звон стали, крики и треск копий заглушились ливнем, а вскоре и вовсе остались далеко позади. Охрана боялась молвить и слово, лишь следовала за прославленным Белым вороном, не сомневаясь в его действиях. Тьма и тишина окутали маленький отряд. Смыкались сверху ели, переплетаясь в верховье почти черными ветвями. Ноги проваливались по щиколотку в мокрый разросшийся мох.

Кристиан оборачивался назад и слышал, как тускнеют звуки битвы. Наконец, наступила тишина, прерываемая лишь треском еловых ветвей в ковре изо мха. По бокам выросли отвесные холмы — отряд пошел по узкой лощине.

— Разверни коня, Филипп, — приказал Кристиан. — Мы слишком отдалились от тракта.

Один из охранников огляделся и потянулся к факелу, чтобы зажечь его. Заблестел клинок. Первый охранник пал наземь, а рядом упала в объятия мха его голова. Второй и третий не успели даже вскрикнуть, как их постигла та же участь. Три обезглавленных трупа легли в лесу, пока меч свистел с невероятной скоростью и силой. Филипп стащил Кристиана с коня за ногу. У горла вздрогнувшего ребенка притаился клинок.

— Всякой хитрости я ждал, но не столь безумно прямого поступка. Зря ты это делаешь… — запищал Кристиан, трепыхаясь в стальных объятиях. — Зря. Одно мое желание…

— И ты бы меня уже убил, но не делаешь этого, хотя у тебя была возможность осуществить задуманное еще у Балготта! — отрезал холодно Филипп.

Лезвие скользнуло по горлу ребенка, и тот почувствовал, как ручеек теплой крови побежал по белоснежной кружевной рубахе, которая выглядывала из-за нагрудника и плаща.

— Зачем тебе Донт? — спросил граф.

— Филипп…

Ели над ними вдруг зашумели. Стволы у них затрещали, а корни вспучили земли, показываясь из-под мха то тут, то там. Клинок в пальцах Филиппа словно обрел свое сознание и попытался отодвинуться. Рука того поначалу дрогнула, поддавшись, но он преодолел слабость, покорил ее, и Кристиан, вспотев в объятиях графа, обмяк — Филипп был невосприимчив к магии.

Лес снова затих. Лишь колыхалась меж его сине-черных ветвей тьма. Теперь один лишь дождь стучал по двум фигурам в ночи, да глядели из-под еловых лап чертята. И гримы сверкали глазами-фонарями, стягиваясь на запахи смерти у тракта. Шли они бесшумно и медленно, ступая по валежнику.

Филипп, таким же твердым голосом, не испугавшись, ибо он уже зашел слишком далеко, пригрозил:

— Говори! Коль ты думаешь, что у меня не хватит духу перерезать тебе глотку, то ошибаешься.

— Ты безумен… Это безумие погубит тебя…

— Говори! — и холодное, мокрое лезвие коснулось щеки юнца. Ручей крови побежал по вспоротой щеке, на которой на всю жизнь останется шрам.

Кристиан вскрикнул, но, чувствуя, как хватка немного ослабла, чтобы дать ему сказать, выдавил себя:

— В Донте усыпальница…

— Что за усыпальница?

— Усыпальница моих братьев и сестер. Тех из них, кто не пожелал обрастать плотью и остался в пещерах возле шва… Там, где еще витает дух нашей Матери. Я не вру… Да ты ведь был там. На пороге усыпальницы. Но как ты там оказался? Следовал за тем несчастным, обращенным в обруга и забывшим, как снова принимать человеческий облик? Ведь неспроста тебя выделяют из мутной пелены бытия наши братья младшие, чувствуя на тебе отпечаток первородной Матери…

Филипп обратил внимание, как в темноте блеснули глаза грима-совы. Призрак перелетел с дерева на дерево в сторону тракта, но голова его была повернута к беседующим. Действительно, граф уже не раз замечал после восхождения из пещер, что неразумные гримы, которые бесцельно бродили по миру, будто видели его.

Значит, император сказал правду.

— Почему Донт тебе понадобился именно сейчас?

— Жители Стоохса проводят раскопки… Они добрались до пещер, Филипп. Их не смогут исследовать из-за концентрации неги, но это — потревоженная святыня. Как и для тебя святыня — семья.

Император стоял, дрожал, будто от холода, и говорил напряженно. Приставив к его горлу клинок, Филипп знал, что рискует своей жизнью, что его могут убить, но иначе он поступить был не в силах. Или сейчас, или никогда!

Лезвие снова прижалось к нежной шее.

— Зачем вам нужен Уильям?

— Я не знаю. Мне плевать на рыбачка с Малых Вардцев, — улыбнулся раздраженно Кристиан.

— Врешь.

— А много ли ты знаешь о тайнах своих братьев и сестер старейшинах? Сомневаюсь… Наша жизненная тропа тоже разделилась, Филипп. Кто-то отчаялся и ждет забвения, дремля в усыпальнице. Кто-то до сих пор путешествует, желая познать материю и управлять ей. Кто-то следит за миром и защищает спящих. Я делаю свое дело, а Гаар — свое.

Филипп вспомнил имя божества вампиров и посильнее сдавил мальчика в своих объятьях.

— Гаар? Уж не сказками ли ты меня потчуешь, обманщик?

— Нет… Нет… Пусти, больно…

Кристиан снова начал задыхаться. Корона его свалилась с головы и неслышно упала в мох. Граф ослабил хватку, понимая, что детское тело слишком хрупко. Глотнув спасительного воздуха, Кристиан продолжил:

— Мы долго здесь живем… Еще до того, как большая часть из нас в 101 году перешла Ноэль, мы уже обладали сотней имен и воплощений, в которых были великими героями и королями былого. Харинф, Пацель, о которых ты спрашивал — это воплощения моего брата Того-который-горюет. Но в мире он более известен под именем Гаара. Моей заботой было лишь предупредить его о выписанных для твоих гонцов бумаг, когда они были отправлены обнаружить Зостру. Сам… Сам подумай. Я правлю севером, и мне малоинтересны бесчисленные деяния моих братьев…

— Снова врешь. Тогда почему пропал Горрон де Донталь? Не дури мне голову, он тоже был подставлен твоими трудами.

— Он жив!

— Почему от него до сих пор нет вестей?

— Его задержали. Лишь задержали на юге. С его головы и волоса не упало. Мы к старейшим из вас относимся с почтением.

— Снова ты говоришь туманно! — обозлился Филипп. — Имена! Кто это сделал?

— Прафиал…

И Кристиан невольно хихикнул сквозь боль, когда понял, что его слова заставили графа напрячься.

Ливень стал стихать. С еловых ветвей закапала вода. Застрекотало в ночи множество киабу, будто с интересом наблюдающих за беседой. Прислушавшись к далекому звуку ожесточенной битвы, которая еще продолжалась на тракте, Филипп отчаянно соображал, как могли деяния велисиалов переплетаться с деяниями Праотцов.

— Как твое настоящее имя? — спросил он.

— Братья и сестры зовут меня, как Тот-кто-еще-любит-веселье. А среди людей… Что ж… Зальхтаарторн… Марриас… Ямес…

Филипп побледнел. Однако рука его не дрогнула и тут.

— Ты, верно, сейчас озадачен вопросом, почему я не убил тебя и других старейшин? — шепнул Кристиан, чувствуя напряжение клинка и его хозяина. — Так причина проста… Наша неприязнь к магам, желающим исчерпать магические озера в своих корыстных целях, — общая. Мы пришли из мира Хорр больше двух тысяч лет назад; и обиталище наше было прекрасно и напоминало живой волшебный океан, где ласковые воды Матери обнимали нас отовсюду, лишали страха, голода, холода. Пока Мать не излилась сюда, крича…

— Нега? Ты говоришь о ней, о магии?

— Да. Негой ее назвали шиверу. А магией — поздние народы. Но для нас это прежде всего — Мать. Поэтому мы не любим, когда и так истонченное тело Матери раздражают заклинаниями, срывающимися с человеческих губ. Они рвут ее и терзают, как псы, якобы зовя ее на языке детей, пока она не исчезнет, исполняя их молитвы. Раньше наша Мать была океаном; затем стала бурной рекой, разлившись по новому миру. А теперь она — только разбросанные озерца, между которыми мы бродим, прячась в телах, чтобы не уподобиться гримам.

Дождь промочил насквозь две фигуры посреди ельника. Император дрожал от холода, однако продолжал говорить, а его слова, мягкие и вкрадчивые, пытались проникнуть в сознание графа Тастемара.

— Филипп, — сказал он. — Ваше бессмертие, столь легко передаваемое с помощью знающих Хор'Аф демонологов, до сих пор при вас только благодаря мне. Я — та сила, что сдерживает южную экспансию. И лишь моими стараниями южане не идут на Север, а их жадность и златожорство еще не разорили святилища. И пока я лежал отравленным, ты ощутил гниль моих советников на себе. Как быстро они продались югу, да? Тебе невыгодно идти против меня. Я — твой союзник. Я — последний заслон перед тем, как твой замок сожгут южане, обступив его войском в сотни тысяч душ; как твою любимую дочь Йеву схватят и потащат к демонологам, которые, помаявшись, все-таки вырвут дар из ее тела; как Совет Старейшин падет перед натиском златожорцев. Отпусти меня, Филипп. Я и так сказал тебе много больше того, что узнавали охочие до знаний чародеи, потерявшие из-за этого свои жизни.

— Где сейчас Уильям? Где Горрон? — повелительно спросил Филипп, не ведясь на сладкие речи.

— Я не знаю, упрямец… Но они должны быть живы, иначе бы ты почувствовал отзвук их дара в твоем теле.

— Вы слишком хорошо сообщаетесь друг с другом, чтобы ты ничего не знал, — не поверил граф. — Ты не союзник мне, пока не отпустишь свои попытки обмануть меня, как обманываешь всех вокруг.

На уставшее лицо императора легла печать гнева.

— Убери клинок… Я вспыльчивый, но отходчивый, и пощажу тебя, дабы ты смог найти своего сына Уильяма. Да и не в твоей власти убить меня, ибо я пережил тысячи жизней, где меня топили, травили и били в спину, но в твоей власти, Филипп, сохранить жизнь хотя бы себе — ради сына и дочери. Не угрожай богу — это может обернуться скверно.

Филипп оборвал:

— Твои запугивания пусты для меня.

Кристиан расхохотался, понимая, отчего граф так уверен в собственной неприкосновенности, и затем восторженно заявил:

— Ах, Филипп! Право же, тебе бы стоило после посещения наших усыпальниц сообразить, в чем тут дело. Но будь по-твоему. Я милосерден и потому объясню. Ты, верно, думаешь, что ты в безопасности, потому что я не смогу после смерти этого юного тела переползти в тебя? Ох нет, ты глубоко заблуждаешься! Твоя невосприимчивость — это лишь последствия способностей твоего тела впитывать магию. Ты не отражаешь магию, безумец, а впитываешь ее! А потому мне ничего не будет стоить от лица прославленного Белого Ворона завершить начатое. Пусть я и сам не смогу пользоваться магией.

Филипп вздрогнул. Но не от угроз. У него в сознании вдруг мелькнула страшная догадка. А Кристиан продолжил:

— Удача улыбается тебе, сын Ройса, потому что из всех нас ты повстречал самого милосердного и веселого — меня! Сложись все иначе, я бы даже сделал тебя своим военачальником, ибо люди, даже талантливые, уж больно легко подвержены смерти. Но не надейся, что твои безумные выходки и дальше не будут стоить тебе жизни. Встреться ты с другими из нас, с теми, кто устал жить, кто стал апатичен к этой жизни и причудам материального тела… Стоило бы тебе только дерзнуть им — и тебя бы убили. Размазали, как муху, лишь бы не зудел и не мешал пребываниям в мечтах о смерти. Так что одумайся!

Клинок скользнул в ножны. Ребенок рухнул на хвойный ковер, хватаясь за горло. Откашлявшись, он поднялся и отряхнул плащ от налипших мокрых еловых иголок. Затем лукаво улыбнулся, поправил мокрые вихры и нашел взглядом корону, которая лежала тут же рядом, водрузил ее на себя. Неуклюже он вскарабкался на свою кобылу и стал вытирать рукавом кровавую рану на щеке.

— Поехали Филипп, назад, — пропищал Кристиан. — Поехали к побоищу, где уже должны были собраться наши младшие братья, не успевшие принять физическое тело. Они, бедняги, прокляты вечно и бездумно скитаться по миру, силясь найти Мать, которой уже нет.

На тракте войска Глеофа уже вовсю теснили неприятеля, который счел, что император мертв. Некоторые из стоохсовцев успели убежать в лес, и их теперь преследовали. Сюда уже медленно стекались отовсюду гримы, которые росли на глазах вдвое, а то и втрое, впитывая души погибших.

Граф вел кобылу Кристиана к глеофянам, которые остервенело искали императора среди тысяч трупов, выстилающих тропу. Герцога Круа было слышно громче всех; он, держа у груди перебитую кисть, неистово требовал отправить в лес поисковые отряды.

Наконец, Филиппа и Кристиана увидели.

— Слава императору! — закричали люди.

— Слава Кристиану Третьему!

— Ямес облагодетельствовал нашего императора!

— Он жив!

После того, как бои закончились на протяжении всего тракта, войско добралось до места стоянки. Там Филипп дождался, пока весь хвост вереницы подтянется до лагеря, и развернул свои подразделения.

Больше ему в Стоохсе делать было нечего. Теперь его путь лежал в лояльным его роду старейшинам, а после них — к Летэ фон де Форанциссу, чтобы раскрыть посредством Гейонеша перед главой совета все свои воспоминания: разговор с Кристианом у Балготта, затем в Аммовском лесу, результаты расследований Горрона в Ноэле и скрытые угрозы Мариэльд.