Элегиар.

2154 год, весна.

Момо сидел на портновском столе и вдевал нить в иглу. И качал ногой, отчего процесс шитья замедлялся.

А за окошком меж тем была весна. На скате крыши, которую мог видеть юноша, сидели бок о бок два щегла и пили из водоотводного желоба — ночью был сильный дождь. Момо замер и залюбовался парой птиц, прервав на мгновение свою работу. А где-то там же, думал он, среди лачуг его ждала Барбая. Его красавица с пухлыми, нежными губами и стройным станом. А он здесь шьет, как болван, чтобы снять эту чертову маговскую метку!

В дверь настойчиво постучали, и Момо от неожиданности вздрогнул. Он знал, кто явился к нему. Но все равно до последнего надеялся, что когда-нибудь этого стука не случится. Вздохнув, он отложил иглу и откинул на стол рубаху из праздничного красного хлопка — соседи-оборотни заказали ее ко дню Химейеса. Жаль, в этом году у Момо нет шанса отметить праздник пышно, как он хотел — с вином и жареным кроликом. А все из-за этого упыря, который сейчас стоял с другой стороны двери и настойчиво стучал.

Юлиан приходил раз в две-три недели, иногда реже, и забирал львиную долю из того, что заработал Момо, оставляя тому подачки на еду. Приходил уже почти с год.

Поначалу юноша думал, что быстро вернет 355 серебряных, которые насчитал ему этот вымогатель. Но оказалось, что честным трудом заработать их было много сложнее. Недели тянулись, обращаясь в месяца, и вот скоро уже снова лето, а Момо не вернул еще и четверть. Со временем его благоговейный страх перед вампиром, который больше не угрожал и не скалился, а говорил спокойно, стал иссякать. Будь Момо мудрее, он бы сообразил, что его стали больше опекать, нежели довлеть над ним, стали давать ему жизненные советы. Но он был еще ребенком и потому видел в этом вампире скорее докучающую угрозу, которую следовало перетерпеть, чтобы дальше зажить спокойно.

В одно время он думал и о побеге — скрываться ото всех, переселяясь в новый район, ему было не привыкать. Однако его пугала невидимая метка. А вдруг он не сможет убежать и демонологи обнаружат его по этой маговской метке?

— Да ну иду я, иду, — вздохнул он.

Помявшись с надеждой, что беда исчезнет сама по себе, он почесал шею и направился открывать дверь, распахнул прохудившуюся дверь. И тут же отшатнулся, когда мимо него прошел длинноногий Юлиан. Натянуто улыбнувшись, Момо наблюдал, как вампир сначала подозрительно осмотрел комнатушку, затем подошел к окну, перевесился через подоконник и всмотрелся куда-то вдаль.

— Ну здравствуй, — наконец, отошел от окна Юлиан. — Чего так мялся? Не хотел открывать?

— Ой, нет, да что вы, почтенный. Я всегда рад вам, как родной матушке!

Вспомнив, что мать мальчика была блудницей, Юлиан вздернул в иронии бровь, но смолчал.

— Ну что же, Момо, чем порадуешь меня сегодня?

— Да вот, шью…

— Много заработал за две недели?

— Нет, — мрачно ответил Момо, а про себя подумал «Жадный упырь». — Немного, пара серебряных. Но это уйдет на нитки, иголки, мел. А еще надо сатриарайской шерсти докупить на жилетку соседу. В лавке у…

— Давай что есть.

Попирая всю родню этого кровососа, Момо засеменил к сундуку, достал из его угла кошель, спрятанный под тряпьем, и только хотел открыть, но его уже забрал из рук Юлиан.

— А говорил, мало. Вот, шесть набралось уже, — сказал вампир. — Себе оставь два на еду и ткани, тебе хватит. Не смотри так, не сверкай глазами, Момо. Меньше потратишь на вино и пиво, но с голода не умрешь, благо, ты не исключительно плотояден, как другие оборотни. И что же ты, кстати, в чужом обличье-то ходишь, а?

Вздохнув, юноша вернул себе свой облик, став гораздо ниже ростом, и замялся с ноги на ногу, намекая всем видом, что этому упырю-вымогателю здесь не рады. Но тот продолжал стоять и осматриваться.

— А теперь слушай меня, Момо. Очень серьезно слушай! В «Толстом гусе» поговаривают, что в последнее время туда снова стал захаживать черноволосый северянин. Да не один, а в сопровождении некой юной прачки.

— Врут! — и Момо покраснел.

— Даже сама Барбая, которая поймала меня за локоть в таверне, приняв за некоего Галя, заглядывающего к ней в лачужку за городом день назад?

— Это случайно вышло. Вот клянусь вам. Я с того момента ни монетки не украл! Клянусь! Ну вы, — напряженно забегал глазами по полу Момо. — Вы же согласитесь… Она же симпатичная, почтенный Юлиан? А что вы ей сказали?

— В этот раз симпатичная, — улыбнулся тот, понимая, куда ведет мимик. — Но мы о чем с тобой договаривались? Или твое слово не стоит и бронзовичка?

— Стоит!

Конечно же, Юлиан понимал, что у него не выйдет навсегда запретить мимику менять облик, как нельзя и запретить орлу летать. Поэтому хоть он и закрывал глаза на мелкие похождения Момони, но нынешняя ситуация требовала полного отказа от его облика.

— То-то же. Так внемли мне, — сурово заявил он. — Я тебе строжайше наказываю: в ближайшее время ни в коем случае не используй мой облик! Это небезопасно в первую очередь для тебя.

— Почему? — удивился Момо, а потом одернул себя. — Я и так не использую, почтенный… Ну только ради Барбаи это все было затеяно. Но какие ножки у нее. Какие губки. Как алая розочка! — и пылкие его речи потухли под гневным взглядом. — Но больше ни-ни! Я вас понял…

Юлиан нахмурился. Он не стал рассказывать, что пять дней назад в Золотом городе повесили последних членов «Змеиного хвоста», казнь которых оттягивалась из-за их родовитости. Прошел почти год с тех пор, как их схватили. И все это время советник то кнутом, то пряником подготавливал королевство к тому, что многие его знатные семьи лишатся своих кормильцев и наследников.

И вот пять дней назад Илла Ралмантон, в своей не по погоде громоздкой мантии, сидел перед помостом у Висельного древа. Небо голубело над местом казни. Теплый ветерок трепал космы слепых, оскопленных или лишившихся конечностей узников, которые стояли плечом к плечу перед петлями. А Илла весело отстукивал тростью каждый хруст позвонков изменников от петли. Один повешенный — стук палкой, из-под второго выбили опору — еще стук…

На советника тогда устремились все проклятья мира сего, как на того, кто был, по мнению знати, голодным и злым псом, сторожащим у трона своего слепого хозяина. «Обезумевший старик. Даже смерть чурается брать этого урода к себе!» — переговаривались в толпе.

Первым знамением объявленной Илле войны стала смерть его майордома. Тот отправился в Мастеровой город, чтобы лично проконтролировать привоз дорогих тканей. Фаулирона нашли в проулке за ящиками с овощами, задушенным шелковым шнуром, который окунули в дерьмо. Вторым стал писарь Иллы — он погиб от удара ножом под ребро у лавки перьев.

Илла, безразличный к бедам прислуги, тогда не на шутку заволновался об Юлиане, потому что взгляды всех придворных сместились с советника, к которому нельзя было подобраться из-за охраны, на его веномансера, лишенного ее. «Не смей убегать от стражи, — скрипел старик зубами. — А коль ты решишь, что ты самый умный, то я посажу тебя в барак для дворовых и дам в руки метлу. Для твоей же безопасности, пустоголовый храбрец!»

Илла запретил делать и шагу от охраны, а саму охрану усилил. Впрочем, Юлиан снова ловко ускользнул от сопровождающих бегством через дворы, уверенный, что сможет себя защитить. А сможет ли это сделать Момо?

— Причина для тебя не важна, — ответил задумчиво Юлиан. — Но ты меня понял? Это вопрос жизни и смерти, Момо.

— Понял-понял.

— Как твои заказы, кстати? Нарабатываешь себе клиентов?

— Ну, да…

— А почему твое «да» такое неуверенное?

— А им все не так! — насупился Момо. — То шов скачет, то один рукав якобы короче другого. Да разве ж виноват я, почтенный Юлиан, что все они такие кривые, и руки у них разной длины?

— Ну-ка, посмотрим.

Юлиан подошел к красной, длинной рубахе на столе, взял ее в руки, растянул и поглядел, как она была неаккуратно перекошена в плечах. К тому же пуговицы пришиты на разном отдалении друг от друга. И манжета, еще не ношенная, начала отрываться, уж так небрежно прошлись по ней иглой.

— Хм, а тут ты, Момоня, уже, как я вижу, подстроился под какого-то косого в плечах мужика? Ай да молодец, растешь в мастерстве…

Впрочем, прозвучало это с явной ноткой издевательства, и Момо, который понял, что его упрекнули в неумении, встал рядом и тоже принялся рассматривать рубаху.

— Да ровные плечи, ровные! — с горящими ушами сказал он. — Вы, почтенный, просто не разбираетесь в портновском деле.

— Отчего же? Был у меня один знакомый портной.

— Но это же он портной, а не вы!

— Да, но я много дел имел с ним. Поначалу он, кстати, тоже был крайне небрежен: и в жизни, и в ремесле своем. Но, знаешь… Взялся он за ум в одно время, ведь был он мальчиком не глупым. И перекошенные его плечи у нарядов сравнялись, а шов стал строен, как юная девица.

И Юлиан с улыбкой посмотрел вниз, на лохматые космы юноши.

— Ну и что же он? — вскинул взгляд Момо.

— Открыл свою портновскую мастерскую, известную на весь… Кхм… Ноэль. Оно-то, знаешь, хорошие швецы всегда живут в тени, обшивая господ, и никто к ним не имеет интереса. И ни у одного мага даже в голове мысль не задержится, что добропорядочный портной, известный своей выверенной рукой и вкусом, может быть кем-то иным…

— Пффф…

Момо задумался, но впрочем, ненадолго, ибо мысль, которую пытался вложить в его полупустую голову Юлиан, тут же выпорхнула из нее и унеслась к тем щеглам на крыше. Все-таки пришла весна, и юношу сейчас заботила больше всего на свете Барбая и ее округлые прелести.

Понимая, что слова его так и остались висеть в воздухе, Юлиан вздохнул и быстрым шагом направился к двери.

— Ладно, работай, Момо. Отрабатывай свой долг передо мной. Кстати, насчет долга. Твоя невеста, — и он вымученно улыбнулся, вспомнив негодование отца беременной девушки. — Она родила дочь, обычную девочку. Ты в курсе? Знала бы она, что родила от мальчишки.

— Я не мальчик, а мужчина! — вспыхнул юноша.

— Что же ты, мужчина, не проведал ее, пусть даже и под чужим обликом? Забыл, бросил, Момо, воспользовавшись девушкой и состоянием ее отца.

— А они сами тогда предложили, почтенный!

— Не обманывай. Ладно, мне пора, и не забывай про то, что я тебе сказал. И убери бардак в комнате. Здесь невозможно находиться.

Момо, натянуто улыбнувшись, проводил Юлиана до выхода, откланялся и с облегчением хлопнул дверью. «Слава богам, этот упырь, видимо, куда-то спешил», — подумал он.

Затем бросил взгляд на выходной костюм, который приготовил еще днем. Ах, Барбая — эта чаровница с глазками цвета золота и милыми кудряшками, которые он так любил перебирать. А ведь они сговорились встретиться сегодня днем у дома торговца цветами, когда солнце будет высоко в небе. И встретиться в облике Юлиана, потому что в тот ясный день, когда она стирала на деревянном мостке у речки белье, он застеснялся подойти в своем облике, боясь отказа.

А раз Юлиан видел ее, значит, она уже ждет. Ждет обещанного подарка.

Помявшись, юноша достал из сундука холщовый мешочек. И вытащил оттуда неказистое колечко. Барбаюшка хоть и была прачкой, чьи руки загрубели от тяжкого труда, но украшения она любила.

Пыхтя от наказа упыря-вымогателя, он заходил по комнате. Учить он его вздумал, негодяй такой! Учить его, Момо! Вопрос жизни и смерти! Ишь ты! Да Момо выпутается из любой гадкой передряги. И найдет способ избавиться и от этого кровососа. Но сначала — Барбая и ее объятия! Ах, эти поцелуи вкуса меда, этот золоченый взгляд…

Момо воспарил в мечтах и тут же забыл о северянине и его предостережениях, ибо в нем кипела любовная болезнь, как кипит она только по юности. Облачившись в самый свой нарядный костюм: красные шаровары и черную рубаху, — он щегольнул перед самим собой, подпрыгнув. Затем в облике Юлиана, убедившись, что костюм сел как надо, он покинул комнатушку и зашагал навстречу любви!

Весна разливала тепло на все вокруг. По крайней мере так казалось Момо. Он шел, не чувствуя ни отвратного запаха проулков, ни сырости тесных лачуг. Он был опьянен, как юнец, познавший первые ростки любви в сердце, когда все прочее, даже сама смерть, кажутся так несущественны — и важна только Она.

Выйдя на широкую мостовую, юноша залюбовался голубым небом над головой и золотым, как глаза Барбаи, солнцем. На стене магазинчика, справа, качались розовые цветки олеандра, и он невольно подумал, что они так напоминают пухлые губки его ненаглядной.

Момо шел в своих алых шароварах и черной жилетке, и все встречные девушки улыбались красивому северянину, который смотрел вокруг с мечтательностью и жизнелюбием юнца, коим он и был на самом деле. Каждая думала, что этот полный любви, восхищения взгляд подарен только ей и ее красоте.

Юноша расталкивал густо текущую толпу, ибо вот-вот должен был случиться день Химейеса, божества оборотней — все устремились на рынок. И хотя праздник этот отмечался по большей части только в храмах оборотней ими же, но и обычный люд, склонный, по-элегиарскому, к праздности, любил по этому поводу пропустить стаканчик-другой хорошего вина дома. Химейес дарил мужскую силу и плодовитость, а оттого порой пред ним склоняли головы все, от человека до вампира, желая получить благословение одного из Праотцов.

В лотке среди фруктов Момо увидел красное, наливное яблочко и вдруг подумал, что Барбая с радостью съест его, кусая своими белоснежными зубками. Поковырявшись в пустых карманах, юноша достал несчастный один бронзовичок и уже собрался было позвать торговца, который как раз снимал корзину желтых, как лист по осени, груш с мула, но тут услышал за спиной шевеление.

— Илловское отродье! — кто-то крикнул сзади, укрытый капюшоном.

— Сдохни, паскуда! — зашипел второй.

А потом блеск кинжала, который успел заметить краем глаза Момо. И острая боль. Один незнакомец в сером плаще схватил его за шею, потянул на себя, пока другой быстрыми движениями вспарывал удар за ударом бок юноши, который был в облике Юлиана. Тот истошно закричал, чувствуя вспышки огня в теле, и задергался, пытаясь отбиться длинными, но слабыми руками.

Люд с криками разбежался в стороны. Где-то сбоку из проулка вынырнула длинная фигура. Завязалась борьба. И под вопли всех Момо почувствовал, как пальцы его, приложенные туда, где били ножом, в правый бок, залило ручьями крови. Мир перевернулся — и вот он уже лежал, дрожа от боли, на разбросанных яблоках, которые с глухим стуком упали из корзины на землю.

А потом кто-то подхватил его, и сквозь затухающую пелену юноша увидел склонившееся лицо Юлиана. Тот поднял его, как ребенка, на руки и понес в тень проулков. Сзади кричала толпа. Спешила стража. Перед глазами стояло голубое, весеннее небо, проносились крыши, балконы с вывешенным бельем, цветы, которые оплетали старые каменные, глиняные дома, готовые развалиться от одного земляного толчка…

Момо полуприкрыл глаза, ничего не понимая — все плыло вокруг него как в тумане и одновременно было невообразимо-резким. Он обмяк, чувствуя, как из ослабших пальцев выпало колечко, то самое, которое он уготовил Барбае, отказывая себе в вине и хорошей еде, чтобы купить его.

А потом трель щеглов у желоба… Старый, доходный дом. Скрип двери от налегшего плечом Юлиана… Тьма, полупрозрачная… Когда глаза все видят, но одновременно и слепы. До боли знакомая кровать, сорванная одежда, срезанные лоскуты шаровар, алых уже от крови, а не красителя.

Он его ругал — Момо это точно помнит. Губы его что-то зло шептали, бранили мимика самыми грязными на свете словами, называли влюбленным болваном, но глаза его были встревоженными.

Юноша смотрел сквозь все это, на глиняный потолок, угасая и возвращаясь к родному облику. Уже нескладный мальчик лежал на низком топчане. Травы. Кровь. Склонившееся полное лицо женщины. Где-то он ее уже видел.

Потом лихорадка. Бред. Там, на берегу реки, развешивала корзину с мокрыми, тяжелыми вещами Барбая. Улыбалась так, как светит солнце — тепло, по-доброму. И снова запах трав. Это луг так пахнет у воды? И тишина, полная тьма.

* * *

Он проснулся, когда его коснулся приятный холод. Момо приоткрыл глаза, перед которыми еще колыхался туман. А когда его взгляд прояснился, то он увидел перед собой лицо пожилой травницы — соседки. Эта дородная, с висячей складкой на шее женщина окунала тряпочку в глиняную мисочку с прохладной водой и прикладывала ее ко лбу больного. Руки у нее были шершавые, как щетка.

— А, проснулся, молодчик, — сказала она.

Во рту была неприятная сухость, и Момо попытался что-то спросить, но слова вязли у него в глотке. Травница все поняла и дала испить ему из старой кружки. В комнате стоял спертый запах из трав, пота и грязи. С осунувшегося лица юноши смахнули клок пакли.

— Вот же тебя пырнули так пырнули, — защебетала травница. — Но, дай то бог, Прафиал поберег тебя и отвел смерть.

— Что? Где? — шепнул Момо, ничего не понимая.

— Ты пей. И молчи больше! — еще больше затараторила женщина. — На твое счастье, молодчик, быстро тебя твой дядька донес сюда. И руки ж у него какие умелые, золотые — кровь быстро остановил. Это ж, поди-ка, было за два дня до оборотнецкого празднества. Те, как зверье, глотку драли всю ночь. А ты не слышал. Без сознания лежал, как убитый. Я-то думала, что все, так и отдашь Химейесу душу в его день, но выжил. И дядька-то твой оставил мазь из чаги. Дорогая она, ой дорогая, дитятко, ибо этот гриб у нас не растет, но дыры зарастать стали, как на глазах. Видать, дядьке-то ты нужен, раз расщедрился так.

— А вы…

— А меня он позвал, — ответила едва ли не скороговоркой травница. — Толковал мне, мол, поди-ка, спешит он. Все в окно глядел, волновался. Будто ищут его что ли. Я все думала, что он хам неотесанный, вон, пройдет мимо меня, бывало, в алых штанцах, как и у тебя были, и не поздоровается. И морду воротит. А в этот раз, видать, помощь ему нужна была. Серьезный такой был и заплатил хорошо. Не узнать…

И травница, которую звали Карцеллия, все болтала и болтала без умолку. А Момо молчал, пребывая в состоянии сильной слабости, когда даже голову повернуть — уже целое дело. Он вдруг вспомнил, что шел к Барбае, и дернулся. А кольцо, кольцо-то где? Выходит, что пока он здесь лежал, возлюбленная его так и не встретилась с ним?

— А дней, тетушка, дней… Сколько их прошло?

— Дней? Ай, запамятовала я уже. Ну дай сосчитаю. Прибежал твой дядька в средень, а теперь уже вторень. Поди ж, почти неделя.

— А девушка, красивая такая, сюда приходила?

— Лежи-ка, ишь, разошелся! Да, была какая-то прачка. Самая обычная девка: ни кожи, ни рожи, одни кривляния. Искала дядьку твоего, Галем его кликала. Наглая барышня! В мои-то годы таким бы мамка уже уши пообрывала.

Момо оскорбился, что его красавицу посчитали за обычную, но смолчал. И только шепнул, пересиливая слабость в теле:

— А что вы ей сказали?

— Что ушел он, сказал, что надолго. Что племянника его пырнули. Ну, пересказала все. А, и дядька ж твой просил передать, если не помрешь, что жди его нескоро и что… Что ж он там говорил, забыла уже. А-а-а… Что твой долг перед ним увеличится, он всему счет ведет.

Момо вздохнул. Он лежал под грубым одеялом, и мысли его занимала только милая Барбая. Не нападение, не пылающая боль в боку, не помощь Юлиана, — сердце его охватила любовная лихорадка, и он, еще по-детски наивный и не умудренный опытом, уже думал только о том, как бы вновь увидеться со своей возлюбленной.

Впрочем, все-таки некоторая доля признательности пусть и вспыхнула в сознании мимика, который привык жить за счет других, но тут же потухла из-за усталости. Момо прикрыл глаза под непрерывную болтовню травницы, которую было не остановить, и уснул с последней мыслью о том, что когда выздоровеет, то обязательно все объяснит Барбае.

Он так и не догадался, что Юлиан, не веря его обещаниям, пошел за ним и следовал в тени до самого прилавка с яблоками. И не будь рядом этого «вымогателя», Момо бы без препятствий закололи, как свинью, думая, что это сын советника. Так бы и закончилась его история, история мальчика, названного старой женщиной в честь козы.

Повзрослев, Момо будет часто обращаться воспоминаниями в эти годы и удивляться — как же эгоистична молодость, зацикленная исключительно на своих чувствах. Ведь тогда он даже не поблагодарит своего спасителя, уверенный, что вся вина лежит на его облике, но впоследствии будет искренне об этом сожалеть.