Элегиар.

2153 год, лето.

Дело близилось к закату. Юлиан сидел в углу таверны Трущоб, одной из многих, и вяло смотрел на застывшую в кружке кровь. Немного потряс — напиток густо всколыхнулся, и Юлиан скривился. Прошел сезон, лето уже сменило весну, но о Момо до сих пор ни слуху ни духу. Люди Иллы, по словам старика, так и не смогли обнаружить следов мимика. Тот пропал, как в воду канул. Он был портным, и поэтому ищейки осмотрели каждую лавку, швейную, каждого ремесленника, но все было тщетно. Отыщи-ка иголку в стоге сена.

А ближе к концу весны выяснилось, что от лица Юлиана были взяты еще несколько мелких займов, правда, без таких горестных последствий в виде обрюхаченной дочери торговца.

Юлиан выпил содержимое кружки. Он уже собрался было пойти в следующую харчевню, кварталом дальше, чтобы снова не найти того, кого искал долгое время… Но тут в помещение вошла высокая фигура.

— Да-да, я только что оттуда, — возвестил до боли знакомый голос.

Незнакомец в плаще обнял за талию пухленькую девицу, которая следовала рядом с ним. Пара уселась за столики в углу.

Где-то рядом запел менестрель, и прибывший с улыбкой обернулся, обвел взглядом харчевню, а Юлиану открылось его же собственное лицо. Он едва не сорвался с места, но усилием потушил в себе волнение и вслушался, напряженный. И надвинул капюшон сильнее, чуть сгорбился, чтобы казаться ниже.

— И как же там, на Севере? — прощебетала девушка, широко распахнув глаза.

— Ах, холодно, моя дорогая Сцалхия, — ответил двойник, без зазрения совести пялясь на выпяченные достоинства девицы. — Пустыня изо льда. Там вечная зима: ни цветочка, ни тростинки! Я скучал в заснеженных горах, выживал и боролся с чудищами!

— С какими чудищами?

Двойник задумался, впрочем, ненадолго.

— Чертята!

— Всего-навсего? — прыснула со смеха девушка.

— Так они огромные! И их много. Они свирепы и дики. А еще драконы. Ты видела когда-нибудь драконов, красавица моя? Этих жутких тварей из сказок. У них крылья аж до небес, как у фениксов. Я не мог выйти из дома без копья и лука!

— И как же ты выжил?

— Ох, тяжко там было, прелесть моя. Одиноко. А я между прочим сразил одного дракона в честном бою.

— Сам? — воскликнула наивная девица.

— Конечно! — гордо хмыкнул двойник и выдвинул мужественно челюсть. — Затем я бросился на спор в воды Черной Найги, переплыл их и навсегда ушел на юг, в земли, где живут самые красивые барышни! И я не прогадал. Самая красивая сейчас смотрит на меня. Видели бы меня мои друзья северяне, они бы восхвалили тебя на их северной речи.

— И что бы они сказали? — шепнула с истомой девушка.

— Авар-пурпур! Кха-кху-ле!

— О боги, до чего же таинственен и прекрасен этот северный язык, Абарай!

— Да-да, мое солнышко. Может, покажешь, где ты живешь, и я открою тебе все тайны северного языка?

И двойник широко улыбнулся, но тут же почувствовал, как ему на плечо легла крепкая рука. Резко побледнела Сцалхия.

— Абарай… Что же это… — прошептала она.

Тот, кого назвали Абараем, обернулся и поднял глаза. Над ним стоял, мрачно улыбаясь с оскалом клыков, Юлиан. Рукава его были закатаны, и вид у него был злобный-презлобный, торжествующий.

— Ну что, авар-пурпур, знаток северного языка, — хохотнул Юлиан. — Выйдем поговорим?

— Чего-то не хочется, почтенный… — мимик втянул голову в плечи. — Можно я здесь посижу?

Юлиан еще раз злорадно хохотнул, чувствуя близость расправы, и схватил мимика за шкирку, приподнял с рухнувшего стула, и потряс.

— Значит, больше не будешь в моем облике расхаживать. Так ты говорил, да? Значит, проблем мне не доставишь, паскуда?

— Я в первый раз использовал! — испуганно заверещал Момо, чувствуя, как ворот рубахи натягивается все сильнее и душит его. — Ну я же мужчина простой. Вижу красивую женщину — хочу ее. Поймите!

Они оба перевели взгляд на испуганную девицу, которая притихла и хлопала глазами, разглядывая двух совершенно одинаковых мужчин, только вот у одного были клыки. Юлиан оценил девушку — страшненькая. Да уж, усмехнулся он про себя, вкус у мимика был своеобразный.

От стойки таверны отделился грузный мужчина. Он, колыхая пузом из стороны в сторону, подошел к Момо и Юлиану и упер руки в боки.

— Эй, ребятки… Устраивайте свои братские разборки не здесь, а на улице. Это приличная таверна. Нам тута проблемы с городским управлением не нужны. А то еще одобрительной грамоты лишат!

Юлиан схватил пищащего Момо за шкирку и поволок его к выходу. Длинные ноги двойника терлись по полу, чтобы хоть как-то остановить движение, но тот был непреклонен. Двойник изворачивался и так, и эдак, кряхтел, пытался звать на помощь сиплым голосом, но, конечно, ему никто не помог. На них двоих с интересом смотрел весь сброд харчевни.

И тут Момо, которого волокли за шиворот мимо столика с отдыхающими коробейниками, внезапно что-то вспомнил и схватился правой рукой за свой пояс. На нем висел увесистый кошель, будто заявляющий, что его владелец — обеспеченный горожанин.

— Подождите… — закричал он, хватаясь за шнуры кошеля. — Не надо! Отпустите! Я скажу… Скажу, где клад!

Когда Юлиан с неверящей ухмылкой обернулся к нему, мимик вдруг выбросил вперед руку. Но вместо монет из кожаного мешочка полетел песок, и, отшатнувшись и хватаясь за глаза, вампир вскрикнул. Вырвавшись, Момо тут же юркнул к выходу и опрокинул служанку с подносом. Пиво с кашами шмякнулось на пол со стуком разбитых глиняных кружек, а служанка, вскрикнув, упала.

Момо споткнулся уже у порога, завопил от того, как больно налег плечом на железный крюк, на котором висел потушенный светильник, но все-таки вывалился из таверны. И побежал что есть сил.

Юлиан, очистив глаза от песка, перескочил через распластавшуюся на полу девушку, откинул в сторону охранника, как пушинку, и выбежал на улицу. Огляделся, учащенно моргая. На него смотрели десятки пар удивленных глаз, которые услышали грохот и предвосхищали драку.

Но Момо среди толпы не было. Юлиан, трясясь от ярости, впился колючим взглядом в окружение. От перекрестка расходились пучками в стороны четыре улочки, и он, заприметив край нырнувшего за угол плаща, бросился туда. Небрежно оттолкнув прокаженного с колокольчиками на черном плаще, который исходил неосмысленной бранью, он вбежал в проулок.

Сгущались сумерки. Мостовые пустели, закрывались таверны, магазинчики, цеха. По ночам работали лишь те заведения, которые имели одобрительные грамоты. Люд растекался по улочкам, теряясь в домах. Зажигались свечи. Хлопали ставни.

Улочка, в которую ввалился Юлиан, ветвилась на многочисленные внутренние дворики-пятачки, петляла меж тесно стоящих домов. Вампир напрягся, чувствуя, как клокочет в нем ярость, и внюхался, пытаясь различить сквозь смрад улочек запах мимика. Затем побежал вперед, вертя головой по сторонам. Пробежал один поворот, почувствовал, как запах истончился, вернулся и нырнул вправо. Тесная улочка, еще уже предыдущей. С верхних окон кто-то выплеснул содержимое ведра, но Юлиан успел отскочить, грязно выругался и помчался дальше.

Запах вел его. Вынырнув из удушливого облака проулков к овощному рынку, он огляделся. По мостовой толкалась толпа, гремели прилавками торговцы, сворачивая их.

Вдали зазвенели колокола — наступало время «тишины». Люд заторопился, толкаясь локтями, чтобы успеть ко второму звону разойтись по домам. Ревели мулы, которых вели из города с пустыми корзинами, — они вернутся уже на следующий день с поклажей перца, огурцов, зелени, фасоли и всем тем, чем торгуют на овощных рынках.

Где же Момо? Пытается сбить со следа, растворившись среди людей, думал обозленный Юлиан. Он замер рядом с рынком, всмотрелся в колышущуюся толпу, в их лица. Смотрит ли на него кто-нибудь? Прячет ли кто-нибудь хитрый взгляд? Есть ли здесь среди потока горожан кто-то в костюме Момо? Не прячется ли кто-нибудь за прилавком?

И тут его острые глаза увидели, как молодая девчушка в непомерно объемной, мужской одежде скинула с плеч громоздкий плащ, швырнула его на бочки с овсом и исчезла за углом.

Юлиан, взвыв от злости, кинулся за ней.

Меж тем девица, удивительно похожая на Сцалхию, которой здесь быть не могло, поумерила шаг и оглянулась. Мостовая шумела, шевелилась, но проулок, в который завернула девица, зиял тихой темнотой. Поведя упругими бедрами и скользнув руками по своей же груди, она весело насвистела не по-женски пошлую мелодию и медленно стала растворяться в черноте бесчисленных проулков.

А потом она обернулась, увидела в проеме тесного прохода, зажатых между деревянных доходных лачуг, высокую фигуру. Беззаботность спорхнула с ее лица. Девица случайно вскрикнула, выдав страх, и когда поняла, что преследователь не обманут, то бросилась что есть мочи куда глаза глядят.

Но сильная рука ухватила ее за шиворот еще раньше.

— Подлец, — прорычал Юлиан.

— Помогите! — завопила изо всех сил девушка. — Лишают чести!

Белые ручки замотыляли перед лицом Юлиана, но тот не ощутил в них силы. Зато сам он, чувствуя, как ярость изливается из него, ударил девицу по щеке. Она опрокинулась к стене, больно стукнулась лопатками о кладку дома и закричала.

— Верни себе свой облик, паскуда! — еще одна пощечина.

В проулок меж тем заглянул торговец прилавка неподалеку. В руках у него был нож. Следом за ним последовал и худосочный парнишка — видимо, сын. Они двое подошли ближе, вгляделись в сумрак, откуда услышали женский крик, и увидели юную горожанку, которую схватил за горло оскалившийся вампир.

— Пошли вон, коль жизнь дорога! — прорычал Юлиан.

— Что творится! — вскрикнул гулко торгаш, вытерев овощной сок о передник на пузе. — Кровососы девку тянут посреди города! Люди! Эй, люди!

Момо посмотрел сначала на Юлиана, безвольно трепыхаясь у него в руках, потом на подошедших людей и, сообразив, завопил тоненьким голоском уже на другой лад.

— Убивают! Кровь сосут!

— Позови стражу, сын! — вскрикнул торговец.

И, смерив худобу вампира, он отважно кинулся на того с ножом, однако в ответ получил сильный пинок в живот. Охнув, он отлетел назад, упал на ящики вдоль стен и замер со стонами, мигом растеряв боевой запал. Тогда Юлиан схватил брыкающегося Момо за шкирку и потащил вглубь лабиринта проулков, чтобы уйти от стражников, которых приведет сын торговца.

— Сжальтесь, пожалуйста… Сжальтесь! — рыдал мимик.

Где-то сзади закричали. Момо пытался отозваться, но на горло ему опустилась рука, сжала, и с его губ сорвался лишь сиплый хрип.

— А ты сжалился над теми, кого ты обманул⁈ — яростно отозвался Юлиан, уволакивая обманщика все дальше и дальше. — Ты, негодяй, сжалился над семьей Иохила, когда брюхатил девчонку? Когда брал в долг? Когда меня подставлял?

Момо всхлипнул. Он пытался извернуться, пытался бороться, но Юлиан вывихнул ему руку. После этого Момо пришлось смириться, и теперь он лишь плакал, стонал и молил, а голова его безвольно мотылялась от груди к плечам.

— Я больше… Не буду, клянусь! Не бейте!

Юлиан ухмыльнулся.

— О нет. Я тебя, паскуда, просто убью и избавлю мир от грязи!

Кажется, они отошли достаточно далеко. Мимика прижали к стене, и он, в облике девушки, опять трогательно расплакался. Разглядев его милое личико, Юлиан скривился от неудовольствия и, блеснув клыками, вцепился в глотку Момо. Тот стонал, мотылял руками, рыдая. Пытался оттолкнуть, но бесполезно. Кровь толчками залила его костюм, побежала по руке, пальцам, капнула на пропахший нечистотами проулок, пока Юлиан с потемневшим взором невольно впитывал воспоминания Мома.

* * *

Чуть позже.

Момо сидел в углу комнатушки, куда его загнали, за тюками с тканями и продолжал плакать. Только теперь он был не в облике девушки, а мальчиком. Тринадцатилетним мальчишкой: курносым, веснушчатым, прыщавым, с каштановыми космами и нескладной фигурой. Его костюм не по размеру был весь залит кровью. В крови были и его лицо, и разодранная глотка.

Юлиан огляделся в новой, неказистой комнатушке, которую снимал мимик, и побрел через завалы одежды, тканей, небрежно разбросанных, и достал самый дешевый рулон. Оторвал от него ткани, затем извлек из сумы кровоостанавливающую мазь, которое всегда, как веномансер, носил при себе, и склонился к мимику. Тот захрипел от ужаса, ухватился пальцами за шею, чувствуя, как кровь сочится по руке.

— Убери руку, мальчишка!

Момо в страхе повиновался. И потупил взор, боясь взглянуть смерти в лицо.

Юлиан же в задумчивости изучал мимика и сам себе качал головой, обрабатывая рану. Тринадцатилетний мальчишка… Еще ребенок, только-только с полтора года назад познавший женщин… Боги, как же Юлиан сразу не догадался, что за таким глупым поведением скрывается мальчишеская любопытность, игривость и неопытность.

* * *

Момо родился в Трущобах у блудницы, которая влюбилась в гостя с севера. Впрочем, похоже, любовь была односторонней — приезжий пожил у женщины, зачал ей дитя, обокрал и исчез.

Новорожденного, которого пытались убить отварами для выкидыша еще во время беременности, ждала незавидная участь. И хотя он сразу же после рождения еще не мог перевоплощаться и лишь жалобно кричал в пеленках, сделанных наскоро из половой тряпки, мать уже думала, как избавить себя от такой проблемы.

Поначалу она думала отнести Момо на мясной рынок, чтобы хоть как-то окупить свои страдания, но у нее не хватило на это силы духа. Тогда мать решила отдать его на волю реки Химей, что текла за городом. Однако старуха из поселения за стеной, видя, как женщина несет к реке вопящего в корзине младенца, попросила отдать его ей. Почти слепая и немощная, но одинокая, старуха жила в покосившейся лачуге и имела пять коз, которые кормили ее и поили.

Момо вырос там, в грязи и смраде, и получил имя в честь одной из коз — Момоньки. Он узнал от бабушки то, что успела ей поведать горе-мать, перед тем, как исчезнуть навсегда.

Он шлепал босыми ногами по грязи, пока вел козочек пастись к реке. С годами старуха совсем ослепла, и ее уже не волновало, почему Момо подходил к ней то в образе мальчика, то девочки. Захудалая лачуга и большая удача скрыла маленького мимика от хищнического взора гильдий, дала время подрасти и понять, что он отличается от всех вокруг.

Поначалу он воровал яблоки из лотков, сменяя облик. Никто не будет приглядываться к лохмотьям уличных детей, одинаково грязным и изношенным. Поэтому Момо, когда у него начало получаться, просто стал вскоре красть все, что плохо лежит, отбегать и менять за углом дома внешность. И кормил бабушку, которая его воспитала.

Позже, в пять лет, он связался со сбродом мальчишек, которые научили его резать кошельки. И тогда Момо с восхищением и нахальством ребенка начал сочетать острый ножик с умением быстро уходить от погони и сливаться с толпой.

Меж тем шайка стала подозревать о его успехах. И, уличенный, он не нашел ничего другого, как по-детски открыться и похвастаться своим умением перевоплощения. Восхищенные мальчишки тогда охали и ахали, пока главари возрастом постарше думали, где б применить шестилетнего мальчишку-оборотня, ибо о награде за шкуру мимиков, будучи неграмотными, не знали. Да и поколение тех людей, которые остервенело выискивали в соседях мимика, уже успело смениться новым, для которых мимик был не более, чем сказкой.

Для Момо тогда достали приличные штанишки, курточку, и он, одетый, как дети ремесленников, в один из дней вошел в Мастеровой город с черной ленточкой на плече. Ему дали задание под видом сына одного известного и умелого портного пробраться в дом к швецу и обокрасть его.

И Момо нашел сына швеца. Он тогда посмотрел сквозь щели в заборе на его красивые, курчавые волосы, на ровный носик, янтарные глазки, нарядный костюмчик и, зачарованный, захотел познакомиться с ним поближе. Никогда раньше он не видел таких чистюль. Тем более мальчик тогда качался на качели на заднем дворе своего дома, совершенно один.

Момо, приняв облик мальчика, настойчиво постучал в калитку. Маленький Ягусь очень удивился, когда распахнул калитку и увидел своего двойника, пусть и не идеального.

— Кто ты? — вскрикнул он.

— Я — Момо!

— Почему ты выглядишь, как я?

Момо подумал, почесал носик и ляпнул.

— А я — твой брат!

У Ягуси тогда раскрылся широко рот, пока он разглядывал свою копию, но Момо, завороженный, уже зашел во двор и показал на подвешенные на платан качели.

— Это твои качели?

— Да, мои! Но почему родители не говорили мне о том, что у меня есть брат? — спросил подозрительно Ягусь.

— Они потеряли меня очень давно, уронили в воду, — брякнул Момо и попробовал качели на прочность, сел на досочку. — И ты один качаешься на них?

— Да! Мне их папа сделал.

— Хорошие качели. А у тебя еще игрушки есть?

Ягусь довольно кивнул и широко улыбнулся.

— Лошадка. Она уже маленькая мне, но папа сшил для нее попону, и она у меня теперь рыцарская. Как у северян!

— Покажи!

Ягусь повел своего неожиданно встреченного брата в дом. Благо, на счастье неразумного и глупенького мимика, отец семейства отбыл в ремесленный цех, через две улочки, а матушка вместе с рабынями ушла на рынок. Пока Момо удивленно разглядывал чисто прибранные комнаты, без грязи и пыли, с простыми, но яркими половичками, Ягусь вел его к своей спальне.

— У тебя и комната своя? — восхищенно спросил Момо.

— Да! Но я не знаю, куда тебя папа с мамой поселят, когда вернутся. Надеюсь, не ко мне.

Наконец, Ягусь, в ладно скроенном костюмчике с фестончиками поправил каштановые локоны, почесал смуглое личико и завел Момо в свою комнату. Перед ребенком, не видевшим в своей жизни ничего роскошнее тряпичной куколки, грубо скрученной из дырявого платья старухи, распахнулся новый мир.

На полочках стояли деревянные игрушки птиц, лошадок, людей. Все они были одеты в яркие и разноцветные рубашки, сшитые заботливой рукой отца. Аккуратная кроватка была застелена зелено-синим покрывалом, на полу лежал милый половик, а в углу стоял столик со стульчиком, на котором, совсем как у взрослых, были чернильница и пергаменты.

— Ты писать умеешь? — охнул Момо.

— Почти, я знаю уже десять букв! Папа нанял мне учителя со дня Зейлоары! Почтенный Розий приходит ко мне каждую третью неделю.

— Ого.

— А еще папа учит меня портному ремеслу! Ты представляешь, я с ним уже год хожу в цех, где он учит меня делать выкройки! Я стану портным, как мой папа! И буду обшивать богачей с Золотого города! Папа и мама мной гордятся!

Момо ничего не ответил. Ему вдруг стало жутко обидно от такой несправедливости. Он вспомнил свою обваленную лачужку, слепую старуху, которую волновало теперь лишь то, есть ли что на ужин и вынесено ли за ней вонючее ведро. И вдруг Момо с такой силой возненавидел Ягуся, что захотел схватить деревянный меч, лежащий на кровати, и ударить им этого отвратительного мальчишку, такого чистенького и аккуратного! Но Ягусь, увидев на лице Момо вспышку злости, понял ее по-своему.

— А ты не умеешь читать, да?

— Не умею, — скрипнул Момо, затем вдруг ядовито-ласково сказал. — Но зато у меня перед домом — целая река!

— Река? Ну и что.

— А вот то! Я с друзьями всегда там играю, плаваю и плещусь. С утра до ночи! Мы кидаемся грязью, смеемся и в лягушек с черепахами камнями швыряем! И в чертят, они в камышах живут с уточками, яйца их кушают! А тебе папа разрешает ночью играть на улице?

Ягусь покачал головой.

— Неа. Я всегда возвращаюсь домой до звона колоков. Иначе мама может в угол поставить и заставить молиться Прафиалу.

— А я могу играть сколько угодно! Только бабушку надо покормить вечером. А еще у нас пять коз есть!

— Ух ты, — восхитился Ягусь и задумался, как, должно быть, весело жить у реки.

— А давай поменяемся? — выпалил Момо.

— Это как? — удивился Ягусь.

— Ну, хочешь в речке плавать? Я могу тебя здесь подождать.

— А что родители скажут?

— Мы им пока ничего не скажем!

Момо подскочил к Ягусю и обнял того, пожал ручку.

— Ты поплаваешь в речке, — продолжил мимик возбужденно. — Козочек моих увидишь, поиграешь ночью с моими друзьями! Ты только не говори им, кто ты. Скажи, что ты — Момо! А потом вернешься сюда. Мы расскажем твоим родителям, что к ним вернулся брат.

Ягусь сомневался, но Момо так ласково заглядывал ему в глаза и улыбался так искренне, что мальчику ничего не оставалось, как кивнуть.

— Я тебе расскажу, где я живу, — радостно запищал Момо и буквально заскакал вокруг румяного Ягуся.

И Момо принялся говорить и говорить, боясь, что Ягусь не уйдет. Он рассказывал, какая речка по полудню — искрится, светится, приходится щуриться, как весело бултыхаться в ней и плавать, какие хорошие у него друзья, какие забавные сказки рассказывает старуха и чем ее кормить. А шерстка-то у козочек какая мягкая! И обо всем другом. А когда Ягусь надел обменянные шаровары и рубаху, накинул на голову шаперон, то Момо, вспомнив о том, что должен был сделать по уговору с мальчишками, сказал.

— Ты только монетки-то возьми, Ягусь.

— Зачем?

— Ну… Вдруг что-нибудь захочешь купить. Где твои родители хранят деньги?

Ягусь подумал и повел Момо к отцовской комнате, запертой. Мальчик отодвинул коридорный сундучок, достал ключ из-под половика, отпер дверь и заглянул внутрь. Покопался в отцовских вещах и извлек мешочек денег.

Дети прошли через пустой дом, через двор. Ягусь вышел на улицу, спрятав кошелек под неказистую жилетку. Попрощавшись, он двинулся навстречу приключениям: купаться в речке, играть с детьми, с которыми не разрешал играть отец, бегать под луной. Пошел, правда, испуганный, но ему было стыдно признаться в своей слабости перед нежданно-негаданно встреченным братом. Ведь хоть он и был боязливым и скромным мальчиком, но всегда хотел доказать всем свою храбрость! А истории о мимиках, которыми матери пугали других детей, ему, увы, не рассказывали.

Меж тем трясущийся от какого-то странного чувства Момо вернулся в комнату, сел на кровать и осмотрел ее зачарованным взглядом. Это все его! Правда, пока не вернется Ягусь. Ребенок принялся доставать каждую игрушку, щупать. Затем осторожно, словно боясь, он клал ее назад. Попрыгал на кровати, потом заглянул под нее, вдруг что завалилось? Покатался на лошадке. Окунул перо в чернильницу и порисовал на бумаге рожицы. Весело засмеялся от своих художеств. Затем стал ходить по дому и разглядывать все вокруг. Дом имел два выхода: главный, через магазин портного, который был отделен от жилой части толстой дверью (за ней вечно сновали работники, отчего мальчик вздрагивал), и задний, через двор.

Чуть погодя Момо услышал, как скрипнула калитка.

— Сынок, почему ты не запер калитку? — спросил из глубин коридора женский голос.

Момо опасливо выглянул в коридор и разглядел миловидную женщину, чуть полную, с добрыми глазами.

— Забыл, теть.

— Тетя? — рассмеялась женщина. — Да что ты как неродной стоишь, иди сюда, Ягусь!

Момо подошел, боязливо. Женщина склонилась, обняла его, погладила по волосам и поцеловала в лоб.

— Папа еще в цехе?

Момо кивнул. Мимо него прошла рабыня, дородная и пожилая женщина, которая несла в плетеных корзинах фрукты и овощи, купленные на рынке. За ней шла невольница помоложе, видимо, дочь, тоже загруженная корзинами. Одна хозяйка, мать Ягуся, была свободной от груза.

Когда рабыни удалились на кухню, а мать Ягуся ушла переодеться к ужину, Момо остался один в коридоре. Он сначала неуверенно оглянулся, раздумывая, а не стоит ли вернуться к старухе. Пора уже ее кормить — вдруг глупенький Ягусь не справится? Но очень скоро пришел отец семейства: мужчина остроглазый, улыбчивый и умный. Он обнял единственного и любимого сына, и все сели ужинать. Ужинали томлеными чертятами, свежеиспеченными лепешками, яблоками и виноградом в меду, а запивали это все травяным чаем.

— Ты посмотри, милый, ест за обе щеки. Неужели аппетит появился? — мать не могла нарадоваться на сына, который уплетал все, что видели его глаза.

Момо с лихорадочным взглядом смотрел на стол, брал чертят голыми руками, вгрызался в их сочные тушки в медовом соусе и молчал. Лишь беззаботно улыбался и кивал на радостные возгласы родителей. Никогда в своей жизни он так сытно не ел.

Чуть позже он лег в кровать, укрылся одеялом и положил голову на перьевую подушку — вещь невообразимо роскошную для бедняков — и еще некоторое время лежал и улыбался в потолок, донельзя счастливый.

А потом его посетила мысль, что сын портного завтра вернется. И тогда Момо заскрежетал зубами и по-детски, от чистого сердца, пожелал, чтоб Ягусь не вернулся. У него не было в этом порыве мысли ни злого умысла, ни желания убийства, однако желание его сбылось.

Той же ночью Ягусь, когда бледная луна всплыла над Элегиаром, сбросил вещи и побежал купаться в реке. Его мучал страх, но ребенок твердил себе, что искупается и вернется домой. Старуха, о которой рассказывал его братик, оказалась сморщенной, как старый финик, и вонючей, а дети — злыми; они забрали у него все деньги. Да и сам дом — смердящая испражнениями и грязью лачуга.

Однако Ягусь так и не вышел из бурной реки. Коварное течение подхватило наивное дитя, знавшее воду лишь по спокойным запрудам, и вернуло к берегу только поутру.

Тогда же Момо, когда сын швеца так и не вернулся, подумал, что тому все понравилось. И сам для себя решил, что они провели достойную сделку, поменялись жизнями. Момо и не подозревал, что старуха-мать его умрет с голоду, а раздутое тело Ягуся обнаружат у поля на бережку недалеко от города.

И, по воле случая или рока, в посиневшем трупе узнает своего ученика тот самый писарь, который время от времени являлся к портному учить его сына Ягуся. К тому моменту Момо уже с пару недель будет жить в доме, кушая, смеясь, забавляя всю семью своими проделками и странностями. Мать обнаружит, что ребенок ее — вовсе не апатичный мальчик, а очень даже веселый, способный на шалости и громкий смех баловень. Отец узнает, что мальчик испытывает интерес к тому, как устроена жизнь портного, и будет счастлив от того, что тот бегает за ним по всему цеху.

Когда дверь отворится и в дом внесут закутанное в полотнище синее, распухшее тело, Момо будет беззаботно завтракать и кривляться матери, а та — весело хохотать. Тогда же мать поднимется, подойдет вместе с мужем к склонившему в сочувствии голову писарю и увидит в коридоре труп. И, вглядевшись в его черты лица, закричит: истошно, надрывно, не веря. Потом она кинется в кухню и будет безумно глядеть на встревоженного Момо, мотыляющего ножками под столом туда-сюда. А потом явится из коридора и мрачный отец. Внутри Момо всколыхнется тревога, он обсосет пальцы, как привык это делать в Трущобах, и вслушается.

— Он умер… Это Ягусь! Это он! Но кто это тогда? — закричит женщина, всматриваясь в родинку на ручке мертвеца.

Потом она кинется на кухню и только тогда обратит внимание, что у мальчика за столом этой родинки нет.

Отец снова вернется в коридор: хмурый и не верящий. А в Момо тогда волной поднимется неизвестный страх, дарованный его виду с рождения для выживания, и, спрыгнув со стула, он кинется к двери. Рыдая, он бросится вон из дома, успев, однако, схватить маленькую деревянную лошадку, которая стояла на столе. Промчится мимо работников в магазине, вывалится в шумную толпу, в которой скроется, изменив облик. Облик, к которому так привык.

Момо вернется в Трущобы, найдет дом старухи — пустой. Ее, мертвую, уже к тому моменту сдадут на мясной рынок, как сдают всех нищих. Мальчик обнаружит, что козочек украли, а небольшую утварь — унесли. Тогда он сядет на бережку реки и горько расплачется, вспомнит ласковые руки матери и отцовские наставления, посмотрит на зажатую в руке деревянную лошадку, но вернуться побоится. Он так и не узнает, что к несчастным родителям в тот же день явятся демонологи и скажут, что вместо их сына был мимик, который до этого утопил ребенка. Весь город поднимут на уши. Кварталы будут прочесывать, чтобы найти чудовище, а чудовище будет сидеть на берегу и плакать. В недосягаемости для демонологов, за городом.

Позже Момо не захочет возвращаться к шайке и поселится в Мастеровом городе, лишь чудом избегая разоблачения. Жить будет мелким грабежом. А потом и неумелым портняжеством, которому он по вершкам обучился у отца Ягуся. Дар его, умение перевоплощаться, будут использоваться, только чтобы уйти от преследования. Переезжать Момо будет с тех пор трижды, чтобы уйти от долгов. Так и будет он бегать, от лачуги к лачуге, боясь демонологов, как огня.

Все это будет длиться до той поры, пока он не встретит Юлиана. Получив от того имя, у Момо в голове вдруг родится план использовать внешность экзотического северянина не только для охоты на барышень. И он, боясь и дрожа, будет пытаться занимать от его имени маленькие суммы, пока случайно не встретит дочь торговца посудой, Сеселлу.

А когда почует неладное, то скроется, как некогда скрывались его отец, дед и прапрадед, и решит применить тот же трюк с кем-нибудь другим. Да вот только его уже настигнет кара в виде Юлиана.

Момо был паразитом на теле общества, но он этого не понимал и интуитивно шел по скользкой дорожке, ведущей к получению благ за счет других, как шли все мимики до него. Однако прежде всего этот несчастный и самонадеянный мальчишка был заложником своего дара.

* * *

— Не стони, — поморщился Юлиан, обрабатывая рану.

— Почтенный, — плача, просил Момо. — Не убивайте! Я все верну!

— Вернешь, не сомневайся. Раз не захотел по-хорошему, то будем с тобой говорить по-плохому.

Наконец, рваный укус был обработан, а Момо теперь лежал на старой циновке, сжавшись в комок. Был он долговязый, еще по-детски неуклюжий. Каштановой проволокой вились до самой шеи его волосы, обрамляя смуглое лицо с носом-картошкой. Над губой у юноши редели жидкие усики. Не стоило сомневаться, что отец Момо, тоже мимик, явился к блуднице не в истинном своем облике, а предки его успели обойти весь север и юг, чтобы собрать от каждого народа по характерной черте внешности.

Юлиан скинул в угол кровавые лоскуты ткани и с грохотом пододвинул кресло к Момо, который глядел снизу вверх на того, кто его едва не убил ранее.

— Момоня… — сурово сказал вампир, усевшись в кресло и сцепив пальцы на животе. — Знаешь, почему я не выпотрошил тебя, как свинью, до конца?

Трясущийся Момо сначала кивнул, как привык, якобы зная, но затем мотнул головой. От этого движения у него в глазах помутнело.

— Нет… — шепнул он.

— За тобой уже долгое время с помощью заклинаний следят демонологи. Вон в том сундуке, например, за свернутым льном, лежит старый кошель, где ты хранишь все свои сбережения. Там 20 бронзовых и 2 серебряных элегиарских.

Юлиан указал в сторону заплесневелого сундука, который стоял, как у небрежного хозяина, полуоткрытый, с вывалившимися наружу тканями.

— Каждое утро, — продолжил он, — ты с рассветом идешь сначала на овощной рынок у Больших колодцев в двух кварталах отсюда, где срезаешь кошельки, пока людей много и у тебя есть возможность скрыться. В обед ты ешь в таверне «Толстый гусь», заказываешь дешевый черный хлеб с кашей на воде, а к вечеру снова возвращаешься на улицы, где слушаешь людей и топчешься у банкирских домов, чтобы скопировать заемщиков.

Юлиан замолк. Он коварно улыбнулся, играя из себя всезнающего злодея. Ему нужно было добиться от Момо страха, и он его добился. На лице юноши непонимание сменилось ужасом. Выдержав паузу, Юлиан продолжил насмешливым голосом, голосом неприятным, невольно подражая манере Иллы Ралмантона. У того таланта пугать было не отнять.

— Обычно ты, Момоня, выбираешь захудалые трущобные отделения, которые не нанимают магов-псиоников, — сказал он. — Пару раз у тебя получилось взять заем, в том числе от моего имени, от лица слуги достопочтенного Иллы Ралмантона. Но чаще ты боишься магов, которые служат при банкирах, боишься, что тебя раскроют. Вечером же ты возвращаешься сюда, перебираешь наворованное и прячешь добычу в сундук. Ужинаешь ты лепешками, купленными у торговца Марлена. Друзей у тебя нет, только знакомые.

Юлиан замолк. Момо трясся.

— Откуда вы все это знаете? — наконец, захныкал он.

— Я же сказал, я про тебя знаю все! Та история с маленьким Ягусем… Неужели ты думал, что тебя не будут искать? Что на тебя не обратят внимание? Ты помнишь того незнакомца в черном, который очень долго буравил тебя взглядом в «Толстом гусе» по весне? Тебя тогда пропечатали заклинанием, Момо. И оно сейчас следует за тобой тенью.

Момо вздрогнул на циновке, огляделся, будто в поисках тени, продолжая дрожащей рукой прижимать повязку у шеи. Кровь залила лежанку под ним, залила костюм мимика, но тот уже не видел ничего вокруг. Лишь ужас стоял пеленой перед его глазами, ибо Момо действительно вспомнил того страшного незнакомца, которого он тогда принял за демонолога и трусливо сбежал, не заплатив за еду.

Уделом же Юлиана было наслаждаться произведенным эффектом. Нечасто ему удавалось использовать дар мнемоника так удачно. Конечно же, тот незнакомец из памяти впечатлительного юноши был точно не магом, но нужно было сыграть на страхах, чтобы добиться своего.

Момо, всхлипнув, подтянул острые колени к подбородку. Юлиан продолжал нависать над ним и коварно улыбаться, пугая своей уверенностью и насмешливостью.

— Ты ведь неглупый парень, — произнес он. — Но твой дар — это твое проклятье. Ты же учился портному мастерству, но все равно рискуешь жизнью, и своей, и того, чей облик принял, чтобы украсть кошель у и так нищего прохожего.

Момо молчал, лишь плакал. Что же теперь его ждет?

— Что вы хотите? — в конце концов, слабо выдавил он.

— Верни мне все, что ты занял от моего имени!

Момо поднял в надежде глаза. И это все? Он закивал и попытался улыбнуться, заискивающе.

— Я все верну. Завтра! Все до монетки, почтенный!

— Врешь, паскуда, — Юлиан усмехнулся. — Ты украл много. Но куда ты все потратил? На женщин и на выпивку, от которой тебя еще мутит.

— Это же женщины. Женщины, почтенный. Как на них не тратить… А выпивка… Я же мужик, все мужики любят выпить, — шепотом ответил мимик и потупил взор.

— Ты занял 355 серебряных элегиарских у торговца посудой, Момо. И это только у торговца…

— Я вам все верну!

Третий звон колокола за окном с заколоченными ставнями — наступило время тишины. Ночь обосновалась в комнатушке. Эта спальня в доходном доме была чуть лучше предыдущей, но и ее обставили неряшливо. Неряшливыми были и плохо сшитые костюмы, которые Момо развесил на крюках.

Юлиан разглядывал во тьме заплаканное лицо мальчика. Что ж, тот наказан и запуган до смерти. После того, как вампир побывал у него в голове, вкусив крови, он был уверен, что ложь про некое следящее заклинание была принята им за чистую монету. Магия, которая на деле была наукой, среди необразованной нищеты обросла слухами и сказками, поэтому мало кто, не приближенный ко дворцу, знал ее пределы.

Юлиан резко поднялся из кресла, пугая грохотом ножек по грязному полу. Момо инстинктивно сжался и закрыл лицо руками, ожидая удар, но ничего не случилось.

— Через неделю. Я приду сюда. Если я не увижу тебя, Момо, за портновским столом, честно кроящим вещи, как ты клялся мне ранее, то я сдам тебя демонологам, которые вывели меня на твой след. Ты понял?

— Да… — шепнул Момо.

— Я не слышу, Момоня.

— Да, да, почтенный!

— Хорошо, — спокойно, с опасной улыбкой, сказал Юлиан. — Вот и проверим, как у нас получится все в этот раз. А если ты вздумаешь еще подставить кого-нибудь, используя чужой облик, или обокрасть, то я убью тебя. Я найду тебя с помощью маговской метки. И убью, иссушив до конца, как выжатую и никчемную тряпку. Ты понял?

— Да!

— Громче! Плохо слышно!

Но Момо не ответил, лишь еще пуще разрыдался от страха. И уже тогда его вымогатель, удостоверившись, что произвел нужный эффект, оставил мальчика там, на циновке, всего в крови и грязи. Ничего, думал он, Момо оживет и оправится, ибо на нем все заживало очень хорошо. Теперь он был уверен, что данное ему обещание сдержат — уже из страха. Нужно было еще в тот раз испить крови мимика, это бы избавило его от всех проблем с самого начала. Впредь он не будет таким доверчивым.

Постоянно оглядываясь, Юлиан быстро пошел к воротам золотого города в надежде не наткнуться по дороге на изголодавшихся демонов. Нехорошее это место, Трущобы. На них выделяли не меньше двух стражей на квартал, но все равно здесь постоянно пропадали люди. И чем выше становились цены на кровь и мясо, тем чаще это происходило.

А еще Юлиан очень хотел верить, что во время его шумных приключений охрана Иллы его так и не обнаружила, иначе у Момо возникнут проблемы. Хотя он еще негодовал из-за того, что сотворил от его лица мальчишка, но так и не смог убить его. Многих он убил в своей жизни, но детей, пусть уже и почти зрелых, трогать всегда боялся, чувствуя в этом ужасный грех.

Вздыхая от своей человечности, так и не вытравленной из сердца до конца, он прошел улочки, нахохлившись. Здесь было темно, ибо в Трущобах сильфовских фонарей не полагалось — украдут или разобьют.

В последние годы Юлиан часто возвращался воспоминаниями к разговорам с матушкой. Тогда она уверяла сына, что после обращения Старейшины не меняются — остаются такими же, только черты характера обостряются. Он улыбался, не верил, но спустя десятилетия заметил за собой, что как бы он ни пытался быть жестким, у него не выходит. Все равно внутри что-то всколыхнется, подаст свой голос и смягчит жестокость.