Элегиар.

2153 год, осень.

Стражник на Западных воротах снял ненадолго шапель, подшлемник и подставил свою вспотевшую лысину солнцу. В Элегиаре уже воцарилась осень, но воздух был еще порой то по-летнему удушлив, то по-осеннему свеж и приятен.

Нахлобучив шлем обратно, дабы не влетело от Воймилия, который делает обход раз в два часа и контролирует смену караула, Меральд снова прижал протазан древком к животу.

Мимо Меральда и его напарника тянулись бесконечной вереницей, как гусеницы, подводы с урожаем. Кто-то уже возвращался с рынка. Стражник зевнул, продолжая сквозь полуприкрытые веки глядеть на черные повязки на рукавах или шляпах горожан. Да что ж такое, думал он, уже 16-й день миросета, а солнце печет так нещадно, будто на дворе середина лета!

В стороне промелькнула фигура с пустыми руками, без корзин и мешков, и Меральд силой заставил себя перестать зевать.

— Эй ты! Кто таков? — зычно спросил он.

Незнакомец замер как вкопанный, отчего сзади идущий мул боднул его головой и заревел.

— Я? Человек! Свободный!

— Я вижу, что человек, у тебя на лбу это написано! Кто таков и почему покидаешь город в дневное время?

Особых причин приставать к какому-то горожанину у Меральда не было. Но вот не понравилась ему эта веснушчатая, приторно-смазливая морда, а значит, надо спросить.

— К реке надо, — последовал неуверенный ответ.

— Зачем?

«Точно про метку магическую знает, неспроста ко мне пристает, — подумал встревоженно Момо. — Дрянь! Так и знал, не надо было покидать город! Болван… Болван…»

— В прачечную иду… — ответил он.

— В прачечную? А чем городские не устроили? А?

— Дороже…

— А почему без вещей?

— Так это… Забирать иду…

— Ну ладно. Иди уже. Но коль что нарушишь, то знай, я слежу за тобой! Я все вижу!

И Меральд, чувствуя, что только что исполнил часть своего долга блюстителя порядка, облокотился об обитые металлом ворота и растворился мыслями в грезах, как будет праздновать надбавку к жалованью. Он уже скопил себе достаточно монет, чтобы упасть в нежные объятья суккубки в борделе на Баришх-колодцах.

Ну а Момо на ватных ногах, гадая, связан ли этот стражник с демонологами, которые, со слов почтенного Юлиана, поставили ему метку, пошел дальше.

Тракт вел его вдоль лачуг, укрытых до крыши толстым слоем пыли. Гремя колесами, туда и обратно ехали крестьянские подводы. У сада, подле которого стояли прилавки с инжиром, грецкими орехами, зерном и персиками, Момо замедлил шаг. Он решил, что неплохо было бы поесть, и, поравнявшись с одним из прилавков, выхватил из корзины три плода инжира, пока торговец болтал с соседом. Кто-то закричал ему вслед. Но юноша уже исчез на проселочной дороге. Никто не будет гнаться за ним из-за трех фиговых плодов. Воруй понемногу — и проживешь долго!

Когда Момо уже доедал третий финик, который украл привычным и неосознанным для себя жестом, в голове у него вдруг вспыхнуло предупреждение почтенного Юлиана о воровстве. И он, подавившись, тут же выплюнул остатки фиги на землю. О боги, накажут ли его за украденный инжир? Некоторое время он еще с ужасом смотрел на пережеванные остатки фрукта в пыли с мыслью, уж не вернуть ли их на прилавок, пусть и в таком состоянии?

А потом ринулся прочь, оглядываясь и будто сбегая от наказания. Хотя он вскоре и подуспокоился, но все равно еще до самого вечера вздрагивал от любого шума в кустах, ожидая выпрыгивающих оттуда демонологов.

Так Момо и шел, взбивая старыми башмаками пыль и тревожно размышляя, чем грозит ему кража инжира, пока вдали за холмом наконец-то не заискрила великая река Химей, вскормившая своими водами все северные Элейские провинции. Текла она медленно, размеренно, и у ее берега россыпью лежали деревни с портами, склады и вдающиеся в реку причалы, на которых сидели рыбаки.

Момо стал спускаться по пригорку.

Солнце ярко лучило, отражаясь в реке. Над головой голубело небо. Было очень жарко, но иногда налетал по-осеннему свежий ветер и остужал разгоряченное тело.

От бедных домов, стоящих у воды, вереницей шли туда и обратно прачки, таща тяжелые комы одежды. Момо скользнул по их силуэтам в мокрых от работы платьев и сладострастно вздохнул, ибо у него наступила та пора, когда всякий признак женщины: обнаженные руки, голые ступни, улыбка, мягкий силуэт, — вызывали в нем непреодолимое желание коснуться ее.

Он остановился у оплетенной плющом лачуги. Отсюда открывался вид на луг и многочисленные причалы. Крыша у лачуги уже обвалилась, а стена опрокинулась, обнажая фундамент саманного дома. Замерев, Момо некоторое время предавался воспоминаниям: как водил козочек к реке; как варил под этой крышей на огне похлебку из того, что найдется; как играл с соседским парнишкой Кроули, прозванным за высокую копну волос Сойкой. Вспомнил, как дурачился, являясь Сойке то мальчиком, то девочкой, и пугая его.

Затем, чувствуя острую необходимость, он нырнул за стену. Там он сгреб зеленый холмик, густо поросший травой, и копал, копал, копал, впиваясь пальцами в землю, пока на свет не показалась маленькая деревянная лошадка. Покрутив ее в руках, Момо посмотрел на облупленные краски: желтые, коричневые, алые. Потрогал отломанную ножку.

— А не утонул бы… — буркнул Момо задумчиво. — Что тогда? До чего же глупый Ягусь… Мне из-за тебя демонологи покоя не дают!

И он теперь начал закапывать лошадку, пока, наконец, холм снова не вырос до нужной высоты. После сделанного юноша побрел по улочке. Прошел стайку кудахчащих кур, потом пару покосившихся лачуг, не пригожих даже для свинарника. Деревня опустела. Времена нынче темные пошли, опасные, и люди порой пропадали целыми семьями.

На самом краю деревни, под рожковым деревом, уже сбросившим свои коричневые стручки, стояла хибара. Момо опасливо оглянулся и принялся ждать. Ждал долго. Успел и отпинать пни, и побить палкой упругие ветви самшита, и прицельно поплевать в точку, и полюбоваться стайкой прачек у воды, чувствуя от этого все нарастающее томление в теле.

Наконец, когда солнце обошло небо, он увидел длинного неуклюжего паренька. Тот, насвистывая мелодию, подошел к дому, около которого стоял мимик.

— Сойка! — позвал Момо.

Сойка вгляделся в незнакомца, напрягся, готовый дать деру, ибо он поначалу решил, что это к нему заявились от шайки Южных ворот, которой он задолжал. Так он и стоял, вытянутый стрелой и отставивший уже в сторону ногу, пока Момо не повторил.

— Кроулий, да это же я. — И он добавил шепотом: — Момо.

— Аааа…

И, облегченно выдохнув, Сойка пожал руку мальчишке, с которым по детству сбился в банду.

— Давно тебя не было. Я уж думал, помер. Вон, у Овощного дневного рынка давеча трупоеды несколько семей сожрали. — И Сойка важно вскинул брови, намекая, что все новости Элегиара ему подвластны.

— Это не у нас, а на Баришх-колодцах. Я насчет другого. Ты говорил, что магию знаешь. Помнишь?

— А что? И почему ты шепотом говоришь? — и Сойка снова напрягся.

— Надо так! Так ты клеймами ведаешь?

— Рабскими?

— Да.

— Ах, это. Ну типа ведаю… — Сойка успокоился и вздернул нос. — Да я в клеймении все знаю, все умею. Старик Арбаль меня всему научил, а он был помощником самого архимага! Клеймение первого порядка, второго… Красноколевое клеймение. А еще завистливые следы на лице, приносящие удачу метки и многое другое… Я — знаток в этом, имею первый чин клеймовщика! А чего тебе?

Лицо Момо тут же засияло из-за надежды, родившейся в его душе, и он потянул Сойку за рукав, чтобы отвести с улочки. Когда они скрылись за кустами самшита, он показал на себя.

— Посмотри-ка, стоит ли на мне метка?

Сойка сразу же уставился на лицо Момо, на его нос картошкой, но, ничего не увидев, непонимающе развел руками и тут же выпалил.

— Метка? Нет. На щеке ж пусто.

— Так не на щеку же поставили. Я везде оглядел, но не нашел.

Почесав высокую каштановую шевелюру, которая напоминала хохолок птицы, Сойка протянул:

— Ну, так это… Раздевайся. Только это, настоящим обратись. Авось там спрятана…

И он, напуская важный вид, оглядел неказистого мальчонку с ног до головы, даже поковырялся по-деловому в его немытых каштановых космах, что завивались барашками. Пока было светло, они рассмотрели ступни, растянули пальцы, выскоблив между ними грязь, — вдруг метка там спрятана. Уши, и так оттопыренные, оттопырили еще больше. Даже в рот заглянули под язык. И Сойка, пока Момо жалостливо рассказывал ему про этого кровососа, который чуть было не убил его, хмыкал, но ничего так и не нашел.

— Слушай. Ну нет ничего. Когда клеймовщики тычут разными клеймами, они ж обязательно остаются на теле. У людей — типа круг. У кровососов — треугольник. У оборотней — палка, у змеев — молния, у дэвов — две палки. Иначе никак!

Сойка не знал, что заклинание пропечатывания было единым для всех рас, а вот разные символы были лишь оговоренным правилом и получались уже в конце, когда маг пальцем заканчивал захват души и прижигал ее к щеке, выводя нужный знак.

Но Момо на это качнул головой.

— Есть клеймо. Он мне все про меня рассказал.

— Может, он типа следил за тобой?

— Нет. Он говорил даже… Даже то, что никто не видел. Помнишь про Ягуся? Вот он все знал! Что же это, если не клеймо? Ведь при клеймении можно все узнать о рабе?

— Да, тростенрукское клеймение облегчает проникновение магии, потому и клеймят, — ляпнул первое, что пришло ему в голову, Сойка, а затем вдруг едва не вскрикнул. — Тогда я знаю, в чем дело! Ты же мимик!

— Ну…

— Вот, значит, и клеймо у тебя свое!

— Свое?

— Да, невидимое!

— Вот дрянь!

Момо от такой новости даже ахнул. А затем приуныл. И как он сам не догадался до такой очевидности? И главное, что теперь делать?

— А снять можешь? — спросил он.

Сойка задумался. Маготворству он, конечно, никогда не учился. Сойка занимался скорее облапошиванием местного населения всякими надуманными прибаутками, которые он выдавал за заклинания. Поэтому хоть ему и хотелось содрать с Момо лишний сребреник за попытку снятия клейма, но он побоялся связываться с вампирами-господами — опасные это были существа. Одни слухи об Илле Ралмантоне чего стоили. Так что на просьбу он лишь качнул головой и развел руками, мол, разбирайся ты, Момо, с этим всем сам. На этом его дружеская помощь закончилась.

— Прости, друг, — якобы сочувственно сказал он. — Разряд у меня мал. Я знаток пока только в тростенопорутском клеймении, да в клеймении на удачу, а еще метки на золото и снятие порчи. А вот мимиковское клеймение мне, увы, типа недоступно пока!

Момо загрустил. Натянув шаровары на тощие бедра, он затянул узлы шнура, но так, чтобы можно было обратиться в кого-нибудь шире костью.

— И что мне теперь делать? — зло вырвалось у него. — Долг, что ли, возвращать?

— Верни. Много там?

— 355 сребряных.

— Ого!

Сойка даже присвистнул.

— Знаешь, с этими кровососами шутки плохи, — важно посоветовал он. — Особенно с Парчовым скелетом. Я слышал, ему каждую ночь приносят из города по три крестьянских младенца. Он пьет их кровь и купается в ней. Типа для здоровья. С оборотнями и то проще договориться. Те хотя бы трупы жрут, а эти, когда оголодают, хуже некуда… — и Сойка втянул голову в плечи. — Я вон в то полнолуние шел по улице. Слышу, стонут в кустах. Думал, девку полюбовно обнимают. Глянул, а там девку-то типа обнимают, да только почти мертвую. И кровь с нее тянут. Упырь-то на меня как обернулся, как зыркнул глазами, как зверь, из-под капюшона.

— И что произошло дальше?

— Я бы его убил. Да они же не по одному ходят. Сам понимаешь. Вот и отошел, чтоб мужиков привести. Вернулись, а девка-то Агнессией оказалась, нашей прачкой, а упыря нет — свалил! Сожрал девку и свалил, спрятанный под капюшоном.

— И собак теперь нигде не видно… Давно, помню, бегали, гавкали, — вспомнилось вдруг Момо.

— Вот! А собак давно уже сожрали — нет их! Даже в хлевы залезают, чтоб кровь со скотины сцедить. А теперь и за нас принялись. С трактов тырят! Но я к чему это. Если тот упырь тебе едва глотку не вспорол, то не шути с ним. Им грохнуть нас — раз плюнуть. Тем паче он прислужник Парчового скелета. Отдай ему лучше деньги. И ко мне приходи. Дела делать будем! — и Сойка потер деловито ладони.

Момо ненадолго отвел взор с прачек у реки, которые отжимали белье и растягивали его на веревках, качающихся под порывами ветра.

— Нельзя мне дела. Никакие! — сказал он озлобленно. — Пригрозили!

— Так не сейчас. Позже. Как деньги отдашь. Ты также у «Толстого гуся» живешь?

И два мальчишки, выросших на одной улочке и воспитанных в одной шайке, еще немного поговорили о том, что плотоядные демоны стали вести себя агрессивно, и расстались. Сойка, завидев знакомого, которому должен был денег, исчез в саду. А Момо стал спускаться по лугу вниз, к реке. Он прошел насквозь заросшую рожковым деревом рощицу. А когда услышал всплеск воды и смехи прачек, то спрятался в самшитовые кусты, скрывшие его в своей зелени.

Момо глядел на скачущих на мелководье девушек, брызги воды из-под которых искрили в закатных лучах солнца. Взор его остановился на самой юной из них, которую другие прачки назвали Барбайей. Затаив дыхание и чувствуя, как сердце его отчаянно заколотилось, Момо следил за ней, подмечая под тканью платья движения ее упругих бедер и налитых грудей. И вздыхал. Пора было уже возвращаться в город, чтобы успеть дотемна, ибо не хотелось ночью встретиться на тракте с каким-нибудь голодным вампиром. Однако Момо продолжал стоять как вкопанный.

Наконец, не выдержав томления, он рассудил, что обворовывать никого не собирается — и обернулся Юлианом. Натянув сладенькую улыбку, он как можно увереннее шагнул из-за кустов к стайке прачек. Подойдя ближе, Момо громко сказал:

— Да осветит солнце ваш путь, девушки! Мне сказали подойти к самой красивой из вас, чтобы обговорить… цены за стирку. Вот, я вижу, самая красивая! — и он глянул на стройную, как вереск, Барбайю, нагло улыбнулся и ткнул в нее беспардонно пальцем. — Мне срочно надо с тобой поговорить, красавица!

— Иди к старухе Борде в прачечную, там и говори. Мы ценами не ведаем! — обрубила грубо Барбая и уперла руки в боки.

Момо даже растерялся от такого ответа. А потом его тут же охватил азарт, и он подошел ближе, попытался ухватить Барбайю за руку, чтобы увлечь за собой. И улыбку натянул, как умел, — самую наглую. Но тут ему по лицу хлестнула тряпка. Хлестнула больно, отчего щека тут же зажглась огнем, и Момо отшатнулся назад.

— Шлюху ищи в городе! Ишь, умный тут нашелся!

И Барбайя, оперев на бедро таз с вещами, высокомерно перекинула косу через плечо. Она хмыкнула и стала взбираться по пригорку к невысоким зданиям прачечной.

Меж тем стайка прачек, собирая рифленые стиральные доски, уже хихикала над недотепой Момо, но хихикала беззлобно; уж очень приглянулся многим облик северянина.

— Барбаюшка не из таких, — рассмеялась одна, снимая нательные рубахи с веревок.

— К ней даже торговец цветами из соседней деревни сватался. А она отшила его! — подхватила вторая.

— Колючая она у нас, — подытожила третья.

Но Момо их не слушал, а бежал уже вслед за девушкой, пока та не поднялась на холм по протоптанной в траве дорожке. Он настиг ее, обошел справа, залюбовавшись гордым профилем.

— А меня… Меня Галь зовут!

— Мне все равно, как кличут незнакомца, который прямо сейчас уйдет… — ответила норовито прачка и вздернула нос, отвернулась в противоположную сторону.

— А если не уйдет?

— Тогда я уйду, раз такой достопочтенный тут нашелся!

— А я следом, — рассмеялся задорно Момо и ближе скакнул.

— Вот и хорошо. Как раз с моим отцом познакомишься. И двумя братьями-кузнецами, — вздернула бровь Барбая.

Момо тут же осекся, застыл, как дерево, и почесал шевелюру. С двумя братьями встречаться как-то не хотелось — неприятная была бы встреча. Тем более у кузнецов руки обычно, что дубины. Но Барбая уже почти поднялась на гребень холма. Закатное солнце подсветило ее девичий стройный силуэт — и Момо понял, что с братьями он что-нибудь придумает, и снова догнал ее.

— Я, между прочим, прибыл с севера, красавица Барбая! — важно возвестил он и надул щеки. — Где сражался с чудовищами!

— Да что ты… — ухмыльнулась та.

— Да-да! Меня одна гарпия даже по лицу полоснула своими когтищами, но я вырвал ей хребет, вот как срываю тебе, диво прелестное, цветочек!

И Момо со слащавой улыбкой отбежал, нагнулся, чтобы сорвать один из последних в этом году цветков астры, ало-розовый. И вручил его Барбае. Однако она цветок не приняла.

— Нашел тут подарочек… С земли сорвал… Ты бы грязь еще мне подарил! Или листья с дерева! — с насмешкой в голосе заметила прачка. — Вот если хочешь сделать ладное дело, а не свою пустышку, то бадью мою понеси!

А взор ее, между тем, смягчился — уж больно мило выглядел неуклюжий северянин, по-детски заглядывающий в глаза и лепечущий всякую неразбериху, лишь бы обратить на себя внимание. «Еще помучаю его, — подумала прачка. — Коль понравилась я ему, то стерпит. А там, гляди, и веревки свить можно будет с этого молодца».

Так Барбайя и шла к прачечной, намеренно выбирая самую длинную тропу, петляющую меж рожковых деревьев, чтобы Момо скакал вокруг нее с тазом в руках и рассказывал небылицы. И прачка слушала их и ухмылялась, думая, стоит ли давать шанс этому городскому плуту? «Авось и побогаче того торговца будет, — размышляла она. — Надо приглядеться. Уж больно красив для нищего. Может, и на платьишко его раскручу, как тряпку, или на сандалики. Тот торгаш-то жадный оказался, а мне такие не нужны».

Так они и скрылись за горбатом холме, пропав от взора других прачек, которые вереницей растянулись от реки, неся на себе бадьи, щетки, палки и стиральные доски. И каждая, глядя на заносчивый вид Барбаи, втайне завидовала ей и ненавидела, не понимая, чем такая заноза может всем нравиться.

Вернулся Момо домой как раз во время последнего звона колоколов. Вернулся он взмыленным, красным, потому что бежал из последних сил, чтобы успеть до закрытия ворот. И хотя лег он в постель в своей комнатушке, но мыслями оставался еще там, на зеленом холме, у Барбаюшки. И заснул он не сразу, смакуя ее изящные запястья, ее шелковистые волосы, собранные под чепцом. А проснулся уже напрочь влюбленным, ибо юные создания всегда подвержены внезапной любви сильнее, чем простуде. Это только с годами все складывается наоборот.