Элегиар.

2153 год, весна.

Это был погожий весенний день. Шелестели одетые в зелень апельсиновые деревца, заигрывая с ветром. В их ветвях, затаясь, голосила певчая славка.

Илла Ралмантон сидел на террасе второго этажа, на пышном диванчике, подобрав под себя ноги. Халат его был распахнут, пояс покоился рядом, а ветер трепал края нижней рубахи, из-под которой ало-розовым цветом пестрели язвы. Илла подставлял свое тело, напоминающее старую сухую палку, солнцу, чтобы ощутить его ласку и отдохнуть от бесчисленного числа мазей и лекарств.

Вот широкий рукав его халата скользнул по шахматной доске. Илла передвинул вырезанную из черного платана и украшенную золотом фигурку ферзя на одну клетку по диагонали. В ответ на это Юлиан, сидя напротив, вскинул брови — советник снова подставлялся. Неспроста. Значит, за жертвой последует выгода, как обычно, состоящая из долгих и изощренных комбинаций.

Лукна сидела тут же рядом. Цепочки на ее рожках звенели при каждом повороте головы. Ручкой, украшенной кольцами, суккуб гладила Иллу, заправляла его жидкие пучки волос за ухо, чтобы они не мешали игре.

Эту игру — шахматы — подарил посол Дзабанайя. В последнее время он не скупился на щедрые дары, так что особняк советника теперь стал напоминать мастрийский дворец. В спальне лежали и висели дорогие ковры, расписанные фениксами и растительными орнаментами; посуда из мастрийского стекла блестела в шкафах золотом и алыми красками. Картины с изображением пророка Инабуса, пламенного полета феникса Огненной звезды, правления Элго Мадопуса и его странствование по горам — легенды мастрийцев и их священные символы оживали на стенах особняка.

Илла коварно улыбнулся, когда Юлиан после долгих размышлений, ибо игра не склоняла к поспешности, захотел передвинуть фигуру слона. Однако рука того тут же замерла в воздухе. Опять подвох?

— Что же ты, остерегаешься лукавости в моем взгляде? А может она для того, чтобы предупредить твой верный ход, обманув? — с иронией заметил старик и блеснул единственным клыком.

— Отнюдь. У вас осталось меньше фигур, чем у меня. Вы теряете позиции, — отозвался хмуро Юлиан. Впрочем, он и сам не верил в свои слова.

— Не количество — сила, а умение использовать его.

— И все же.

И Юлиан умолк, завис над доской, размышляя. Этот бой продолжался уже с два часа и закончиться должен был только после полудня. Они так часто играли с Иллой, когда у него не было гостей — сталкивались на доске, как противники, и их мастерство в этой новой для них игре росло с каждым днем.

Заиграла музыка — это Лукна, устав от напряженного молчания двух мужчин, взялась за фидель и стала перебирать струны. Не понимала суккуб этих нудных игр, когда два игрока, как деревянные истуканы, застывают часами над какой-то доской, двигая фигурки. Где-то там, из сада, на гуляющую у перил красавицу засмотрелись уличные невольники, которые работали тихо как мыши, чтобы не разозлить хозяина.

И все-таки Юлиан не поверил лукавым ухмылкам Иллы. Он передвинул слона, как и задумывал, на одно поле вперед. Тогда советник мерзко усмехнулся.

— Ты щадишь мелкую фигуру, — сказал он. — Поэтому проигрываешь раз за разом. Проиграешь и сейчас!

— А вы, я вижу, не щадите, — вздохнул Юлиан. — Не загадывайте заранее, достопочтенный.

— Милость — это обременение, не способное доставить до конечной цели. Запомни это!

И теперь настал черед Иллы Ралмантона умолкнуть. Он грозно навис над доской, а выражение его лица сменилось с насмешливого на задумчивое. Пока старик замер, как удав, удушающий жертву в своих кольцах, Юлиан поднялся. Нужно пройтись и размяться, расслабить длинные ноги после скрученных южных поз.

Он покинул пышные диванчики и оперся о перила на террасе. Залюбовался по-весеннему сочной зеленью внизу, чистыми дорожками и еще скромным цветом кустарников, ибо некоторым из них предстояло распуститься только через месяц. И хотя взглядом Юлиан был в саду, мысли его унеслись далеко к остроконечным шпилям дворца, протыкающим лазурь неба.

В последнее время недовольство там все росло. Еще не прибыла принцесса Бадба, а у народа высокими поборами уже стали забирать последнюю монету. Что уж народ… Народ всегда терпит, пока не взорвется, как гнойный нарыв, который виден задолго до своего извержения.

Гнев же аристократии рос тайно. В кулуарах зло шептались касаемо скудоумия короля, оскорбляли за спиной Иллу Ралмантона, называя его «королевским голодным псом».

А когда одобрили сбор со знати (с подачи советника), то он потряс всех своими ужасающими цифрами. Тогда все зароптали еще пуще. Корона начала возвращать то, что выдала раньше. Некоторые семьи, привыкшие к роскошной жизни не по средствам, враз обнищали, утопнув в долгах.

Повсюду зрели заговоры. Советника теперь провожали изуверскими взглядами. Тому было глубоко плевать на них, и, прикажи король Илле убить всех негодующих, у того не дрогнул бы ни один мускул. Но опасность исходила не от злых взглядов, а от того, что за ними следовало. Уже две попытки отравления, думал Юлиан. Не ходи вокруг Иллы два веномансера с носами, как у охотничьих собак — и старик был бы мертв.

Первую попытку отравления различил Дигоро, когда с рынка привезли раба с морвой в крови. Вторую — уже Юлиан, когда вовремя перехватил пальцы старика от писчего пера, которые тот хотел по привычке облизнуть. Ала-Убу — очень дорогой яд с юронзийских пустынь. Заказчика не нашли, но всю прислугу, имеющую доступ к перьям, убили и заменили. А ведь это только начало угнетения аристократии. Что же будет дальше?

Юлиан стоял и размышлял. Илла же нависал над доской, подперев рукой подбородок с куцей бородкой, и грозно сверлил взглядом фигуры, думая, как бы победить своего веномансера; тот в последнее время все чаще стал одерживать в шахматах верх. Так бы и продолжался этот тихий, ни к чему не принуждающий день, если бы на террасу на втором этаже не вошел майордом в жилеточке с бахромой.

— Хозяин… — шепнул он.

Илла перевел лютый взгляд, обещающий все боли мира сего, с шахматной доски на своего раба, ибо не дозволено было беспокоить его в такие периоды отдыха. Но майордом Фаулирон уже упал на колени и воздел в страхе свои руки.

— К вам гости, достопочтенный! Важные! Так говорит Падафир, охранный маг, который сопроводил их от ворот.

— Важные гости не приходят из города нищих…

— Но это невеста вашего… — и майордом посмотрел на Юлиана, ткнул в него пальцем и хотел уж было сказать «сына», но осекся. — Вашего слуги!

— Невеста?

Вопрос был задан одновременно и Иллой, и Юлианом. Юлиан оторвался от лицезрения сада, напрягся и посмотрел на Иллу. Тот тоже глядел на него, исподлобья. Доску бережно отодвинули, чтобы не уронить фигуры, охрана обступила хозяина, махнула рука в одобрительном жесте — и майордом пропал в особняке, чтобы привести гостей.

Из проема стрельчатой арки, украшенной изразцами, вышел дородный мужчина: лысоватый, пропахший потом и пивом. Явно не из знати. Обернувшись, он заботливо подал руку девушке, которая явилась тут же следом. Юлиан сразу понял, что это была его дочь: такая же широкая в плечах, с висячими щечками и сальной, редкой косой, — она скромно улыбнулась и погладила большой живот. Последней вошла на террасу, видимо, мать.

Илла Ралмантон хмуро оглядел гостей из Мастерового города, одетых не бедно, но и не богато. Он грозно смерил «невесту» внимательным взглядом. Затем остановился на ее животе, явно указывающим на дитя под сердцем, и внюхался. Посетители были людьми.

Они сразу же рухнули на колени и уткнулись лицами в мраморный пол. Где-то из полутьмы дома настойчиво кланялся и Падафир, не решившись приблизиться. Глава семьи, трясясь от страха перед столь важной персоной, как Илла, хрипло сказал:

— Достопочтенный, да осветит солнце ваш путь!

— Говори, зачем явился.

— По поводу свадьбы. Был уговор с женихом…

Отец семейства поднялся с колен, не переставая кланяться, и беглым взглядом обозрел роскошь одежд «жениха», его осанку. А затем, увидев на лице того черту веномансера, напрягся и будто бы заподозрил что-то неладное.

— Достопочтенный и светлейший Ралмантон, — продолжил он нервно. — Меня зовут Иохил, и я — торговец посудой в Мастеровом городе, у храма Прафиала на Желтой мостовой. Ваш слуга обещал прийти еще с месяц назад касаемо свадьбы, к которой мы готовились, однако не явился.

— Готовились? — спросил Илла.

— Да, готовились! Ваш слуга уже с год, как обхаживал мою Сеселлу. Мою младшую дочь. Вот она, — и торговец нервно показал на свою дочь. — Но когда дело дошло до свадьбы, много раз обговоренной, он пропал! Мы ждали, долго ждали, достопочтенный… Вчера Сеселла должна была сочетаться с ним браком при жреце в храме, но Юлиан так и не явился. Мы стерпели сей стыд. Мы думали, что произошло что-то жуткое, но… кхм… я вижу, что слуга при вас, цел и невредим.

— Я вас в первый раз вижу, — качнул головой Юлиан, вмешавшись.

— В первый? — вздрогнул Иохил и обернулся, зло сверкнув глазами. — Может, и Сеселлу ты видишь в первый раз? Мы были добры с тобой, поддерживали все твои вложения в банк, а ты в последний момент вдруг забыл о нас?

— Вложения. Да какие такие вложения?

— О Прафиал. Да как же так можно глумиться над простым людом? Мы приняли то, что дочь понесла от тебя раньше положенного, но такого хамства я стерпеть не могу! Не по заповедям праотцов это!

Иохил в гневе обернулся к Илле Ралмантону, который жестом не дал Латхусу вмешаться, ибо наемник уже сделал шаг к обнаглевшему горожанину.

— Достопочтенный! — протянул жалобно отец «невесты». — Мы — добропорядочные горожане. И потому я верил вашему слуге и нашему жениху, но, будучи человеком благоразумным, все-таки взял у него расписки. Ознакомьтесь, будьте добры! Я прошу вас рассудить все по справедливости, коей вы так славитесь, во имя Прафиала!

С этими словами Иохил поднялся, отряхнул шаровары и полез под жилетку, откуда извлек измятые бумаги. Затем небрежно, по-простому, протянул их Илле, будто какой-то ровне, но расписки принял Дигоро, доселе тихо сидящий в углу с магом. После проверки на яды он передал их на диван советнику.

Илла Ралмантон стал вчитываться в бумаги, пока все терпеливо ждали. Время текло. Иохил промокнул испарину на плешивой макушке платком. Наконец, советник еще раз оценивающе посмотрел на неказистую «невесту», на белого как снег Юлиана, на хмурого отца и молчаливую мать, которая стояла в стороне, и медленно сказал:

— Начнем с того, что мой слуга по осени 2152 года еще был по статусу рабом. Он не мог брать у тебя в долг без моего ведома, поэтому расписки недействительны. И закончим тем, что он — вампир, от которого человеческая женщина понести не может.

Отец невесты на это резко сделался бледным, а Сеселле, кажется, так и вовсе поплохело. Она пошатнулась, ухватилась за поданную руку матери и вперилась в Юлиана так, будто перед ней стоял не мужчина, а чудовищный грим.

Иохил же замотал в неверии головой.

— Быть не может! Как… Как это… вампир, — воскликнул он. — Он ужинал с нами почти каждый день!

— Вы ошиблись, почтенные, — Юлиан открыл рот, чтобы показать клыки. — Вы меня с кем-то спутали.

— Нет, этого быть не может! — крикнула истошно мать «невесты». — Это точно он! Он! Он часто оставался у нас на ночь в спальне дочери! Это знают все соседи, шорник Браугм, конопатчики Ливолли! И даже брошь у него на шапероне такая же! Только… Ох… Та деревянная была, а не золотая.

Однако Илла их уже не слушал. Вместо этого он сверлил взглядом Юлиана, а тот понимал, что грозит важный разговор.

— Этих простаков — на улицу, — сказал советник, махнув небрежно рукой. Затем он обернулся к Юлиану, и глаза его опять сверкнули, предвещая проблемы. — А ты… Ты в малую гостиную!

Бумаги были брошены на пол, как нечто несущественное, чтобы тут же быть подхваченными веселым, игривым ветром. Илла Ралмантон поднялся. Ему обвязала халат поясом встревоженная Лукна, и ее хозяин удалился с террасы, растеряв всякое желание играть в шахматы. На чело ему легла мрачная дума.

Юлиан склонился и поднял одну расписку, вчитался и усмехнулся — она была составлена абсолютно неграмотно, с кучей ошибок, причем даже в имени заемщика их умудрились сделать целых две. Он попытался вернуть бумаги семье ремесленников, но Иохил был, будто молнией пораженный.

— Но как, — шепнул он, с ужасом глядя на веномансера. — Как так?

— Расписки составлены даже не моей рукой, — ответил Юлиан. — Вы стали жертвой обмана мимика. Вам бы стоило, узнав, что жених из чужого района, сначала поинтересоваться о том, кто он…

— Я узнавал! Еще осенью.

— И что же?

— Почтенный маг на воротах подтвердил. Он подтвердил, что здесь, в Золотом городе, живет северянин Юлиан, который служит достопочтенному и великому Илле Ралмантону! Мы… Мы не уточняли, кто он… То есть кто вы, думая, что вы — человек…

Падафир кивнул из проема, подтверждая.

— Ну, что я могу сказать вам. Примите мои соболезнования. И много ли взял в сумме монет у вас этот негодяй?

— 355 серебром…

Юлиан вздохнул, ибо сумма была крошечной по меркам знати, но огромной для скромного горожанина. Он попытался вернуть расписки в руки ошеломленного торговца, но тот так и остался стоять, недвижимый и бледный. Тогда Юлиан скрылся в полутьме особняка, направляясь к малой гостиной.

Мать «невесты» меж тем утешала горько плачущую дочь, которая то гладила уже приличный живот, то смотрела вслед исчезнувшему за поворотом жениху, который оказался вовсе не женихом.

Падафир же с озадаченным видом подошел к семье, которая сейчас переживала трагедию, и тихо, но выразительно кашлянул, поглядывая на охрану Иллы.

— Пройдемте, почтенные, я вас провожу.

— Мы сами. Сами, черт возьми, доберемся до ворот! — горько ответил Иохил.

— О нет, мы не к воротам.

— А куда же? — воскликнула мать.

— Вас, то есть вашу дочь надобно показать демонологам. Не пугайтесь, вам надо бояться не демонологов, почтенные, а того, что родится. Молитесь Прафиалу, чтобы это было обычное дитя — не всякому передается от отца умение менять внешность.

И рыдающую семью ремесленников увели под надзором стражи сначала из особняка, а потом в сторону дворца.

* * *

— И ты отпустил его? — вспыхнул, как искра, Илла. — Ты назвал ему свое имя, сказал, кто ты, и отпустил? Почему тогда не обменялся одеждой уже, а?

Юлиан развел руками. Не мог же он сказать, что в скором времени собирался сбежать, поэтому судьба мимика его не очень-то и интересовала. Тем не менее ситуация складывалась дрянная, и он чувствовал себя редкостным болваном.

— Я попытаюсь найти его, достопочтенный…

— Как ты это сделаешь, расскажи-ка? Может быть, все вокруг тугодумы и веками истребляли мимиков, чтобы пришел ты, такой умный, и нашел его по щелчку пальца?

— Кхм, во-первых, он жил в том доме целых три года, обшивая местных, поэтому, вероятно, обзавелся друзьями. Можно начать с них, достопочтенный. Во-вторых, у него есть основное ремесло, — Юлиан вспомнил те паршивые костюмы, которыми был завешан чердак мимика. — Да, он мог обмануть меня, что занимается портняжеством под заказ, и все наряды могли принадлежать ему, но нелишним будет обойти ближайшие лавки с тканями и фурнитурой.

Илла выдохнул. Вид его был очень изможденным, поэтому вместо очередной вспышки ярости, к которым Юлиан уже привык, он только устало откинулся на диванчик.

— Мои люди и так займутся этим и обыщут всех портных в том округе. Но ты понимаешь, сколько проблем мне доставил? Что будет, если мимик узнает о почтенной Маронавре⁈ Ты знаешь, черт возьми, что человеческая женщина может понести от него?

— Я все понимаю. Я клянусь, что найду его.

Юлиан склонил голову. Уши его тут же вспыхнули пунцом. За последние несколько десятков лет никто еще не заставлял его чувствовать таким тугоумным болваном, как Илла.

— Клянется он… — усмехнулся ядовито старик и посмотрел в потолок. — В мимиков природой заложена способность перевоплощаться в любого. С каждым годом они все более и более оттачивают свое умение, поэтому матерый мимик — это очень опасное создание. Может быть, сейчас передо мной стоишь не ты, а этот Момо?

Илла оглядел молчаливого вампира перед собой, его напряженную позу и затаенный гнев, и снова усмехнулся:

— Что ж ты думаешь, все высшие чиновники, консулы и короли от любви находятся в постоянном окружении свиты? Или от чувства одиночества с членами королевской семьи в спальне всегда должны сидеть одновременно три раба? Знаешь, как тяжело мне было организовать даже одну твою встречу с ее величеством Наурикой, ибо королева никогда не бывает одна⁈ А ты вообще понимаешь, что случится, если королеву, короля, члена совета заместит мимик⁈ Знаешь, как легко развалить то, что создано десятилетиями, с одного щелчка такого существа⁈ Ты слышал историю о короле Элго, сыне Радо Мадопуса Первого?

— Конечно же, слышал… — вздохнул Юлиан.

— А я тебе напомню, дубоум, потому что, видимо, тебя ничему не учат ошибки других! Король был женат дважды, что по тем временам было нарушением всех святых заветов семьи. А знаешь почему? Ведь первая его жена была прекрасной девой, отданной ему в брак в возрасте тринадцати лет — Валравна. Когда король отправился в поход, Валравна осталась в замке в Бахро в ожидании любимого своего господина. И он явился к ней. Вошел в покои среди ночи, где она спала одна. Он возлежал со своей королевой и покинул ее. А когда настоящий король Элго явился из похода, прекрасная Валравна была уже беременна. Надо ли говорить, что с ней сделали? Она не успела родить и избавиться от дитя.

— Я понимаю, к чему вы клоните, достопочтенный.

— Ни черта ты не понимаешь! — вспыхнул Илла.

— Я его постараюсь найти.

— Как, я тебя спрашиваю? Как?

— Обыщу тот район!

— Это сделают мои люди. От тебя не будет там толку! Стоит ему увидеть тебя, и он себя не явит. Ты не понимаешь, с кем связался и кому вложил в руки свое имя и внешность, Юлиан. Тот, кого ты видел — мимик, доживший до взрослых лет. Их находят только в детстве, позже — невозможно.

— Что с ними делают?

— Зависит от того, кто добрался до них первый, но чаще — либо убивают, либо берут под свое крыло гильдии. Растят убийц, дипломатов. Но в последние годы их стало мало. Это следствие закона 2032 года «О человеческих оборотнях», когда демонологи поняли, что мимики маловосприимчивы к магии и стали вычленять их в обществе и убивать. За сведения о подозрительных соседях тогда платили по 4 серебряных сетта, поэтому везде, где были маги, их очень быстро перебили. Сейчас мимику, на твое счастье, не так легко попасть во дворец. А вот в старые времена, пока Моэм еще не высек искру в своем доме, они вообще были вхожи в любой дом… Кем он пах тогда?

— Человеком.

— Ну вот. Тебе никак не распознать его, — качнул головой Илла. — К тому же придется привлечь демонологов. Тут без магии, без прощупывания его не найти.

— Дайте мне шанс, достопочтенный! Я знаю, вы плохо относитесь к тому, что я покидаю в городе сопровождающую меня охрану, но мне одному будет сподручнее найти его. Тем более я помню его запах. Он не менял его ни в моем облике, ни в чужом, и сомневаюсь, что будет озадачивать себя этим в последующем.

Илла усмехнулся.

— Ты не учитываешь, Юлиан, что тот матерый мимик мог умело облапошить тебя и напускной нищетой, и единообразным запахом. Ты уповаешь, что он будет в том же районе, но он, вероятнее всего, обманув группу дурней, среди которых был и ты, уже сменил город. За те три года, что он жил там, он мог злонамеренно втереться в доверие, а перед исчезновением набрать у всех в долг. Будет богат лишь тот, кто терпелив! Нет никакого шанса найти его. Он исчез, растворился и продолжит свое дело с очередными недотепами!

Уже вечерело. В малую гостиную деликатно постучали. После приказа один из охранников открыл дверь и показал Илле Ралмантону послание — конверт с красной сургучной печатью. Тот довольно кивнул, настроение его тут же смягчилось, и он обратился к сидящему напротив Юлиану.

— Твое счастье, что королева у нас женщина мудрая и готова дать второй шанс даже тому, кто его порой не заслуживает.

— Я так понимаю, вы тогда намеренно заняли беседку в театре прямо перед королевой, чтобы все представление она вынуждена была смотреть на мою спину? — улыбнулся Юлиан.

— Смекаешь… Умение попадаться на глаза вовремя дорогого стоит! — сине-серые глаза Иллы насмешливо сверкнули. — Тем более, я подозреваю, что ей, уставшей от слащавых и напудренных лизоблюдов, пришлась по нраву твоя неотесанность конюха. Поэтому как бы она нос ни воротила, но выбор у нее не велик. Либо ты, либо Оганер, чьи туфли займут половину кровати.

Юлиан принял из рук советника пустое письмо, покрутил его в руках, привычно принюхавшись, и вздохнул.

— Вы тоже были посланником Гаара? — спросил он, вспоминая слова Дайрика.

— Да. Путь к власти всегда тернист, и я прошел через все его тернии. Но нынешняя королева еще красива, в то время как я был фаворитом уже очень старой женщины, — усмехнулся Илла. — Ты не задавался вопросом, почему меня спасли? Меня, молодого и глупого?

— Вы были богаты.

Юлиан знал истории о том, что Илла Ралмантон, этот высокий и черноволосый красавец со взглядом искусителя, явился во дворец со вьючным ослом, к которому были приторочены мешки с золотом. Причем золотом якобы древним. Клад — так все говорили. Ходила молва, что Илла некогда был бедняком, обнаружившим несметные сокровища старых эпох, но Юлиан в это не верил, ибо будь Илла простолюдином, он бы лишился и золота, и головы, но во дворец бы не попал.

Нет, тут было что-то другое, однако он не хотел выказывать сомнения. Иной раз лучше сойти за недогадливого глупца, чем выманивать тайное лестью и наводящими вопросами. С таким хитрым вампиром, как советник, эти методы не пройдут.

— Чепуха! — рассмеялся злобно Илла. — Не будь у меня покровителей, мою смерть бы ускорили, чтобы прибрать к рукам плантации и имения, полученные за чин. Я был любовником ее величества уже как с пять лет, и только благодаря ее стараниям на меня обратили внимание и выходили. Женская похоть меня погубила, и она же меня спасла, — глаза его опасно блеснули. — Не золото есть мерило неприкосновенности, а власть, которая складывается из покровительственных и лояльных отношений власть имущих. Ибо, не будет у тебя власти, но будет золото — ты очень быстро лишишься и его. А теперь пошел вон к королеве! Но если подведешь меня и сейчас, то, клянусь Гааром, вместо женского тела ты получишь метлу у уличных бараков!

Юлиан помял письмо пальцами, улыбнулся сам себе, встал и последовал за Латхусом под насмешливым взглядом Иллы Ралмантона, который был уверен, что в этот раз пройдет все как должно. Впрочем, когда он покинул уютную, малую гостиную, которую освещал в ночи лишь один фонарь, лицо советника переменилось. И Илла задумался о чем-то своем, нахмурился и стал чесать подбородок.

* * *

Небо мерцало звездами. Оно спускало на землю прохладу, уже отступающую перед весенней оттепелью.

Прошло три месяца с тех пор, как Юлиан единожды навестил королеву в ее покоях. Покои эти, как выяснилось, были не покоями, а гостевыми комнатами в закрытом верхнем секторе Коронной башни.

Латхус пружинящей походкой шел по улочкам, и его не волновали ни свежий ночной воздух, ни птичьи трели в ветвях растущих вдоль дорог платанов. У него была одна цель — сопроводить охраняемого до нужного места, и он исполнял ее хладнокровно. И пока Латхус упрямо шел вперед, ведя под звездами к растущей громаде дворца, Юлиан был в размышлениях.

Он вспоминал, как остро Наурика отреагировала на его прикосновения, вспоминал, как страстно и целиком она отдалась ему. Не знай он, что перед ним богатая дама, которую обслуживали сотни слуг, то решил бы, что она одинока и несчастна. А может, так оно и было? Может, слепота и апатия Морнелия разладили доселе крепкие отношения? Может, потому и случались припадки злости у Наурики, которые она обрушивала на придворных? Право же, женщинам любовь всегда важнее политики — уж такие они существа.

Показалась дворцовая стена, и Юлиан поднял голову к огромной Коронной башне, стараясь различить свет на высоких этажах. Однако верхние ярусы были черны, в то время как на нижних кипела жизнь.

Навстречу скользнула тень. Юлиан плотнее замотался в плащ, глубже надвинул капюшон и разминулся с незнакомцем. Тот тоже пожелал быть неузнанным и прошел улочку, кутаясь, в стороне. За ним шлейфом протянулся запах женских духов: корица с лавандой. Амурные дела, сокрытые в ночи — усмехнулся про себя веномансер. Не думал он, что станет одним из таких присланных любовников.

Ворота хозяйственного двора были приоткрыты. И вот знакомая башня кордегардии, снова пустая. Латхус поднялся по винтовой лестнице вверх. Опять этот коридор, в котором будто нарочно потушили все лампы. Юлиан последовал в комнатку с бельем.

— Приведи себя в порядок. Омой руки карьением. Затем мы отправимся к почтенной Маронавре, — зазвучали знакомые слова.

Юлиан поморщился от приказа, скинул грязные сапоги и надел мягкие туфли с кисточками. Затем окунул свои руки в прозрачную воду, которая пахла кислотой, и обмыл ладони от возможного яда.

Потайная дверь в бельевой открылась. Затем последовала череда пыльных коридоров, по которым ходит не так много людей. И вот показался проем, из-под которого лился свет и запах мирта с ванилью.

В прошлый раз Юлиан был одержим яростью, а теперь его сковало смущение, потому что не каждый день приходится заходить в покои к королеве. Он вытер вспотевшие ладони и коснулся ручки двери, пока Латхус уже возвращался к лестнице.

Наурика сидела в кресле у камина, в котором трещали поленья. Отблески огня играли на ее горделивом лице, блестели на золотых украшениях в косе и пышной сорочке. При скрипе двери она повернула голову, но сделала это нарочито медленно. Взгляд ее, спокойный и властный, замер на вошедшем Юлиане, и тот отвесил поклон. Королева не ответила. Она лишь скользнула взором вниз, к ногам, и Юлиан, сам не осознавая, тоже посмотрел на свои туфли — уж не будут ли там грязные сапоги.

— Доброй ночи, ваше величество, — произнес негромко он и скинул плащ на спинку пышного, алого диванчика.

— А ты сегодня вежлив, Вестник. И чист.

Наурика насмешливо вскинула брови. Лоб ее, высокий и округлый, отливал белизной, а на полных губах притаилась полуулыбка. Две толстые косы, мягкие как южный шелк, лежали на покатых плечах. Королева ждала, не шевелилась.

Юлиан понимал, что с ним играют.

— Ваше величество, сегодня другие обстоятельства, — не спрашивая разрешения, он присел в кресло напротив. — Вы сегодня, как я вижу, тоже в более добром расположении духа.

Юлиан потянулся к столику справа, который ломился от яств. Здесь были и серебряные подносы с сушеными виноградом, персиками, хурмой и грушами, и отливали рубином графины с кровью и вином. Взяв в руки бокал с уже налитой, остывшей кровью, он привычно принюхался и отхлебнул.

Наурика тоже выудила с блюда виноградину. Бокал с алым вином покоился у фруктов, но очень скоро королева взяла его в белую руку и отпила из него. Затем сказала:

— Сначала я желаю принять извинения от тебя, Вестник, за твою дурную выходку.

Юлиан внутри напрягся, негодуя от женской обидчивости, которая довела до исступления не одного мужчину, но ответил, наоборот, притворно добродушно и легко, чтобы сгладить ситуацию.

— Прошу меня извинить, ваше величество, что я снова покажусь вам не породистым жеребцом, а свиньей. Однако я не намерен приносить извинения, — и он качнул головой, разглядывая завязки на платье, нарочито подраспущенные — только руку протяни и платье скатится с плеч.

— Ах, вот оно как, — вздернула бровь королева. — Почему же?

— Я не знал, кто такая почтенная Маронавра, и не ожидал встретить вас. Мой поступок произрастает не из неуважения к вашей святейшей персоне, а из неосведомленности мной того, кого я должен был встретить за этой дверью.

— То есть, будь здесь почтенная Маронавра, ты бы даже не снял сапоги? — улыбнулась Наурика и откусила белоснежными зубками кусочек яблока, нарезанного на подносе.

— Сапоги неудобны в таком деле, — ответно улыбнулся Юлиан и поставил пустой бокал на столик. — Но что сделано, то сделано. Мне кажется, что если бы вы были оскорблены моим поступком, я бы здесь уже не сидел, а был бы низвергнут достопочтенным Ралмантоном.

— Твой отец печется о твоем благополучии. И он уже принес за тебя извинения.

Они оба замолкли. Оба знали, зачем встретились в спальне, втайне от всех. Оба разглядывали друг друга, проходя по линиям и изгибам тела, чертам лица, оценивали. Наконец, Наурика взяла дольку груши, съела ее, запила душистым вином и грациозно протянула ручку. В ответ на ее жест Юлиан припал губами к ее пальчикам. Три года назад он и думать не мог, что судьба так распорядится с ним, и он будет целовать королеву.

Вскоре они лежали под тяжелым балдахином кровати, утопая в одеялах и подушках. Юлиан уже никуда не спешил. Он то нежно гладил белое, мягкое тело Наурики, то горячо прижимал ее к себе, то целовал. И она отвечала: на горячий поцелуй такой же страстью, на нежность — лаской. Будто изголодавшаяся женщина.

— Ты не торопишься уходить, Вестник? — иронично заявила чуть погодя она.

— Вы выгоняете меня? — отвечал он колкостью на колкость. — Одно ваше слово — и я уйду.

Но Наурика молчала и только загадочно улыбалась. Ее растрепанные косы лежали на подушках, а из-под одеяла выглядывали голые плечи и пышная грудь. Можно не торопиться, думал Юлиан — завтра старик Илла будет в особняке, а Латхус на то и Латхус, что он будет стоять у лестницы, сколько ему велено.

Весенний свежий ветер кидался на стекла, разбивался о мощь дворца и стихал, чтобы вновь кинуться с новой силой в попытке победить эту могучую цитадель.

Камин стал тухнуть. Юлиан разорвал объятья и, видя, как блекнет и гаснет искра, пошел подкинуть дров. Он сел в кресло, разворошил кочергой пламя, наблюдая, как оно игриво затрещало деревом, как посыпались в стороны искры. Наурика тоже поднялась. Она накинула на себя халат и села рядом с камином. Задумчивым, но довольным взглядом она посмотрела на Юлиана, на гордую его осанку и потянулась пальчиками к бокалу с вином.

— А ты стоек к непогоде и холоду, — улыбнулась королева, протягивая ножки к огню, чтоб согреть их. — Отец твой рассказывал, что ты родился в землях олеандра. Это правда?

— Да, ваше величество.

— И как же там, сильно холоднее?

— Холоднее. Почти каждую зиму дуют ветра, которые клонят деревья к земле. Эти ветра все зовут феллом и считают, что они рождаются из ноздрей сначала Раваха, потом Холонны и в конце уже Сноулла. Горы обрастают льдом, а ветер под ними стелется поземкой, и невозможно сделать шагу. Но весной все расцветает, и холмы укрывают голубые олеандры, ваше величество.

Наурика смолчала и лишь задумалась, слегка прикрыв веки. Она раскачивала рукой бокал на тонкой ножке, глядела на вино и хмурилась. Тогда Юлиан решил продолжить рассказывать:

— Весной, с месяца Авинны, спускаются с гор полноводные реки, а в лесах разносится запах можжевельника. Море становится мягким и ласковым, шторма утихают, и рыбаки покидают нашу ноэльскую бухточку, которая притаилась между гор. Знали бы, ваше величество, как велико море…

— Отчего же не знать? — вскинула взор Наурика. — Я знакома с морем по стихам Либелло Лонейского. Он объехал весь юг, в том числе и Ноэль, в семнадцатом веке. Я была и на холмах с голубыми олеандрами, о которых ты говорил, Вестник, и во дворце Бахро, выстроенном из красного камня. В стихах.

— Но то в стихах, ваше величество, — улыбнулся осторожно Юлиан. — Море нельзя познать по стихам, — затем добавил. — Как и женщину.

— И все-таки твой отец не соврал. Хоть и вырос ты в хлеву, но породу не скрыть, — улыбнулась королева. — Что касается Либелло, моего любимого Либелло, то я хочу снова услышать его. Возьми в шкафу его книгу. Пока я отдыхаю, прочти мне его. Уверена, ты найдешь описание Ноэля таким, каков он есть, и согласишься, что после строк милого поэта ты перенесешься мыслью даже в незнакомое место, как в родное.

Юлиан встал за книгой Либелло Лонейского, нашел ее среди прочих других, посвященных поэзии, и вернулся в кресло. И принялся читать негромко, но как можно выразительнее. И хотя он был душевно скуп к лирике, и как ни старался, но никогда не чувствовал в себе этих аристократических струн, на которых любили играть поэты, но стихотворения о Ноэле он нашел красивыми. Так они и просидели с королевой почти до самого рассвета, больше беседуя, нежели предаваясь утехам в постели.