Офурт.

2153 год, зима.

«От Горрона до сих пор никаких вестей», — думал напряженно Филипп, когда подъезжал к небольшому городку Офуртгосу, над которым виднелся обветшалый замок графини. Прошло почти три года с момента отбытия герцога, но он так и не объявился. Почувствуют ли старейшины севера смерть своего товарища, если он погибнет далеко на юге? Этот вопрос волновал Белого Ворона уже не первый год. Никаких новостей не было и об Уильяме. Сгинул, пропал или, как выразился император Кристиан, «уже там, куда не дотягивается длань вашего совета».

Меж тем север в последнее время сотрясали бедствия. Сначала это был засушливый год, когда с неба за все лето не упало ни капли. Зной сжигал урожай, образовывая в земле трещины шириной с палец. А еще позже пришла напасть в виде жучка, который дожрал то, что не досталось солнцу. С гор тогда спустились тучи изголодавшихся гарпий. Давно не было на памяти Филиппа такого, чтобы твари залетали так далеко от своих гнезд на скалах и утаскивали людей прямо с полей. Поднимали в воздух несчастного убегающего человека и роняли его с большой высоты. Так вороны разбивают орехи, скидывая их с деревьев.

Ощущение голода нависло даже над Брасо-Дэнто, у подножья которого лежали пышные нивы и богатые сады.

Помимо засухи, голода и нашествия демонов на север пришла напасть и в виде войны. Глеофская империя прекратила попытки захвата ближайших соседей и обратила свой взор на дальний Стоохс. По весне, как и было обговорено, через Вороньи земли прошли десятки тысяч воинов. Из докладов своих соглядатаев граф знал, что Стоохс, и так голодный и нищий, утопили в крови, чтобы получить один-единственный Донт.

Правда, сначала юному императору придется закрепить за собой Аелод и, возможно, Торос. И даже когда жертвой тысячи жизней демон получит свое и подступится к маленькому донтовскому замку, некогда принадлежащему Горрону де Донталю, у него на севере останутся неприятельский город-цитадель Габброс, а на востоке — прочие земли обозленного Стоохса. Императору Кристиану придется или пытаться идти на мирные переговоры, или нести огромные потери, чтобы удержать несчастный клочок земли на краю мира.

Там, в землях герцога Донталя, примыкающих к горам, было что-то ценное. Что-то, ради чего демон дал клятву не трогать вороньи земли и самого графа. Что-то, ради чего он бросил все силы на дальний север, оставив неприкрытым тыл для Юга, который в любой момент может переправить войска через Черную Найгу и пойти на город-столицу Глеофию почти без препятствий. Но что это было?

Бревенчатый забор вырастал, пока гвардейский отряд Филиппа не въехал в распахнутые ворота города. Зима в этом году выдалась малоснежной, и лошади месили грязь. По городу ходил нищий люд. Не все пережили большой голод, а кто пережил, тот походил скорее на скелет, обернутый в тряпье, нежели на человека.

Дорога вела вверх. Кони поднимались и тащили уже опустевшую телегу с фуражом. Следом за ней волочилась повозка покраше — с дорогими тканями, завезенными с юга: арзамас, зунгруновский шелк. Это был подарок Йеве, любимой дочери, чтобы хоть немного скрасить ее офуртские мрачные наряды.

За дозорной башней, укрытой частоколом, тропа виляла резко влево, к еще одним воротам, уже металлическим. Листы железа частично отслоились, заржавели, а створки стража открывала со скрипом. Надо будет приказать смазать петли, запомнил Филипп.

Отряд въехал в крохотный замок. Граф с недовольством осмотрелся. Отовсюду пахло сыростью. Сено на сеновале запрело, покосившиеся стены амбара кое-как отремонтировали, но при следующей снежной зиме они снова обвалятся; дороги не были расчищены, а к той части двора, которую Филипп приказал замостить брусчаткой, еще даже не приступили. Пришлось проверять палкой глубину луж, чтобы повозка с тканями не глотнула грязи по борта.

Лука Мальгерб, этот рыжеволосый детина, в котором живо угадывался сэр Рэй в свои молодые годы, выехал вперед.

— Прибыл граф Филипп фон де Тастемара, хозяин Солрага. Позаботьтесь о лошадях и приготовьте нам стол! — басом приказал Лука.

Он, едва отсчитав три десятилетия, уже гордо нес звание капитана гвардии, назначенное ему Белым вороном по весне. Нес он его с высокомерием, вздернув массивный подбородок, прищурив карие глаза — не было в облике Луки ни простодушия его отца, ни его обаятельной улыбки. Зато была слепая преданность господину и знание своего дела — большего и не требовалось.

Коней увели в денники, где обтерли соломой и накормили. Обозы солры стали разбирать без приказа — все знали, что граф задержится здесь почти до самой весны.

Филипп огляделся, ожидая увидеть на пороге любимую дочь. Но той все не было. Где же его маленькая Йева? Граф бросил взгляд назад, на повозку с тканями, которые он купил для нее.

Из-за угла амбара высунулся Бавар, в меховой, плешивой шапке и тулупе, смятенно покачал головой и уже собрался было нырнуть под навес замковой двери, но его подозвал Филипп.

— Подойди-ка сюда.

— Да, хозяин, — испуганно согнул в поклоне спину управитель замка. — Вы звали?

— Ну-ка расскажи мне, как прошел год?

— Хорошо… То бишь не так плохо.

— Много ли было выручено проездного налога и тальи в этом году?

— Чуть больше девяти тысяч, хозяин.

— Всего-навсего? Графиня, что ли, не объезжала Офурт?

— Нет, — голос Бавара задрожал. Тот чуял, что надвигается гроза. — Госпожа наша весь год провела в Офуртгосе. Покидала опочивальню, только чтоб спуститься в зал. Да в лесах гуляла.

— Отчего же она не покидала замок? Ладно, я сам узнаю. Подготовь для меня пока одного человека.

Филипп непонимающе качнул головой и, не дожидаясь ответа, энергичным шагом пошел к закрытым дверям. Почему дочь до сих пор его не встретила, как полагается встречать отца?

Бавар же, втянув голову в плечи, трусливо засеменил в сторону крохотной тюрьмы, где в комнатушке сидели три смертника. «Спрячусь там. И хозяину одного подготовлю, обмою, и сам поем. Разве ж это не причина?» — думал Бавар.

Прочая прислуга тоже очень живо разбежалась и попряталась кто куда, чуя приближение бури.

Меж тем натужно скрипнула осевшая на петлях дверь. Филипп шагнул в полутьму зала без окон. Трещал камин, поедая бревно. Пустые столы вместе со стульями сдвинули к стенам, укрытым гобеленами.

Перед камином в кресле, спиной к графу, сидела Йева, вцепившись пальцами в подлокотники.

Филипп уронил взгляд и увидел у ее ног мальчика, возрастом с год или чуть старше. Одетый в шерстяные штанишки и красивую жилеточку, обшитую золотыми нитями, в шапочку с воронами, из-под которой выбивались черные кудри, он играл на цветастом коврике в отблесках пламени. В руках у него была деревянная лошадка, которой он скакал по подолу платья графини. И весело хохотал.

— Здравствуйте, отец.

Йева натянуто улыбнулась. В глазах ее витал страх. Графиня медленно поднялась из кресла, заботливо вытащила подол платья из пальчиков ребенка, на что он стал возмущаться и пыхтеть, и подошла к Филиппу. Тот не отводил взгляда с дитя, которое пахло человеком.

— Йева… Что это? — голос Филиппа прозвучал глухо.

Графиня вздрогнула, но, сделав усилие, протянула руки к задеревеневшему отцу и обняла его. И показалось ей, будто обняла она ледяную статую.

— Я задал тебе вопрос, Йева.

— Это Ройс.

Женщина подняла голову и глянула снизу вверх, в глаза отцу. Однако Филипп смотрел через плечо дочери, не обращая на нее внимания. Смотрел он на ребенка, который, наигравшись с лошадкой, засмеялся и, качаясь, пошел в сапожках к ним. Шел ребенок медленно, что-то болтал самому себе и тянул ручки.

— Почему это здесь?

— Я спасла его, отец, от смерти, когда на его родителей…

— Почему он здесь? — грозно повторил Филипп, перебив.

В дверь замка вошел глуховатый и трясущийся от старости слуга Роллан, слуга Горрона де Донталя. Увидев лютый взгляд графа из-за плеча и ребенка, беззаботно бредущего к матери, он испуганно икнул. Слуга развернулся и очень быстро исчез, потерялся в пристройке для смертников, где уже засел бледный Бавар, водящий ушами. Тот, не переставая, шептал: «Ой, что будет, что будет…»

— Отец, ему нужна была помощь. Семья Ройса умерла, — язык женщины заплетался, когда она видела, как холод в синих глазах Филиппа нарастал.

— Избавься от него, Йева.

Графиня задрожала, помолчала, но потом взяла себя в руки и качнула головой.

— Он останется…

— Это человек.

— Уильям тоже был человеком, — шепнула она.

— То другое, Йева. То была вынужденная ситуация. А это человеческое дитя, срок жизни которому — от силы четыре десятилетия.

— Но это все равно дитя, отец!

— Сколько их умирает при родах? Скольких забирают болезни, звери, голод и холод? Отдай его на попечение какой-нибудь семье. Но не смей связываться с ним!

Ребенок дошел до своей матери, ухватился за ее юбку, шатаясь, и с невинной улыбкой в восемь зубов посмотрел на гостя. Тот гневно взглянул вниз. Йева, заметив, как в голубых глазах ее отца полыхнула ярость, вздрогнула и подхватила ребенка на руки. Пока Ройс играл с ее бронзовыми локонами, она сделала шаг назад.

— Отец, — сказала она, чувствуя, как сел от страха ее голос. — Он останется в замке.

— Если ты считаешь, дочь моя, что можешь распоряжаться здесь, то в таком случае ты отправишься в Брасо-Дэнто, — отрезал Филипп. — А сюда я пришлю наместника.

— Вы забываете, что я — графиня Офурта и наследница рода Артерус! — воспротивилась несмело Йева, но голос ее меж тем стал крепнуть. — Поэтому я останусь здесь. И Ройс останется здесь. И никому я его не собираюсь отдавать. Хотите вы того или нет…

Щеки графини побледнели, а сама она затряслась и снова отступала, пока отец медленно следовал за ней.

— Йева, я не намерен шутить с тобой. Отдай его мне, — Филипп протянул руку к улыбающемуся младенцу с восемью зубами. — Я сам с ним разберусь, если у тебя не хватает на это сил.

— Нет.

— Отдай! Ты забыла, к чему приводят подкидыши? — Филипп повысил голос. — Ты хочешь кончить, как Саббас, уступив бессмертие обычному сироте⁈ Потеряв себя для близких⁈

— Отец, уберите руку!

— Йева!

— Не смейте даже касаться его! — вскричала Йева, пугаясь озлобленного вида отца. — Это мой ребенок! Вы сами прожили долгую жизнь. У вас был сын Теодд, и вы носили на руках внуков, но лишили меня всего этого, забрали возможность завести семью!

— Я забрал? Я забрал⁈ Я дал тебе взамен все, что мог! Вечную жизнь! Офурт с замком! Войска! Я отвадил врагов от границ, чтобы ты могла спать спокойно!

— Мне противен… ваш Офурт… — графиню трясло. — Я его ненавижу всей душой… Мне не нужно ваше бессмертие… Оно нужно вам, а не мне! Вы ради своей прихоти отдали мне дар Райгара!

— Твой разум помутился. Отдай мне ребенка! Или я сам вырву его и размозжу об стену на твоих глазах!

Испугавшись глухого рыка графа, Ройс громко расплакался и вцепился матери в волосы. Где-то во дворе, прячась по закоулкам, побелели прислуга и гвардейцы. Никто и никогда ранее не слышал, чтобы граф Тастемара срывался на крик.

Филипп попытался силой вырвать ребенка из рук Йевы, но та, будто безумная, не давалась, прикрывала его плащом, изворачивалась и стонала. Пока, наконец, сама того не осознавая, не замахнулась рукой. На щеке графа отпечатался удар от пощечины.

— Только пальцем коснитесь его. И я тотчас отправлю в Йефасу завещание! Клянусь! Клянусь на крови!

Филипп замер. Он сначала ухватился за щеку и побледнел, вперившись неверящим взглядом в дочь, которая смела угрожать ему. Затем злость разлилась на его лице краснотой, заходили на его челюсти желваки. Йева, не выдержав, отвернулась, разрыдалась еще пуще, прижала к себе дрожащего от страха Ройса и уперлась спиной в гобелен на стене — дальше отступать было некуда.

Граф резко развернулся и вышел из зала наружу. Дверь, которой он хлопнул со зла, разлетелась на щепки. Каменная кладка у входной арки сотряслась, как, казалось, задрожал и весь замок.

Вопил Ройс, рыдала Йева. Она гладила ребенка по лбу, целовала его в нос-картошку и тут же заливала его макушку слезами.

— Я люблю вас, папа, — шептала она, дрожа всем телом. — Люблю всем сердцем, как родного, хоть вы мне и не родны. Я знаю, я у вас одна осталась… Простите, но я не могу… Не могу поступить иначе.

Меж тем Филипп сам вывел из денника своего коня, сам взнуздал, оседлал и вскочил на него. Конь под ним хрипел, бил копытом и боялся хозяина. Перепуганная от криков господина гвардия тоже выводила своих лошадей, безо всякого приказа. Все опускали глаза и тряслись. В обоз спешно укладывали зерно. Замковые слуги продолжали прятаться в амбарах и на сеновале. Из щелей двери пристройки выглядывали Роллон и Бавар, толкая друг друга.

Роллан ткнул соседа в бок и что-то промычал, не имея возможности говорить.

— Нет, — был ответ Бавара. — Он не убил его.

Филипп послал коня рысью к воротам. В полной, зловещей тишине спешно взбирались в седло и гвардейцы. Они растянулись вереницей и догоняли уже покидающего Офуртгос графа. Йева глядела из-за порога, прижимала к себе дитя и плакала. Она чувствовала, что только что предала отца в его глазах.