Элегиар.

2153 год, начало лета.

Ученый приют был самой крайней правой башней, упирающейся одним своим боком во дворец, а другим — в сад отцов, который выходил к великой реке Химей. Днем в этой башне всегда царила суета. Здесь собирались все придворные ученые, от звездочетов до сведущих в ядах веномансеров.

На первых этажах располагались кладовые, склады для алхимии и трав, комнаты для низшей прислуги. Начиная с третьего этажа появлялись совещательные залы, в которых на собраниях ученые мужи таскали друг друга за бороды. Между прочим, эти собрания проходили с завидной регулярностью, потому что всегда было что обсудить.

Еще выше располагались лаборатории, «мудрые комнаты» (залы малых заседаний) и покои приближенных к консулам людей и вампиров.

Ближе же к остроконечному шпилю под небесами жили, по обычаю, в своих покоях архимаг и королевский веномансер, соседствуя. Под этих господ и их запросы были отведены целых три этажа, поэтому на тесноту им жаловаться не приходилось. Семьи их обитали, как водится, либо в башне Коронного дома, либо в жилых домах Золотого города.

И вот когда на Элегиар легла густая, волшебная ночь, полная ярких звезд и огромной луны, которая была в своей полной фазе, башня ученых темнела на фоне прочих. Но не вся. На верхних этажах зиждилась жизнь. В окне, обращенном к реке Химей, горели сразу несколько сильфовских ламп.

Абесибо, в домашнем своем мягком халате из арзамаса, сидел с пером над пергаментом и размышлял. Время от времени он оборачивался к столу, на котором лежало под простынями вскрытое тело, чтобы что-то понять, и тут же возвращался к письму.

«20-я попытка», — писал Абесибо.

'17-й день етана. Девочка, вампир, лет восьми, что соответствует нужному возрасту, была допущена к самцу кельпи. Самец был сильно ослаблен — в чаше пред ним покоилось ½ кавы воды.

18-й день. Пополудни девочка осмелела и стала искать контакта.

10-й день серы. После нескольких недель зачитывания сказок, что соответствует нужным условиям, она коснулась самца кельпи. Между ребенком и кельпи проскочила искра, схожая по цвету и размеру с искрами, возникающими от оставления магического клейма. Сие подтверждает — кельпи заимел власть над душой рабыни.'

Абесибо задумался и снова обернулся к телу. На него глядели из-под грубого полотнища белые пальчики ноги, детской. Прищурившись, архимаг потер сильфовский фонарь. Тот стоял справа и разливал свой свет на пергамент, чернильницу и ухоженные руки Абесибо.

Несмотря на то, что за золото сейчас можно было исцелить почти все, кроме смерти, некоторые элементы тела оставались магии неподвластны.

Например, никто так и не смог познать орган ума, который, как предполагается, находится в голове в розово-сером орехоподобном виде. Никто не познал и глаза, механизм столь сложный, что даже сотни вскрытий трупов не смогли излечить короля, ослепшего после яда.

Поэтому Абесибо заботился о своем зрении, как о том, что, потеряв, он не сможет вернуть назад. Он был в силах исцелить сердце, кожу, мог налить руки молодецкой мощью, но глаза он щадил, чтобы не пойти по стопам других великих чародеев, которые после ста лет все как один почти слепли.

Когда светильник засиял, как крохотное солнце, Абесибо продолжил писать.

'12-й день. В блюдце было долито еще ½ кавы воды, что дало самцу кельпи сил. Он смог обрести цельную форму без подтеков и гнили. Девочка проявляла о реликте большую заботу.

13-й день. Он попытался убить девочку. Я помешал, испарив часть жидкости до изначальных ½ кавы. Девочка была выпровожена из клети.

Я пытался проставить ей магическое рабское клеймо, но не смог. Из этого следует, что связь с кельпи еще действовала.

Девочка была отрешенной, спокойной. Отвечала на мои вопросы разумно, но взор ее часто становился туманен. Она была околдована.

15-й день. Спустя два дня отлучения у девочки появилась агрессия — она стремилась вернуться в клеть к кельпи. Однако по его поведению я сделал вывод, что он совершит с ней то же самое, что с прошлыми девятнадцатью детьми ранее — попытается съесть.

16-й день. На теле (на ладонях, лице, животе, ногах) девочки были сделаны надрезы, однако они зажили в обычном течении времени. Ускоренное целительство, несмотря на связь с кельпи, замечено не было.

19-й день. Я использовал на девочке простое заклинание огня, повелевания и удушения. Эффект от них был полным для вампира. Никакой невосприимчивости замечено не было. От касания «тени» она сразу же умерла.

20-й день. При вскрытии никаких изменений в теле замечено не было'.

Абесибо почесал лысеющую макушку. Затем, устав, он откинулся в кресле на бархатные подушечки и уставился в окно, за которым мерцали звезды. Ночь была прекрасна, однако дотошный демонолог глядел сквозь нее. Не видел он ни сверкающей под луной глади реки, ни раскинувшихся вокруг города с северо-восточной стороны полей, на которых сохли стога.

Мыслями Абесибо Наур был в прошлом, в том ветреном дне, когда на берегу пруда отрубили руку рабу Юлиану. Рука тогда ни почернела, ни сгнила.

— Из сего следует вывод, — шептал сам себе архимаг. — Либо тот ноэльский выродок раскрыл не всю историю, и его невосприимчивость к магии — это следствие другого процесса, либо его связь с кельпи действительно уникальна. Я не могу проверить его правоту касаемо дитя, порождения кельпи, так как их самцы слишком агрессивны, но…

И Абесибо, вспыхнув зло глазами, принялся писать дальше.

' В следующей части исследования я собираюсь более не испытывать рабов на магию и исцеление. Целью моей станет снятие с них клейма кельпи. Для сего понадобится, по моим подсчетам, порядка трех десятков рабов, ибо даже снятие обычного клейма, произведенного клеймовщиками, в десятой части случаев кончается смертью.

Для сего я попробую вплести в структуру очищающего заклятья теневое, которое сможет повлиять сквозь невосприимчивость сразу же на душу. Сие потребует практики и обращения к знатокам языка для составления синтагмы речевого потока. Раздел хор'афа, касаемый теневой структуры пока мало изучен, но я уверен, что задуманное мной исполнимо и…'

Над головой архимага весело зазвенели в связке колокольчики, крепленные к потолку, и он нервно дернулся. Скоро будут гости. Чуть погодя раздался одиночный стук в дверь. Абесибо туже завязал узлы черного халата, расписанного золотыми ветвями платана, и встретил посланника.

— К вам, достопочтенный, желает прибыть почтенный Фитиль, — оповестил тоненький юноша.

Абесибо раздраженно кивнул, ибо не любил он, когда его отвлекали по ночам, в единственное время, дающее возможность побыть одному и в тишине. Встав, он накинул на мертвое тело дитя, которое пока не испускало сладостных запахов гнили, еще одно дополнительное полотнище.

Ночные труды были сложены в ларец с рубинами и заперты на ключ. Чернильницу отодвинули к стене, к груде пустышек-артефактов, которые только-только привезли с Багровых Лиманов. Абесибо никому не доверял зачарование артефактов, а потому все слушающие и охранные обереги для своих покоев создавал сам, используя заготовки.

В полукруглую комнату вошел, шелестя мантией, юноша с мягкими вихрами, обрамляющими его вытянутый крючком, как у старухи, подбородок. По плечу Фитиля метался, задирая хвост, чертенок цвета снега — любимец, получивший имя Белого лучика.

— Доброго вечера, — вежливо сказал Фитиль.

— Действительно ли вечер добрый, если на вашем лице я вижу мрачную думу? — улыбнулся натянуто Абесибо. — Присаживайтесь, ваша милость. Будьте моим гостем.

Фитиль прошел на середину комнаты и рассеянно огляделся: книжные полки, трещащие от натуги из-за количества пыльных экземпляров, горы бумаг, запертые сундуки, длинный стол у стены, на котором что-то лежало, и засилье ламп. Здесь было так светло, будто бы солнце из-под небес веревками подтянули в покои к Архимагу. Обернувшись к замершей за дверью свите, брат короля мягко кивнул.

— Подождите меня этажом ниже, друзья, — сказал он.

Дверь закрылась. Раздались шумные шаги спускающейся по винтовой лестнице толпы. Чуть погодя Фитиль сел в кресло и скромно огляделся. Взор его ненадолго задержался на столе с трупом, а чертенок на плече заметался, почуяв кровь. Впрочем, очень скоро юноша снова продолжил что-то искать в обстановке комнаты. Похоже, он хотел провести разговор наедине, а потому искал взглядом слуг архимага, чтобы попросить их уйти, но не видел.

— Я не вижу здесь прислуги, мудрейший, — шепнул Фитиль озадаченно. — Вы не боитесь оставаться одни?

— Нет, ваша милость, — ответил маг. — Пусть боятся те, кто застанет меня одного. Так что же вас тревожит?

— Мне не спится. Я боялся побеспокоить вас, но мои друзья сказали, что вы тоже бодрствуете по ночам, — краснея, ответил Фитиль.

— Это грех всех стариков.

— Вы были заняты? — Фитиль снова взглянул на длинный стол, угадывая под полотнищем очертания тела. — Это… труп? — и он пригладил чертенка, ноздри которого раздувались от сладких запахов.

— Это исследования, ваша милость… Они требуют времени и жертв. Но исследования для моего чина на фоне ответственности уже обязаны быть лишь баловством в свободное время, и никак иначе. Так что вы никоим образом не отвлекаете меня.

— Хорошо. Тогда, пожалуйста, помогите мне, разрешите мои… Мои терзания. Я хочу знать, почему мой брат не идет войной на Север?

— Неужели вам ничего не рассказывали?

— Нет.

— И почему же? — спросил Абесибо.

— Я не могу попасть ни к брату в покои, ни к племянникам уже как с неделю. Они выставили охрану, которая никого не пускает. Достопочтенные Асуло и Крон тоже заняты. Мудрейший, я слышу много недовольств. Все вокруг шепчутся. Я думал поначалу, что союз с мастрийцами — это такая шуточка, но мои друзья пожаловались мне, что их родителей уже заставили платить военный налог. Не знаю, каким образом его рассчитывают, но, представляете, семью церемониймейстера Ратуши принуждают уплатить в казну 700 золотых сеттов ко дню Гаара…

— Рассчитывается налог от жалованья, чина и размера земель, находящихся во владении семьи, — подсказал маг. — Но разве касаются ли лично вас наши налоги и обременения, ваша милость?

Фитиль помялся и пригладил рассеянно хвост Белого лучика, который продолжал беспокойно то метаться по подлокотнику, то стрекотать.

— Сегодня я узнал, что мой брат приказал распустить половину моих всполохов, а еще избавиться от всех ловчих птиц. И трех сокольников…

— Ах, вот оно что… — улыбнулся жестко Абесибо, который понял причину прихода. — Да, его величество решил потуже затянуть пояса нам всем.

— Но зачем ему мои соколы?

— А вы знаете, Фитиль, сколько стоит содержание что ловчих птиц, что песчаных змеек с юронзийских пустынь?

— Нет, — щеки Фитиля вспыхнули. — Но неужели у моего брата мало золота? Ах, зачем ему понадобилось лишать меня единственного удовольствия в моей пустой жизни! И меня не пустили к Морнелию, будто бы я чужак, коим я себя и чувствую! Хожу гримом по дворцу. И только мои друзья желают видеть меня.

— Я понимаю вашу трагедию. Но что же вы хотите от меня? Узнать, почему ваш брат избрал путь войны с югом, а не с севером?

— Да! Я ничего не понимаю, достопочтенный. Я помню те сказки, что вы рассказывали мне в детстве о богатствах севера. О пещерах, полных магии, о спрятанных артефактах.

— То не сказки, мой юный друг, — жестко отозвался Абесибо. — Но, боюсь, я разочарую вас, касаемо ответа насчет войны.

— Почему? — воскликнул Фитиль, решив, что и архимаг не желает тратить на него свое время.

— Я сам не знаю…

И Абесибо показательно развел руками, наблюдая острым взором за тем, как брат короля пришел в недоумение.

— Как не знаете?

— А вот так, — голос Абесибо стал тише, и маг шепнул заклинание, проверив, не подслушивают ли их, и только потом продолжил. — Его величество болен. Когда ваш брат, Джамо, отравил его Песнью Девы, яд лишил его не только зрения, но и… некоторой степени осознания действительности.

— Ума? — переспросил наивно Фитиль.

— Пусть будет ума, да. Даже вы понимаете, ваша милость, что нам для величия нужен север. Север — это океан магии, сокрытый под горами в месте шва; это спрятанные в снегах конструкты демонов, обладающие огромным источником магии — мы находили несколько конструктов здесь, на юге, но из-за злого рока они пропадали; это богатые, но слабые королевства, которые обеспечат нас рабами, золотом и прочими ресурсами.

Фитиль потупил взор.

— Да-да. Но, может быть, вы мало говорили об этом с моим братом? Может, он не знает?

— Ваша милость, — ухмыльнулся Абесибо. — Глухому что слово, что длинная речь — все одно. Я же сказал вам, что сейчас, увы, Элейгия возлежит на наших плечах, которые могут не выдержать ее тяжести.

— Ах, вы правы, эти налоги, эти страшные пересуды… Мой брат, он поступает весьма странно, а весь этот союз — он абсурден. Я, честно сказать, не понимаю этой перемены в нем…

— Физические уродства, как зеркало, со временем отражаются и на уме.

Фитиль приуныл и переключился на чертенка, стал ласкать кисточки на его ушах, приглаживать пушистую шерстку. Пока брат короля мялся и не знал, что ответить, переживая внутри душевное горе от расставания со своими соколами и того, что не мог помочь своим милым друзьям, Абесибо разглядывал его.

Он скользил глазами по подбородку крючком, низкому лбу и благодушному взору юноши. «Действительно, — думал с отвращением маг. — На роду Молиусов стоит печать кровосмешения, которая излилась в слабоумие и уродство. Старший — слепой глупец, средний был редкой степени завистник, что и свело его в могилу, а этот, младший, будет самым уродливым из всех, когда созреет. Ничтожества… О Прафиал, за что мне такой стыд?»

Меж тем Фитиль нашел в себе силы ответить, едва ли не плача, и в голосе его была мольба.

— А если вы как-то докажете моему брату, что там, на севере, чудеса? — прошептал юноша, — Что север лучше, чем идти войной на юг? Моим друзьям придется платить огромный налог. Семья Рита вынуждена продать имение в городе и половину земель, чтобы выплатить его!

— Ничего нельзя доказать, ваша милость, — качнул головой Абесибо. — Этой теории о великих залежах магии и сокровищ уже больше ста лет, и ее выдвинул еще мой дед Бабабоке. Он был умнейшим из всех, кого я знал, но бесславно погиб в обители одного из детей Гаара, когда по своей ученой любознательности решил познакомиться с одним из них в некоем городе Брасо-Дэнто. Нам нужен север — и только тогда все узнают, что Бабабоке был прав.

— Но как-то же… Как-то мы должны доказать моему брату…

— Никак, увы.

— Ах, ну… — плечи Фитиля опустились под тяжестью дум. — Ну почему, почему это так все происходит? Почему меня лишают всего из-за прихоти моего больного братца? Почему мои дорогие друзья должны страдать? О Прафиал, будь я на месте брата, я бы послушался мудрых советов консулата и не вводил этот опустошающий налог! Мы бы пошли на север к этим варварам!

Страшные слова были сказаны ненароком, но шли от души, и Фитиль, чей голос прозвучал излишне громко, вдруг испугался того, что его услышат.

— Не бойтесь, юный мой друг, — понял его страх Абесибо. — Комната окружена звуковым барьером, вас никто не слышал. Но поберегите ваши слова, ибо они сейчас очень опасны. В первую очередь для вас. Я скажу вам так. Пока наш король так цепко и болезненно хватается за союз с мастрийцами, то он не пойдет на север.

— А если союз с ними разрушится?

— Кто знает, что будет тогда…

— А вдруг принцесса Бадба не сможет родить наследника? Или вообще не доедет до города? — вырвалось у Фитиля.

И, поняв, что снова ляпнул что-то не то, юноша постыдно уставился в пол, пока Абесибо задумчиво тер подбородок. Сейчас брат короля высказал то, что вертелось в умах многих.

— Время покажет, юноша. Ночь за окном. Идите-ка поспите, отдохните. Ваше бремя, что вы взяли на свою душу, и волнения за королевство — они похвальны, но разрешит их только время… Или случай.

Но Фитиль еще не уходил. Он сидел, мял пальцами ткань шаровар, а его чертенок метался по плечу, выдавая беспокойство хозяина.

— Вы что-то хотите еще сказать, ваша милость? — выдохнул устало Абесибо.

— Мудрейший, мне стыдно говорить это. Я чувствую, как этот стыд разрывает меня, но…

— Говорите же!

— Мои друзья в беде, и я не чувствую сил помочь им. Мог бы я попросить у вас на некоторое время немного золота? — краска заволокла лицо брата короля.

— Сколько?

— Всего-навсего 50 золотых.

— Хм… Я буду честен, я сам сейчас в нелегком положении из-за решения вашего брата… Кхм… — Абесибо медлил, и, будь Фитиль не так глуп, он бы понял, что следующие слова дались его собеседнику особенно тяжело. — Но что есть мои мелкие заботы и ваши тяготы? Тем более я от всей души желаю вам счастья.

— А что у вас за заботы? — поинтересовался Фитиль, впрочем, сделано это было скорее из уважения. Сейчас юношу интересовало более всего свой финансовый вопрос.

— Вас не должны отягчать наши проблемы, ваша милость. Вы выше этого, — ответил архимаг, оформляя бумагу.

И, получив расписку для получения его слугой от секретаря архимага золота, Фитиль тут же удалился из покоев окрыленным. Хотя бы часть проблем спала с его тощих плеч. Из коридоров донесся счастливый голос кого-то из свиты, для кого так старался брат короля.

Абесибо остался один в своей залитой светом комнате. Он размышлял над тем, как повернутся жернова времени и когда придет конец Элейгии, которая начала гнить с трона. Кто бы на нем ни сидел: больной Морнелий или слабовольный Фитиль, — королевству грозит упадок из-за больной плоти рода Молиусов. Кровосмешение остановилось на королеве Наурике, которая влила свою свежую кровь Идеоранов в пятерых детей. Но возымеет ли это эффект?

Рубиновый ларец из золота отворился — на свет появились труды демонолога, и архимаг склонился над ними в попытке вывести заклинание снятия клейма. Он приготовился корпеть над хор'афом до самого утра, как привык, но в дверь снова постучали.

— Отец, это я, Мартиан, — тихий голос из-за двери.

— Входи.

В покои вошел младший сын Абесибо. Он прищурился от яркого света, заливающего покои, и откинул со лба роскошные, каштановые локоны. От матери ему досталась редкая и благородная красота. Это и тонкий стан, и приятный овал лица, и янтарные глаза с поволокой, за которые архимаг некогда выбрал себе в жены прелестную Марьи. В нем не было от отца ничего: ни острых черт в лице, ни его настойчивого, дотошного характера, ни пронзительного взгляда, будто разрезающего ножом.

Не потрудись Абесибо пристроить его, и Мартиан так бы и остался вечным секретарем при библиотеке — уж больно он был мягок. Иной раз архимаг задавался мыслью, не лучше было бы, родись его сын девицей? И по этой же причине к сыну он имел противоречивые чувства. Это было и отвращение, как к самому слабому, добронравному из отпрысков, не способному карабкаться к власти, выгрызая себе дорогу, и любовь, ибо Абесибо узнавал в его кротком, но верном нраве свою супругу Марьи. Впрочем, отцовской теплоты архимаг никогда не выказывал, ибо считал это признаком немощи, а потому Мартиан, на деле самый любимый сын, всегда чувствовал себя самым худшим.

Мартиан Наур поклонился отцу.

— Братец его величества видел тебя? — спросил жестко Абесибо, подняв голову от свитков.

— Нет, я спрятался за алтарем Прафиалу, отец.

Мартиан, вспыхнув лицом от пронзительного взгляда отца, который не терпел заминок, достал из-под ученой мантии, ибо он был мирологом, запечатанное письмо и передал его.

— Отец, — сказал он шепотом. — Можно ли говорить?

— Можно. Я поставил барьер.

— Пришел ответ.

— Оттуда? — Абесибо кивнул в сторону юго-запада.

— Да. Со слов посланника они готовы поддержать вас при необходимости.

— Хорошо, — и архимаг добавил, буквально выдавив из себя, чтобы пересилить гордыню. — Спасибо, Мартиан. Ты славно потрудился.

Губы Мартиана растянулись в красивой, благодарной улыбке, а Абесибо, вскрыв безликую печать, напряженно вчитался в содержимое письма. В это время луна высоко светила над Элегиаром, а в башне, которая освещалась лишь на высоких этажах, вершились скрытые дела, которые должны будут оставить отпечаток в истории.