Тихая боль

Моник

Я обхватила себя руками и медленно отступила от кровати:

— Ч-что?.. К-как такое вообще возможно?

Лео все так же стоял у окна и покачал головой:

— Вернись. Ты хотела узнать правду, вот она, перед тобой.

— Но…

— Вернись к альбому, Моник.

— Эта фотография… — я вздрогнула, сделала шаг вперед. — Как?

— Там все ясно. Перелистай альбом. — Его голос был едва слышен за грохотом моего сердца. — Давай, Моник.

Я подошла к потертому, кожаному альбому. Фотография все еще лежала на первом развороте и никуда не исчезла.

Я глубоко вдохнула и снова посмотрела на изображение.

Мама… Но… как?!

Волна горя накрыла меня с головой, такая сильная, что казалось, она смоет все.

Там, на фоне ярких красок сада «Цветка лотоса», сидела моя мама. Ее обычно сияющая энергия была потушена жестокой хваткой рака.

Я почти точно знала, когда это было снято.

Она была лысой, химиотерапия забрала волосы, но не дух.

Слезы хлынули из глаз.

Мамочка…

На ней было теплое одеяло. На губах — слабая, но настоящая улыбка.

Но еще больше меня поразило другое… Рядом с ней сидела Цзин — мать Лэя, жена Лео. Женщина, о которой я до этого знала лишь по рассказам.

Ее рука была бережно обнята вокруг моей матери.

Я прошептала:

— Н-но как?.. Это же невозможно…

— Посмотри им в глаза, — раздался за спиной голос Лео.

Я смахнула слезы, прищурилась, заставляя себя сосредоточиться на бледных лицах с фотографии.

И тогда я увидела это.

Любовь.

Так много любви.

Именно это я увидела, когда всмотрелась в их глаза.

Они действительно заботились друг о друге.

Обе улыбались в камеру. И в этих улыбках, в том, как они сидели рядом, было столько тепла, столько близости… связь, о которой я даже не подозревала.

Я отступила, от альбома, от кровати.

Слезы снова потекли по щекам.

И что мне теперь с этим делать?..

Какие бы ответы ни ждали впереди, жизнь уже никогда не будет прежней.

Я совершенно не была готова к этой фотографии.

Честно говоря, казалось, что некая сила прошла сквозь комнату, снесла все на своем пути и вышибла воздух из моих легких.

Мои руки сами собой прижались к животу, сжали ткань футболки — будто я пыталась удержать себя в целости, не дать боли прорваться наружу.

Мама, как же мне тебя не хватает…

Я не справилась. Тело само согнулось, мир сузился до одной точки — острой, невыносимой боли.

Мама… ты была на Востоке? Как, черт возьми, это вообще произошло? Когда? И почему ты мне ничего не сказала?..

Против всякой логики я снова подошла к кровати и села рядом с альбомом:

— К-кто сделал эту… фотографию?

— Я, — спокойно ответил Лео.

— Мама была в этом саду.

— Была.

Я посмотрела на него:

— Сколько раз она сюда приезжала?

— Один.

— Зачем?

— Ей было очень тяжело из-за того, что она потеряла сознание на выпускном у одной из твоих сестер.

— У Джо.

— Цзин привезла ее сюда, чтобы развеять, — сказал Лео.

— Это не укладывается в голове, — покачала я головой. — Мы всегда были рядом с ней. Кто-то из нас — всегда.

— Посмотри альбом.

Я повысила голос:

— Как твоя жена вообще знала мою мать?!

— Посмотри альбом.

Выдохнув, уже не споря, я снова склонилась над альбомом.

Нет. Он что-то мутит. Газлайтит меня. Это все… не может быть правдой.

Страница за страницей я начала перелистывать, руки дрожали, пока пальцы касались гладких листов.

И на каждом, воспоминание, о котором я даже не знала. Мама и Цзин в парке, кормят голубей. Среди толпы на фестивале, едят сладкую вату. На пляже в широких шляпах, обе — с огромными, искренними улыбками.

Каждая фотография раскрывала что-то новое в их отношениях.

— Да что за нахрен?! — я ускорилась, листая дальше. — Когда она вообще успевала все это делать?!

— Последние четыре месяца ее жизни… твоя мама отказалась от химиотерапии, — тихо сказал Лео.

Я резко подняла на него глаза:

— Нет. Это неправда. Джо постоянно возила ее в гребаную больницу. У мамы начались проблемы с почками, ей делали диализ. И Джо всегда отвозила ее туда…

— Но… Джо когда-нибудь заходила с ней на процедуры?

Я моргнула:

— Я… не знаю. Я тогда устроилась на вторую работу. Я… я думала, что заходила.

Он нахмурился:

— Вторую работу, в стрип-клубе.

— Да. Давай без этого, ладно? Почему мама должна была отказаться от лечения?

— Она приняла тяжелое решение, прекратить все процедуры.

— Нет, блядь. Она бы так не поступила. — Я вытерла слезы. — Это же… это все равно что… как… самоубийство. Она знала, что должна бороться. Ради нас… ради девчонок…

Лео отвернулся к окну:

— Моя жена пыталась ее переубедить. Цзин предлагала оплатить лечение, но твоя мама сказала, что и так уже взяла у нас слишком много.

— Откуда ты вообще знаешь мою мать? — голос у меня дрогнул.

Он бросил взгляд через плечо:

— Я не был с ней близко знаком, Моник.

— А Цзин? Откуда она ее знала? И только не говори мне снова листать этот ебаный альбом. — Я вздрогнула. — Он… он просто разбивает мне сердце.

Впервые за все время Лео выглядел по-настоящему неуютно. Вздохнув, он полностью повернулся ко мне:

— Будучи Хозяйкой Горы, моя жена посвятила свою жизнь помощи другим. Детские дома, благотворительные фонды, два госпиталя, один здесь, на Востоке, другой в Глори, городе, где мы когда-то жили.

Я приоткрыла рот:

— Мама действительно записалась в какую-то программу помощи, для онкобольных с низким доходом, чтобы частично покрывали счета за лечение…

Лео кивнул:

— Вот так моя жена и познакомилась с твоей мамой. Цзин часто приезжала в больницу, чтобы навещать тяжело больных. Она заходила в палаты, в которые даже врачи заходили с трудом… Там, где умирали дети. Где женщины, как твоя мать, доживали последние дни.

Мой голос стал почти шепотом:

— И они… подружились во время одного из таких визитов?

— Да. Я не знаю как и почему, но каждую неделю, в определенные дни, Цзин обязательно просила вертолет, чтобы навестить твою мать в госпитале. Она говорила, что это — самая важная часть ее недели. Может, мама что-то сказала ей в тот первый раз… Я не знаю. Но Цзин говорила, что твоя мама была смешной. И рассказывала лучшие шутки, даже несмотря на то, что… умирала.

Я вернула страницы на самое начало, к той самой первой фотографии.

— Моник, ты должна понять… — тихо проговорил Лео. — Она призналась Цзин, что невыносимо переносит тошноту, усталость, постоянные инфекции… для нее все это стало слишком.

Но… она не сказала об этом мне.

— Она также думала, что… если ее не станет, твой отец наконец возьмет на себя ответственность. Она переживала за тебя…

— Я справлялась! — выдохнула я, резко.

— Она считала, что тебе нужно вернуться в колледж…

— Я, блядь, справлялась! — Я закрыла лицо руками и разрыдалась. — Какого черта?!

Мам… Ты должна была думать о себе! А не с ума сходить из-за меня! Ты могла быть здесь! Могла жить!

Я убрала руки, смахнула слезы тыльной стороной ладоней.

Лео молчал. Он просто стоял рядом и смотрел, не вмешиваясь, не давя. В его глазах было сочувствие. Но не жалость.

И за это… я была ему благодарна.

— М-мамочка… — всхлипнула я и провела пальцами по ее улыбающемуся лицу на фото. — Почему ты не сказала мне? Почему решила, что должна пройти все это одна?

— Она была не одна, Моник. С ней была Цзин, — тихо сказал Лео.

Я всхлипнула снова.

И за это… тоже была благодарна.

— Она не хотела, чтобы ты волновалась.

Раздраженно я зажмурилась.

Спустя минуту почувствовала, как тяжелая рука Лео легла мне на плечо.

— Я понимаю, что это тяжело слышать. Но твоя мама думала, что поступает правильно. Ради тебя.

Я открыла глаза.

Сердце сжалось еще сильнее, когда я снова дотронулась до фотографии, обвела пальцем очертания маминых черт.

Почему ты мне не сказала?..

На заднем плане снимка — тот самый сад, вся его красота запечатлена в каждом лепестке.

Я точно знала, что как только выйду отсюда, то пойду прямо туда. Просто сяду в том месте… С надеждой, что смогу хоть на секунду… почувствовать тебя рядом, мам…

Утонув в этом горе, я уже не различала, где боль, а где путаница, только вопросы, нескончаемые, навязчивые.

Я прочистила горло:

— То есть… мама отказалась от лечения, и потом что? К-как я вообще оказалась втянута в эту вашу схему с Хозяйкой Горы?

— Это потребует объяснений, — спокойно сказал Лео.

Я пожала плечами:

— Я отсюда не уйду, пока не узнаю все.