Элегиар.

2153 год, конец лета.

Утреннее солнце, по-летнему знойное, разливало свой жар на город Элегиар. На Кожевенной улице, которую замостили выкрашенной в желтый цвет плиткой, только-только открывались мастерские. Кое-где уже работали; и на еще тихой улочке стояли единичный стук молотка, щелканье ножниц и негромкие разговоры. В отличие от рынка, расположенного кварталом восточнее, здесь царило деловитое спокойствие — все были заняты работой.

Клиенты тут неторопливо расхаживали меж узеньких, каменных домов, пока мастера поднимали створки окон, чтобы превратить нижнюю в прилавок, а верхнюю — в подпертый палкой навес от дождя и палящего солнца.

Где-то издалека донесся бой барабанов. На рынке: меж гор фруктов, корзин с персиками, дынями, яблоками, в гаме споров и торгов, — этого не услышали. А здесь на Кожевенной улице звук прозвучал много громче. Все ремесленники побросали свои дела и всмотрелись в начало улочки, которая изгибалась за поворотом.

Снова бой барабанов, уже ближе. Из-за угла явился пышный отряд. Впереди двигались всадники в пестрых, голубых куфиях, с накинутыми на плечо солнечно-желтыми накидками изо льна. Острия их копий, блестящие навершия сабель и кинжалов у груди сверкали в утренних лучах. По бокам охраны ехали маги в тюрбанах, из оружия имеющие острый ум и колкий язык.

Только когда авангард растянулся уже на половину улицы, из-за угла показалась повозка, которую везла цугом дюжина изящных скакунов. Крытая повозка была спрятана от любопытного взора под яркими, плотными тканями, а за ней бесконечной вереницей растянулись багрово-коричневые верблюды с вьюками.

Народ зашумел. Он позабивался в мастерские и цехи, уступая дорогу, и теперь глядел из-за окон с интересом. Все рассматривали чудной отряд, их диковинных животных с двумя горбами, яркие одежды охраны и, наконец, повозку, чьи колеса шумели по брусчатке. Воздух вокруг нее переливался слабым, радужным мерцанием — магический щит поддерживали порядка десятка магов. Еще столько же двигались по бокам, впереди и позади, выискивая ловушки.

Над шествием реяли сине-желтые знамена, на которых на фоне солнца сплелись когтями в полете два феникса — символ Нор'Мастри.

— Отец, отец! — вбежал в одну мастерскую ребенок. — Там принцессу везут! Принцессу Бадбу!

Шорник отложил плоское шило, отодвинул табурет, где лежали две иглы со вдетыми нитями для сделанного прокола, и поднялся. Он пошел за неуклюжим сыном, хромающим с детства, и выглянул через окошко наружу. Там продавливал разбегающуюся толпу иноземный отряд, выкрикивая имя принцессы.

Мимо подпертой камнем ставни, на расстоянии двух васо, проехала шикарная повозка. За ней тянулись верблюды, и шорник с удивлением стал рассматривать сначала их, потом из мастерового любопытства — их уздечки. На вьючных верблюдах, а также в арбах, волочащихся в хвосте и скрипящих под тяжестью, лежало приданое принцессы — единственной и обласканной отцом.

Занавесь повозки ненадолго отодвинулась — на старое, загорелое лицо шорника взглянули ясные, янтарные глазки.

— Закройте занавесь, моя принцесса, — послышался властный и жесткий голос из повозки.

Девочка нервно задернула шторку, и все вокруг нее снова погрузилось в полутьму. Лишь сильфовский светильничек, размером с детскую ладошку, тускло светил под потолком. Старая и иссушенная няня, с виду — грозная дама, наклонилась и расправила складки плащика, который некрасиво лег на желтые шаровары ребенка. Затем нахмурилась и потянулась было к куфии, украшенной звонкими украшениями, чтобы поднять ее до глаз, но девочка оттолкнула руку.

— Мне жарко, няня! Тут душно и гадко!

— Душно, но учись быть королевой, моя дорогая Бадба. Ты должна стойко переносить все невзгоды.

Бадба лишь качнула головой и, обливаясь потом, под настойчивые возражения размотала куфию. На плечи легли длинные каштановые волосы. Смахнув мокрые пряди, которые прилипли к лицу, девочка снова выглянула в окошко, чтобы глотнуть свежего воздуха. И опять по руке, удерживающей штору, ее ударила няня.

— Вам откроют дверь, моя принцесса, когда мы доберемся до места, а пока ведите себя как положено! Отдайте куфию!

Забрав головной убор, няня деловито сложила руки на коленях и всем своим видом стала задавать пример для подражания. Тогда девочка откинулась на подушки и со скукой начала глядеть то на сильфовский фонарь из меди, подвешенный на железный крюк, то на свои изящные браслетики. Браслеты так увлекли Бадбу, что она незаметно для себя начала снимать их, крутить и рассматривать.

Где-то в авангарде охраны кричали, бранились и заставляли убираться прочь людей и возничих, которые спешно уводили телеги с товаром в проулки.

— С дороги! Едет принцесса Бадба!

— Прочь!

— Именем короля Мододжо Мадопуса! Дорогу!

И люд рассыпался в сторону, как песок, и смотрел с интересом, глядел отовсюду: из-за прилавков, из мастерских, цехов гильдий и жилых домов, которые располагались этажами выше. У всех на глазах тяжело волочилась повозка, украшенная так богато, что каждый бы душу отдал за отрез материи, обвивающей ее.

Повозка медленно катилась по Кожевенной улице, намеренно избегая многолюдные мостовые. Вот она проехала высокий четырехэтажный дом, принадлежащий хозяину кожевенного цеха. Из ее окошка на горожан посмотрели ясные глазки Бадбы, но тут занавесь снова закрылась и послышался вскрик девочки, которой ударили по пальцам.

В тихом перешептывании толпы, в цокоте копыт и утробном крике уставших верблюдов никто не услышал, как зазвенел хор'аф. Вдруг стена дома кожевника, нависающего над повозкой, осела — под ней из-за артефакта резко образовалась пустота.

Люд закричал, когда каменная громада накренилась резко вправо и осыпалась на иноземный отряд. Ярко заискрил щит. Маги всполошились, их голоса сплелись в хор — и стена с грохотом, не раздавив повозку, развалилась по бокам от нее. С искрами радужный щит лопнул, но спас принцессу от обвала, а несколько щитоносцев-магов в слабости, с синюшными лицами, отшатнулись.

Из ближайшей таверны высыпал вооруженный отряд. Из-под невзрачных плащей показалось оружие. Засверкали сабли. Под утренним солнцем, взошедшим над Элегиаром, зазвучали крики боли.

— Смерть Бадбе! — закричал с акцентом один из наемников.

Пыльное облако осело вокруг повозки, скрыв ее от чужих глаз. Спустя пару мгновений несколько магов снова возвели щит, но в завязавшейся потасовке, использовав драгоценную секунду, в облако успела нырнуть тень.

— Моя принцесса, не бойтесь! — завопила тощая няня, пытаясь успокоить скорее саму себя.

Она обхватила трясущееся тельце маленькой Бадбы, поцеловала мокрые волосы, надушенные сандалом, а глазами испуганно смотрела на серую взвесь за окном. Светильничек от удара тогда соскочил с крючка на пол, и теперь из-под разбитого стекла вылетел маленький сильф — сгусток магии, который водится на болотах.

За повозкой, будто где-то далеко, звенела сталь, кричали люди, ржали кони; на мгновение все вокруг заливал голубой свет от молнии, выпущенной магами. Нападающих было много.

Дверь повозки отворилась. Тяжелая занавеска отодвинулась, и из пыльного облака явилась темная фигура. Вскрикнув, няня схватилась за медальон на груди, сорвала его и обняла принцессу за плечики. В полутьме вспорхнул ввысь сильф, ударился об появившийся от некромантского амулета щит и запорхал перед глазами заплаканной Бадбы.

Наемник ударил по щиту острием кинжала — тот выдержал. Искры. Снова удар. Трещины расползлись по барьеру, и со вспышкой он рассыпался сотнями всполохов. Бадбу вырвали за волосы из объятий старой няни. Тонкий вскрик — и кровь обагрила пол повозки, на который уже осела пыль. Убийца дернулся, когда его сердце разорвалось от колкого заклинания подоспевших магов снаружи.

Но дело уже было сделано.

Маленькая Бадба лежала с перерезанным горлом.

* * *

Позже.

Семь консулов расселись в кресла Мраморной комнаты. Огромная дверь зловеще хлопнула, и все переглянулись. Наурика была бледна и дрожала. Перед ней стоял кубок с успокаивающим декоктом, но он, похоже, не помогал. На лицах других тоже застыла маска скорби: ледяная и жуткая.

— Значит, убили, — подытожил уставшим голосом король Морнелий.

— Да, ваше величество, — ответил Илла и оглядел консулат. — Это было хорошо организованное нападение. Наемный отряд, предположительно из Эгуса, знал, когда должна была прибыть принцесса Бадба и каким маршрутом собиралась следовать до дворца.

Снова молчание. Лицо короля, наполовину закрытое платком, застыло в отрешенном состоянии. Тишина была угнетающая, невыносимая. Казалось, что если не прервать ее, то так все и останутся за столом недвижимыми статуями.

— Да именем Химейеса! — наконец, взорвал тишину, не выдержав, военачальник Рассодель Асуло и грохнул от негодования ладонью по столу. — Это позорище! Как это вышло с их охраной? Тридцать магов, под сотню воинов, среди которых были и оборотни! Болваны, они не смогли довести залог своей победы до нас. Как они тогда собирались воевать с таким подходом к делу?

Тишина. Поначалу никто не осмеливался ответить, потому что ситуация складывалась отвратительная. Впрочем, складывалось все отвратительно только для тех, кто уповал на союз с Нор'Мастри. Те же, кто желал заключить союз со змеиным королевством, пребывали скорее в настороженно-радостном молчании. И эта радость, как символ победы, стала отпечатываться на их лицах, поначалу скромно, но нарастая ежеминутно. Наконец, змей Шаний Шхог плотнее обвил кресло и развел руками, отчего оглушающе громко звякнули браслеты на его запястьях — наги любили украшать себя символами своего бога Шине.

— Это изначально была риш-шкованная затея — вкладывать будущее Элейгии в лоно ребенка, — прошипел он с насмешкой.

— Тем не менее мы рискнули, и раз затея провалилась, то нужно выпутываться из этой прескверной ситуации… — осторожно заметил веномансер Дайрик Обарай. — Слухи об убийстве принцессы уже расползлись змеей по городу. Скоро купцы и гонцы разнесут их, и разгорится пожар.

— И что ты предлагаешь, Дайрик? — спросил Илла.

— Что нам остается? Трон Нор'Мастри для нас утерян. С точки зрения этики возвращаться к союзу со змеиным Нор'Эгусом — это демонстрация нашей слабости. Но его трон шаток, а благодаря усилиям Гайзы претендентов на него поубавилось. И не стоит забывать, у нас есть три прекрасных принца, три мальчика, которые несут в себе древнюю кровь Идеоранов, переданную от нашей замечательной королевы. Заключив союз с Эгусом, мы можем в будущем повернуть ситуацию в нашу пользу и посадить на его трон потомков нашего славного короля.

— У Гайзы есть свои наш-шледники! — недовольно отозвался Шаний Шхог. — У него пять сыновей. Гайза не сползет с трона так легко, так что этот вариант, Дайрик, неош-шуществим! Однако я согласен с тобой в том, что мастрийцы для нас утеряны и теперь наша задача — наладить отношения с Гайзой и его потомш-штвом. Гайза уже показал себя, как сильной руки правитель, и мы доштойны союза с ним!

Рассодель в ответ на такие слова пренебрежительно усмехнулся. То, что дипломат Шаний Шхог восхвалял змеиного короля не за истинную мудрость, а за то, что тот тоже был нагом — уже поняли все.

— Тем не менее, — возразил деликатно Дайрик и развел руками.

Король молчал, и по его бескровному лицу ничего нельзя было понять. Наурика растеряла всю свою собранность и лишь обводила тусклым взглядом совет. Как и король, Илла Ралмантон тоже был странно безмолвен, обозревая всех вокруг.

Тут, разрезав пространство Мраморной комнаты, раздался ясный голос Абесибо.

— Какой смысл выбирать, если перед нами лежит беззащитный север, ваше величество! — сказал резко архимаг, поднимаясь из кресла. — Ради Прафиала, да обратите уже все внимание на эту очевидность. Один залив отделяет нас от слабого, варварского севера, который целиком падет к нашим ногам за два-три года! Ваше Величество, ваш род будет прославлен завоеваниями и воспет в веках, ибо это будет великий замысел, а не мелкие междоусобицы соседей! Я с помощниками Кра рассчитал расходы на магическую войну с севером. Одна экономия на артефактах составит больше ста тысяч золотом!

Абесибо застыл в ожидании, напряженный, отчаянно желающий постичь исследования своего деда Бабабоке. Если бы корона согласилась на войну с севером, он бы отдал все до последнего бронзовичка, лишь бы добраться до тех потаенных пещер. Там, в подземельях, был уверен архимаг, лежат ответы на все загадки! Даже тот трофей из юронзийских Красных гор, что лег тяжким бременем на его семью — даже от него он готов был отказаться ради Севера. Но вместо того, чтобы согласиться, король, к которому были обращены все взоры, лишь устало кивнул и сказал в пустоту:

— Достопочтенный Крон, достопочтенный Асуло — я не слышал вашего мнения… Выскажитесь, будьте добры… Время не терпит…

Интеллигентный ворон уж было открыл клюв, но Рассодель его перебил и излился гневной речью в сторону Нор'Эгуса. А в ответ на его речь уже отозвался оскорбленно и Шаний Шхог. И только после перепалки военачальника и дипломата, которые люто невзлюбили друг друга по многим объективным и не очень причинам, радетель над казной Кра Черноокий смог высказаться. Конечно же, он, участвуя с Абесибо в расчетах расходов на войну, был за сокращение этих самых расходов, поэтому тоже отдал свой голос за Север.

Совет смолк. Все взоры снова были обращены к королю — уже четверо выбрало север. Абесибо Наур перевел свой ястребиный взор с молчащего короля на советника, ибо снова в зале воцарилась гнетущая тишина. Затем он спросил, нахмурившись:

— Что же ты, Илла. Все уже сказали свое слово. Один ты, советник короля, молчишь и доселе ничего не предложил?

— Мое предложение до сих пор в силе.

И, сцепив пальцы на посохе, советник хитро улыбнулся. Сейчас, несмотря на прескверную для него ситуацию — ибо именно он продвигал союз с Нор'Мастри, — Илла выглядел на удивление довольным. Будто сытый удав.

Абесибо умолк. Прищурившись, он пытался понять, что скрывается за этими словами, но тут король постучал ладонью по столу, чтобы привлечь внимание. И вместо того, чтобы донести до всех свое решение по северу, он вдруг едва ли не шепотом обратился к слугам. Его вялый, слабый голос с трудом достиг их слуха:

— Слуги… Слуги… Откройте двери. Позовите дипломата Нор'Мастри…

Весело запели колокольчики, и двери медленно открылись. В проеме показался силуэт замотанного в алый шарф посла Дзабанайи. А рядом с ним — маленькая фигурка в желтых шароварах, голубой накидочке через плечо и мягких синих туфлях.

Совет неверяще уставился на гостью.

Меж тем Бадба Мадопус вошла в зал вместе со свитой более чем из двадцати стражников. Ее каштановые локоны были спрятаны под куфией песочного цвета, украшенной звенящими украшениями.

Принцесса приложила опутанную браслетиками ручку ко лбу и, улыбаясь глазками, вытянула ее вперед. После южного приветствия няня сняла с Бадбы куфию, представив взору консулата красивое, смуглое личико, как на портрете Дзабанайи. Тот, кстати, тоже торжествующе улыбался.

Консулат затих. Первым подал признаки жизни Рассодель. Он грубо и залихватски расхохотался.

— То был мастрийский мимик, Илла? Убили в повозке его? Ах ты старый хитрый черт, где ты взял мимика нужного возраста и когда успел подменить девочку⁈

— Или это мимик… — прошептал Абесибо, напряженно разглядывая девочку.

— Нет, принцесса Бадба восприимчива к магии, как любой другой человек, — улыбнулся Илла Ралмантон и прозорливо взглянул на консулат.

— Зачем тогда было это представление? — прокаркал ворон-казначей.

— Почтенный Дзабанайя, уведите принцессу, пожалуйста, — попросил Илла. — Консулат еще не закончен. Ведь собрались мы здесь совсем по иной причине. Ваше величество…

Илла коварно улыбнулся и обратил свой взгляд к молчаливому королю. Тот встрепенулся, будто понимая, чего от него хотят, и крикнул, уже громче, напрягая голосовые связки:

— Стража! — приказал он.

Под своды зала с грохотом латных, тяжелых сапог ступило порядка полусотни мечников. Дверь прикрыли. Стража застыла в ожидании приказа, а Илла, кашляя, поднялся.

— Все знали, что принцессе Бадбе угрожает опасность, — начал советник. — Угрожает не только от короля Гайзы, но и от нашего двора. Консулат был создан, как орган мудрого правления, собрание величественных мужей, которые должны были, придя к взаимному согласию, править Элейгией. Однако многие недобросовестные мужи, не смирившись с волей короны, в порыве златожорства решили устранить девочку.

Консулат слушал. Шайни Шхог сжал челюсти. От напряжения досадно треснуло его кресло, обвитое кольцами хвоста.

Илла Ралмантон продолжил:

— Благодаря связи заговорщиков с Нор'Эгусом, который выступил одним из заказчиков убийства принцессы Бадбы, у нас появилась возможность выйти на поверенных, чтобы след привел к следующим поверенным, как это водится, и еще к следующим, пока не вывел бы на наш консулат. Мы позволили заговорщикам привести план в исполнение, не мешая им ни на этапах переписки, ни на этапах личных встреч и договоренностей. Наши соглядатаи вошли в этот союз, именующий себя, как «арбарши», — и он уточнил. — В переводе с эгусовского это значит «змеиный хвост». Так вот. Суммы были уплачены наемной гильдии «Белая Змея», а заговорщики и «первые» поверенные, лично знакомые с нашими консулами, поспешили залечь на дно. По их плану, после смерти принцессы Бадбы они должны были взяться за другое, весьма непростое дело, — а именно усадить почтенного Фитиля вместо нашего короля… Однако ж… Неделю назад многие из них были тайно задержаны и доставлены в тюрьмы… — и Илла мерзко улыбнулся. Настал его черед выступить в роли палача.

— Кто, Илла, кто? — спросил громко Рассодель, не сводя глаз с нага и предчувствуя скорую месть.

— Следы привели к Икрахию Корию, который выступал поверенным. Именно он и осуществлял переговоры с наемниками из Аргелона. Этот человек, к слову, некогда владел рудниками на западе Желтых Хребтов, которыми ныне владеет сын одного известного человека, — Илла на последних словах усмехнулся и взглянул на Абесибо Наура, но на лице того не мелькнуло ничего, кроме немого напряжения. — Давеча Икрахий и его сообщники после пыток подписали бумаги, в которых числятся имена других заговорщиков.

На стол лег пергамент. Все молчали.

— Заговорщиков много, однако я озвучу тех, кто более всех приближен к консулату, — прокашлявшись, Илла продолжил.

— При твоих методах, — ощерился Шаний. — Ты можеш-шь выбить любое имя, нужное тебе!

Илла ничего не ответил, лишь улыбнулся еще коварнее. Взгляд его был прикован к пергаменту.

— Что ж… Хадриан Шхог, Фэш Шхог…

Шаний Шхог задрожал, обхватив пальцами почти седую голову. Стража встала сзади него, а на плечо ему легла тяжелая латная рукавица Гоголоса. Немного выждав и словно смакуя обуявший нага ужас, советник продолжил.

— Мартиан Наур…

Все подняли глаза на Абесибо Наура, однако не нашли в его лице ни капли страха. По бокам от него тоже уже стояла охрана, как и рядом с Шанием.

— Изменники задержаны? — спросил король.

— Да, ваше величество. Во время совета.

— Проведи деликатный допрос, Илла… Я хочу знать, могу ли я доверять своим консулам, чьи дети и родные оказались замешаны в таком грязном предательстве.

— Ваше величеш-штво! — подал голос дрожащий от злобы Шаний Шхог. — Пош-шле «деликатного допроша» шоветника мои дети, мои единш-штвенные нашледники, ш-штанут живыми мертвецами! Вам ли не знать, что палач Илла заштавит их сказать, что удобно ему. Они не виновны! Это ложь и подлог, ваше величеш-штво!

— Стража… Проводите достопочтенных Шания Шхога и Абесибо Наура до их покоев и выставьте охрану.

Два консула поднялись и медленно, с мрачными лицами, покинули зал.

* * *

Спустя два дня.

И вот Юлиан снова шел по тюрьме, только уже на своих двоих. Грохотали решетки, скрипели несмазанные петли. Он уже сбился со счета, сколько раз за эти два дня им пришлось спуститься в пыточные подвалы. Но все равно, слушая вопли заключенных, он заново вспоминал тот ужас, с которым столкнулся по приезде в Элегиар. Испуганные глаза Фийи, ее смерть, хохот Вицеллия, а затем и его ясный, но печальный взор, когда стража несла его в пыточную…

Близились ступени, ведущие в подвал. Илла шуршал тяжелой парчовой мантией, а за ним тенями следовали его головорезы и два веномансера: Юлиан и Дигоро. Старый веномансер, с его слов, уже не раз принимал участие в пытках с помощью яда, но Юлиан видел по его глазам, что Дигоро здесь явно неуютно. Да и кому может быть уютно, когда каждый знает, что сегодня он там, наверху, в светлых покоях, а завтра — неугодный власти — здесь, внизу?

Все эти два дня дворец был похож на растревоженный улей.

Всех, кто попал в «список неугодных», во время совета задержали и швырнули в тюрьмы. Придворных грубо вытащили из своих покоев, убив вставших на пути охранников, а тех из них, кто сопротивлялся, покалечили. Кто-то пытался бежать, но Золотой город, не зря прозванный Юлианом «городом стен», к тому моменту уже оцепили заранее расставленные гвардейцы.

Союз, прозванный «Змеиным хвостом», умер, так и не родившись.

Все понимали, что в круг заговорщиков пробрался соглядатай Иллы Ралмантона, который предал всех его участников огласке. Никто более не мог доверять друг другу. Все, кого чудом не коснулась длань советника, позабивались в щели, как испуганные мыши, ожидая своей жестокой участи. Все, кто только носил в мыслях желание увидеть на троне юного Фитиля, который бы отменил разорительный налог, временно отказались от нее. Всех обуял страх.

Сам же брат короля, этот наивный и глупый юноша Фитиль, который так и не понял, как оказался сердцем заговора, был посажен под замки. А на следующее утро его нашли в покоях повешенным. Хотя многие и говорили тогда, что «не повешенным, а задушенным», но правду никто так и не узнал…

Шаний Шхог пытался молить о пощаде хотя бы для своей семьи, но на его глазах мимо него провели в пыточные подвалы всю его родню, от мала до велика, ибо на них уже не распространялась священная защита консула.

Абесибо Наур, находясь в заточении, в первый же день передал через слуг королю бумагу, в которой прилюдно отказался от своего сына, Мартиана Наура, и поклялся в верности его величеству и в своем незнании касаемо заговора.

«После презренного поступка Мартиана, очерняющего всю мою семью, я отказываюсь от сего изменника в качестве сына и предполагаемого наследника. Молю вас, ваше величество, да не упадет тень от его деяния на мою семью и меня, потому что я верен вам до сих пор столь же сильно, как в тот день, когда дал клятву служить великому роду Молиусов!»

Они зашли в подвал. Размышляя о тяготах этих двух дней, Юлиан прислушивался к жалостливым стонам. За стенами гремели цепи. Здесь было сыро, но душно — не переставая, работали жаровни, на которых грели инструменты для пыток. Трещал огонь от факелов, слизывая смолу. Трещали и кости в пыточных колесах, которые ломали намотанные на них ноги и руки. С мелким хрустом, будто сыпется гравий, дробились пальцы.

Юлиан нащупал рукой суму с противоядием, которое ему приказали подготовить, и вместе с советником повернул в правую комнатку без двери. Свита советника из магов осталась в коридоре, возведя щит.

В небольшом глухом помещении, освещаемом лишь одним светильником, сидели оборотни-истязатели и играли в карты. Рядом с ними у стены лежал на мешке с соломой Мартиан в кандалах. Ноги его поместили по бедра в большой таз, закрытый сверху крышкой с узкими прорезями. Оттуда доносилось злобное шипение. Змеи…

По каштановым волосам Мартиана Наура, свисающим паклей на грязную рубаху, стекал пот. Юлиан с сочувствием отметил, что даже после стольких страданий узник все еще был удивительно красив, только красота его теперь стала скорее красотой мученика. Когда по каменному полу застучала трость, Мартиан Наур поднял голову и пустым взглядом уставился на вошедшего советника, гадая, повесят ли его или продолжат пытать дальше. Что ж, он стерпел все муки, но отца так и не выдал…

Илла Ралмантон, хрустнув старыми коленями, присел в кресло, которое стояло в этой пыточной всегда и предназначалось исключительно для него. Он оперся подбородком на пальцы, сцепленные на гранате трости, и мерзко улыбнулся, разглядывая, как сильно опухли ноги узника, как они гротескно посинели.

— Ну, Мартиан, как тебе пришелся по душе союз со змеиным королевством?

И Илла, наклонившись, легонько стукнул тростью по тазу. От этого клубок змей у ног измученного узника ожил и зашипел, а Мартиан тихо взвыл. Он ощутил разливающуюся по отечным ногам боль от укусов. Однако ни слова от него так и не услышали.

— Юлиан, — позвал Илла. — Достань противоядие.

Кивнув, веномансер извлек из своей сумки граненый бутылек и поставил его на табурет около истязаемого, а затем отошел к Дигоро. Дигоро уже без своей обычной спеси неуверенно толкался рядом с выходом в желании побыстрее отсюда исчезнуть.

— Итак, братья Шхог поутру уже дали свои показания и назвали имена, — сказал жестко Илла. — Согласно полученным мною сведениям, ты встречался с братьями перед приездом Бадбы, 15 дня етана, где обсудил детали касаемо союза с Нор'Эгусом и внес взнос на оплату убийцам в размере трех тысяч сеттов. Это подтвердили также твой помощник, Гай Оноре, которые провожал тебя до покоев, и твой камердинер…

— Ложь! — перебил узник. — Этого не было. Оноре со дня Гаара пребывает в Байве!

— По бумагам все было. Показаний уже достаточно, чтобы тебя повесить. И от твоего камердинера Дариния, и от братьев Шхог, и от твоих рабов, поклявшихся на молитвеннике, что слышали твои речи о заговоре против его величества.

Мартиан, загорелое лицо которого стало цвета мрамора, застонал, но не от боли, а скорее от понимания того, что все слуги оговорили его из страха за свою никчемную жизнь. Шипение в тазу прекратилось — змеи ненадолго затихли, лишь переползали по ногам узника и обвивались клубком вокруг его лодыжек. Тот чувствовал касание их скользких тел и боялся даже шевельнуться, чтобы не обрушить на себя змеиный гнев.

— Король попросил провести деликатный опрос, потому что отец твой, Мартиан, он великий архимаг. И доселе тебе не сломали ни одного пальца и не оторвали гениталии лишь потому, что вина твоя не была доказана…

Глаза Иллы довольно заблестели. Сухой рукой, усыпанной перстнями, он развернул документ о приговоре, полюбовался на него, как мать любуется на дитя, и снова свернул, обратил свой взор на узника, который с трудом сдерживал слезы.

— Но сейчас все изменится. Приговор подписан, и вина твоя доказана.

— И когда меня повесят? — глухо поинтересовался узник, уронив голову на грудь.

— Когда мне будет угодно. Когда я узнаю все, что нужно. Доселе в твое сознание не проникали, потому что это было чревато повреждениями души, после которых ты стал бы годен лишь для мясного рынка. Но сейчас все поменяется…

Мартиан вздрогнул и снова поднял свой взор на Иллу.

— Вы не посмеете! Мой отец — Абесибо Наур, архимаг и один из консулов! Вы сами сказали! Вы не смеете залезать мне в голову, как к какому-нибудь рабу. Это вне закона!

— Я же сказал, что тебе уже вынесен приговор усилиями показаний твоих слуг, которые продали тебя, чтобы спасти свои гнилые душонки. Теперь ты не горожанин Элегиара, Мартиан, а изменник, покинутый всеми. Ты — мертвец.

В узилище наступила тишина, одни лишь змеи шипели и терлись чешуйчатыми телами друг об друга.

— Но ведь ты не по своему желанию отправился на сговор с братьями Шхог и их отцом? — спросил вкрадчиво советник.

— По своему…

— Нет, — улыбнулся плутовато Илла. — Ты действовал с подачи отца, верно же? Твой отец прикрылся тобой, использовал в переговорах, дабы скрыть свое лицо. Не ты этого желал, а Абесибо.

Мартиан смолчал, но все же ненадолго, получив очередной укус, поднял глаза к противоядию.

— Если ты думаешь, Мартиан, — продолжил давить советник. — Что ты поступаешь во благо, прикрывая своего отца — ты ошибаешься. Ты лишь разменная монета в его интригах. Ненужная вещь, негодный сын, слишком тряпочный для того, чтобы продолжить деяния такого известного рода ученых…

— Мой отец не виновен!

— Твой отец вчера прилюдно отказался от тебя, чтобы снять с себя подозрения! Он написал отказную! Ты больше не Наур в его глазах!

Мартиан замер. Наступила тишина. Только змеи ворошились у его ног, шипели и переползали с ноги на ногу. Наконец, он не выдержал. Будто что-то сломалось внутри него, и узник тихо заплакал. Заплакал, как самый несчастный в мире человек, преданный семьей, ради которой терпел все беды.

Вздохнув, Юлиан отвел взор от мук Мартиана — при всей своей ненависти к роду Науров он искренне сочувствовал их младшему отпрыску, чувствуя с ним странную душевную близость. Однако это жизнь… В ней проигрывает самый неприспособленный, самый благородный, и кто знает, какая участь постигнет Юлиана с его таким же бесполезным благородством.

Подобная сцена Иллу, кажется, в противовес, воодушевила. И он придвинул кресло поближе к плачущему узнику.

— Я могу уменьшить твои страдания и приказать убрать змей с ног. Противоядие снимет отек и уменьшит боль. Тебя не будут пытать, Мартиан, и в твое сознание не станут проникать, уничтожая личность, если ты все расскажешь. Сейчас. Честно. Я предложу это только один раз, из сочувствия к тому, что ты был предан отцом, который тебе уже не отец.

— Да что вы знаете о семье! Вы — убийца, палач, сеятель мести! Мой отец — невиновен в отличие от всех вас!

Юлиан и Дигоро переглянулись, а Мартиан, ответив, снова потерялся в своих страданиях.

Илла выждал минуту, не дольше. Затем, с улыбкой поднявшись, он небрежно смахнул тростью склянку с противоядием. Та упала на пол и разбилась под измученным взором узника. Советник величаво направился к выходу, шурша подолом мантии. Уже на выходе он бросил истязателям:

— Зовите чтеца. Я не собираюсь тратить свое время на этого благородного идиота.

Один из мучителей Мартиана поднялся, усмехнулся и ударил со всей силы по тазу. Таз заходил ходуном. Змеи внутри него испуганно заизвивались, зашипели и с новой силой принялись кусать несчастного заключенного.

Илла же в сопровождении своих веномансеров покинул отделение тюрьмы и отправился, хромая, в Коронный дом, в башню, где в отшельных комнатах, предназначенных для отдыха, его уже ждал Викрий.

Не будь советнику так плохо, то Мартиана начали бы пытать еще при нем. Но в последнее время Илла сильно сдал, и теперь каждое движение требовало от него усилий. Целыми днями он спускался в пытальные подвалы по крутым ступеням, чтобы снова подняться и опять спуститься; все это ему давалось через силу. А когда Юлиан мягко предложил, чтобы старика носили, то тот лишь в исступлении сорвался на него.

* * *

Время тянулось долго. Свет за окном медленно померк. Илла стал медленно приходить в себя под умелыми руками лекаря и мага-целителя. Дигоро, прикрыв глаза, покачивался на табурете у дверей комнаты. Впереди предстояла долгая ночь с пытками, чтением мыслей и выуживанием правды.

Юлиан раздумывал о Мартиане и его причастности к заговору. Если будет схвачен Абесибо Наур, рассуждал он, то почти все проблемы исчерпают себя. В глазах его вспыхнул огонь мести, когда он вспомнил, как архимаг едва не поймал Вериатель.

Наконец, сумерки спустились на город, и в распахнутое окно ворвалась летняя прохлада ночи.

Илла Ралмантон поднялся. Он, отдохнувший, взялся за свою любимую трость, выпрямил с хрустом спину и покинул полутемную комнату. По коридору ему навстречу со всех ног бежал смотритель тюрьмы: вспотевший, бледный и перепуганный.

— Достопочтенный! Достопочтенный! — кричал он.

— Что такое?

— Убили, убили!

Илла насторожился, как голодный и злой пес.

— Кого?

— Мартиана Наура, достопочтенный. Проникли в тюрьму, убили охрану. Перерезали узнику горло!

Трость Иллы спешно застучала по коврам, и он заторопился в тюрьмы. С трудом спустился по узким ступеням, выщербленным временем, и попал в пытальную. Там уже стоял Гоголос, сын военачальника Рассоделя Асуло и начальник королевской гвардии. Он, заслонив собой узкий лестничный проход, упер руки в боки и с нахмуренными бровями смотрел на убитых стражей.

Услышав стук трости, Гоголос обернулся и пропустил спешащего советника вниз.

У стены сидел на матраце из соломы Мартиан Наур. Змеи все так же шипели в тазу, кусая распухшие ноги, но узника это уже не волновало — он был мертв. Ручьи крови из перерезанного горла залили его рубаху, а пустой взгляд янтарных глаз уставился в пол. Некогда красивое лицо теперь глядело маской отрешения от мира сего. Два истязателя лежали тут же рядом; один из них еще держал в руках игральную карту с гарпией.

Но смотрели все не на охранников, не на убитого. Взор всех был прикован к алой пелерине, которая возлежала на плечах Мартиана. Некогда такая была и у Вицеллия Гор'Ахага, точь-в-точь. Судя по всему, ее накинули уже после смерти. Илла сжимал до белизны тонкие губы, глядя на эту пелерину. Только на нее. И хмурился.

— Этих двух убили ледяным клинком, — отчеканил Гоголос. — Криоманты. Нападающих было несколько. Они проникли в тюрьмы. Убили быстро. Куда идти — знали.

— Кто их пустил?

— Фальшивая грамота. Показали и спрятали со слов охраны.

— А архимаг покидал свои покои?

Гоголос качнул головой.

— Нет, он под охраной. Достопочтенный Наур находился в своих покоях в Ученом Приюте.

Юлиан вместе с остальной свитой стоял сбоку и слушал. Пока Гоголос рассказывал детали проверки, он не переставал смотреть на убитого. Будь у него шанс испить его крови, хотя бы чарку — он бы все выведал. Но мог ли он это сделать? Любая попытка приблизиться к мертвецу уже будет расценена подозрительно.

Если бы Мартиана отравили, думал он, тогда можно было бы списать пробу крови на проверку ядов в крови. Но у мертвеца была перерезана глотка. И Юлиан вздохнул от горького разочарования. Перед ним лежал ответ, который он не смел взять в руки, перед ним лежала месть Абесибо, которая раскрыла бы сущность старейшины.

— Достопочтенный, — наконец, спросил он осторожно. — Позвольте мне проверить алую пелерину. Нет ли там посланий от убийц? Не отравлена ли она?

Но вместо того, чтобы дать добро, советник лишь хмуро мотнул головой, также не сводя глаз с пелерины.

— Нет… Там ничего не будет…

— Мы все проверим! — возвестил Гоголос.

— Проверяйте… — отозвался хмуро Илла. С трудом отведя взор от алой пелерины, он покинул тюрьму, будто и позабыв уже об убитом.

В последующие дни он отвергал все зацепки касаемо смерти такого важного изменника, как Мартиан. И тогда Юлиан понял, что советник намеренно заводит расследование в тупик; этим символом Вицеллия ему будто что-то напомнили из его темного прошлого.