Время встряхнуть Восток.

Лэй

Теперь настал мой черед укрепить ту почву, которую Моник уже застолбила своими дерзкими словами.

Просто схватить ее и увести, значило бы не поддержать ее, не проявить уважения.

Я посмотрел на всех вокруг. Чувствовал, как у толпы бьется общее напряженное сердце. Это уже было не просто спонтанное выступление перед прессой — это становилось поворотным моментом, способным переписать будущее Востока.

Я не знал, специально ли Моник оставила мне лазейку, возможность публично оправдать убийство моего отца, но я ей воспользуюсь.

Я давно понял: просто убить его из-за Ромео и Шанель — недостаточно. Восток бы этого не принял. Поднялся бы бунт. И, скорее всего, все закончилось бы концом «Четырех Тузов».

Те бесконечные недели, что я провел, выслеживая отца, сердце мое онемело. Мне было плевать на последствия. Хоть бы Восток обратился в пепел, хоть бы весь мир сгорел к черту, я бы все равно сидел рядом с телом Шанель и смотрел в ее безжизненное лицо.

Но потом появилась Моник. И в этих невероятных глазах я нашел не только любовь... я нашел силу.

Она стала моим якорем в этом шторме мести и горя. Через нее мир снова наполнился красками, поверх той серой, бездушной палитры утраты.

Теперь я хотел, чтобы Восток стал местом, в котором хочется жить.

К тому же, ее сестры скоро переберутся на Восток. Им всем потребуется защита. А значит, Восток просто не может быть нестабильным местом, не после всего, через что им пришлось пройти.

Вывод был очевиден: после смерти отца Востоку нужен будет мир.

Я прочистил горло и окинул взглядом толпу, которая становилась все больше.

Пока Моник говорила, подъехали еще репортеры. Похоже, какая-то из телекомпаний уже вела прямой эфир. Более того, я был уверен, несколько человек с телефонами держали нас в кадре, транслируя все это в свои соцсети.

Отец, ты ведь тоже это видишь, да? Тебе понравилось то, что она сказала? Или ты в бешенстве?

Я уставился в чащу черных и серебристых микрофонов, протянутых в нашу сторону.

Теперь перевод:

— Спасибо тебе, Моник, — я повернулся к ней и улыбнулся. — Спасибо за твою смелость и честность сегодня.

Она подняла на меня взгляд.

— Это одна из тех причин, по которым я влюбляюсь в тебя.

Толпа ахнула.

Она приоткрыла губы, и все, чего я хотел в этот момент — поцеловать ее.

Соберись. О чем мы вообще говорили? А, точно.

Я снова повернулся к публике:

— Сейчас я стою перед вами не только как Хозяин Горы Востока, но и как мужчина, который верит в видение этой женщины, ее веру в принятие и уважение.

Вспышки камер ловили каждое движение моего лица.

— То, что произошло прошлой ночью, — я выдохнул, — когда из-за свободы слова были отняты жизни, не просто трагично. Это полностью противоречит тем принципам, которые я хочу отстаивать. Это не тот Восток, которым я хочу руководить. Это не тот путь...

Толпа зашевелилась. Кто-то переглянулся, кто-то сжал в руках блокнот. Мои слова начали доходить.

— Это путь старой школы. Но я — новый Хозяин Горы. И пусть я... не всегда был сосредоточен так, как должен был быть, — я сжал зубы, вспоминая, сколько раз упускал бразды правления, угождая Ромео и Шанель.

Я прочистил горло.

— Сейчас я готов действительно служить вам. И заслужить ваше уважение.

Я видел, как некоторые репортеры в первых рядах хотели что-то сказать... но просто не могли раскрыть рта — настолько все это выбивалось из привычной картины.

— Мое видение Востока — не про насилие и страх. Я вижу его другим, местом единства и процветания, — я постарался успокоить дыхание. — Там, где свобода слова — не приговор, а право. Где за слова не убивают, а слушают. Разве не этого хотела моя мать?

Несколько женщин в толпе кивнули. Остальные молчали, ловя каждую фразу. Но именно эти кивки дали мне понять: они увидели в Мони то же, что и я — ту же мягкость и сострадание, что были у моей матери.

А тем, кто не увидел, я просто напомню о ней. И однажды... однажды вы увидите.

Я посмотрел прямо в объектив одной из камер:

— Я хочу править Востоком, где люди работают не ради личной выгоды, ненависти или тупости, а ради друг друга. Ради общего будущего.

Мой голос разнесся в тишине, словно удары сердца, достигая каждого, кто стоял передо мной.

— Я хочу править Востоком, где жизни наших детей важнее, чем власть, которую они держат в руках, или цвет их кожи.

Я видел, как мои слова действуют. Черты лиц смягчились, в глазах некоторых мелькнула надежда.

Но все это, красивые слова. Слова, чтобы отсрочить страшные. Дать людям немного света... перед тем, как я опущу их во тьму.

Ну что ж. Пора.

— Но такие перемены не происходят за одну ночь, — мое лицо стало жестче. — Изменения — это путь. Долгий, трудный, требующий верности и решимости.

И этот путь начнется с меня.

Я бросил взгляд на Моник, она смотрела на меня широко распахнутыми, полными любви глазами.

— Мы должны выйти из тени прошлого и принять то, что ждет нас впереди. Должны учиться на ошибках и стремиться все исправить.

Толпа снова загудела.

Скепсис?

Сомнение?

А может, кто-то из них наконец начал видеть то, что вижу я?

— Моя партнерша права, — проговорил я. Звучало немного странно. Потому что на самом деле я был более чем готов объявить прямо сейчас: Моник — моя Хозяйка Горы.

Но она должна быть готова занять это место сама.

Я вернулся взглядом к толпе:

— Те, кто погиб прошлой ночью, заслуживают справедливости. Даже несмотря на то, что слова этих инфлюенсеров были расистскими, омерзительными и отвратительно разочаровывающими.

Несколько репортеров распахнули глаза.

Сердце застучало в бешеном ритме.

— Я не могу простить отца за ту жестокость, что он устроил прошлой ночью... но я могу понять ярость, которая охватила его, когда он прочел эти расистские высказывания.

Очень, блядь, внимательно выбирайте слова, тупые ублюдки. Иначе я поступлю хуже, чем он.

Я уставился в ближайшую камеру, взгляд жег.

— И пока я добьюсь справедливости для семей, потерявших родных, я не потерплю ни одного гребаного слова неуважения в адрес Моник.

Запоминайте. Сегодня она будет не единственной, кто говорит матом.

— Я намерен сделать Восток местом, где каждый будет чувствовать себя в безопасности и с уважением, независимо от расы. А если вам это не нравится... — я указал на ворота. — Восток открыт. У вас есть двадцать четыре часа.

Не устраивает, кого я выбрал? Тогда пошли вы на хуй.

И вдруг, Мони вздрогнула у меня под боком.

Потрясенные, репортеры стояли в полной тишине, обычно к этому моменту они уже наперебой сыпали вопросами и ехидными комментариями, но сейчас словно онемели. Переминались с ноги на ногу, бросали взгляды друг на друга, держали ручки наготове, но никто так и не сделал ни одной пометки.

— Тем не менее... сегодня — день скорби по тем, кто погиб от рук моего отца, — сказал я, и голос прозвучал с такой уверенностью, что меня самого пробрала дрожь.

Я чувствовал ярость, но и что-то еще... Я впервые за долгое, очень долгое время почувствовал себя лидером.

Вот оно.

Наконец-то я стал тем самым Хозяином Горы, которого из меня все это время хотел вылепить отец. Но, черт побери, насколько это было горько-сладко.

Я моргнул и заставил себя сохранять самообладание.

— Сегодня — еще и день надежды. Для тех, кто выжил после этих двадцати четырех часов. Надежды на то, что все изменится.

Напряжение повисло в воздухе настолько густо, что казалось, даже воздух вокруг застыл.

— Итак, — я сделал паузу, позволяя следующей фразе набрать силу, как ударная волна, — из-за поступков моего отца, Великого Хозяина Горы... через три дня состоится бой.

По толпе прокатился глухой вздох, словно над ними опустилось лезвие гильотины.

— Этот бой не ради власти. Он ради того, чтобы Восток стал местом, где каждый сможет говорить без страха перед расплатой.

Еще больше шепотов, ахов, испуганных вздохов, словно налетел шквал. Лица в толпе бледнели. Кто-то замер от ужаса, но были и те, кто кивнул с мрачной решимостью.

Они понимали, что пришла пора взглянуть в лицо тирании, прячущейся под маской власти.

Я оглядел море лиц перед собой, в каждом отражалась смесь ужаса и надежды, вызванной моими словами.

— Этот бой, — продолжил я, — за душу Востока. Слишком долго страх диктовал, как мы живем. Пришло время показать, что наша сила, не в молчании, а в смелости говорить вслух. В решимости положить конец этому.

Рука Моник мягко обвила мою талию. Ее прикосновение было легким, но в нем чувствовалась безмолвная поддержка. Я почувствовал это в самом нутре. Мы в этом вместе. Что бы ни случилось.

А теперь, время для пафоса. Надеюсь, ты смотришь, отец. Надеюсь, тебе нравится это шоу.

— Именно так, — кивнул я. — Я настолько люблю Восток, что готов пролить кровь собственного отца, лишь бы вы были в безопасности.

Слезы потекли по лицу женщины в первом ряду. Она подняла руку, словно в трауре.

— Мы не заслуживаем вас, Хозяин Горы.

— Заслуживаете, — тихо ответил я. — Но все равно... я прошу вас поддержать это ужасное решение, выйти против моего отца.

Я обвел взглядом толпу.

— Я прошу вашей поддержки... не как лидер, а как человек, который верит в будущее, где наши близкие смогут говорить свободно, не боясь последствий. В будущее, за которое мы с моей партнершей будем сражаться — плечом к плечу.

И снова, ни одного вопроса. Репортеры, обычно такие жадные до сенсаций, молчали, все еще переваривая то, что услышали. Им приходилось принять, что вот-вот начнется война с человеком, которого они всю жизнь считали незыблемой фигурой.

Это ломало привычную картину мира. Потому что все понимали: в бою с моим отцом один из нас умрет.

Вот так, отец. Хотел ты этого или нет, теперь они знают. Теперь... у них будет время подготовиться к твоей смерти.

— На этом все, — сказал я, кивнул и повел Моник прочь.

Ни одного вопроса. Похоже, у прессы случилось информационное несварение, и проглотить все это им оказалось не под силу.

Мы пошли к машине. И я чувствовал, что во мне горит яркая, неукротимая гордость за Моник. За тот путь, который она выбрала.

Я ведь даже не собирался сегодня выступать перед Востоком. Я был слишком сосредоточен на том, чтобы вернуть ее обратно. И на подготовке к бою.

Но она... она заставила меня вспомнить, что значит быть настоящим Хозяином Горы. Медленно, шаг за шагом, она делает меня лучше. Мудрее.

Да. Она — моя Хозяйка Горы. Придется обсудить эту тему сегодня ночью… подробнее.

Какими бы ни были следующие дни, она зажгла во мне искру надежды, надежды на Восток, который восстанет из пепла после зверств моего отца.

И я знал, что будет нелегко. Бой с отцом будет ожесточенным, риски — колоссальными. Но причина, ради которой мы идем на это, — правильная.

Я хочу жить здесь с Мони, счастливо и в мире.

Я отпустил ее талию и распахнул перед ней дверцу машины.

Молча, не говоря ни слова, она села внутрь.

Вот же, блядь, денек.

Я знал одно, что бы ни случилось дальше, Моник не просто выстояла. Она поднялась. В глазах всех, кто наблюдал за этим.

Будь то любовь или ненависть, Восток теперь не мог отвернуться от ее смелости. От того, как уверенно она держала в руках этот момент.

И, черт возьми, все они точно заметили, как сильно она на меня повлияла.

Моник доказывала, и им, и нам с ней, что она справится. Что она, именно тот лидер, который нам нужен.

Я запрыгнул во внедорожник и глянул на нее.

Наши взгляды встретились.

Искра. Безмолвный диалог. И в нем было больше смысла, чем в тысяче слов.

А позади... пресса по-прежнему молчала. Потрясенные до глубины костей.

Внутрь сели Ху, Дак и Чен.

Дверь автомобиля закрылась с глухим, уверенным звуком. И водитель нажал на газ.

Но в салоне — воздух был наэлектризован.

Я наблюдал за Ченом. Знал, что он вот-вот взорвется.

И это будет еще одно испытание, сможет ли Моник устоять перед натиском моего Заместителя Хозяина Горы.

Но тут... что-то отвлекло меня. Слева от машины мелькнула странная группа людей.

Что за хрень?

Они шли прямиком туда, где Моник и я только что разговаривали с прессой.

Нет. Что за хрень?

Их было не меньше тридцати. На головах, серые обезьяньи маски, топорно сделанные, с рваными краями и неровными прорезями для глаз и рта. По маскам стекала красная краска, видимо, чтобы сойти за кровь. А рты были заклеены синим скотчем, будто кто-то пытался заглушить их крик.

Прекрасно. У нас тут теперь и бунт назревает. Спасибо, папаша.

Холодок пробежал по спине.

Когда внедорожник проносился мимо этой толпы, я вглядывался изо всех сил, пытаясь разглядеть надписи на огромных красно-синих плакатах, которые они несли.

Послания были простыми. Но били в самое сердце.

На одном из плакатов было написано: «Хватит молчать!»

На другом — «Свобода слова или смерть!»

Третий гласил: «Долой Хозяина Горы и Великого!»

Чен выглянул в окно.

— Святой Боже... Нам вообще дадут передохнуть на этой неделе?! — выдохнул он.

Даже сквозь закрытые окна и расстояние, их скандирования звучали зловеще. Громкие, ритмичные, они пробирались под кожу.

Я различил строчки:

— Горы падут! Горы умрут! Свобода не только тебе, Свобода — всем!

В висках пульсировала боль.

Внутри внедорожника повисло напряжение.

Чен заметно побледнел. Его и без того натянутое состояние теперь усугубилось. Он перевел взгляд на меня:

— Это только начало, Лэй.

Напряжение стянуло плечи.

— Может, они успокоятся, когда услышат о моей схватке с отцом, — пробормотал я.

Ху держался спокойнее, но лоб его был прорезан морщинами сосредоточенности. Он уже понял масштаб происходящего — это не просто кучка недовольных. Это зачаток настоящего сопротивления.

— В любом случае, — сказал он, — мы не можем их игнорировать. Они напуганы, злятся, не знают, что будет дальше. Новость о поединке с твоим отцом... может помочь. А может и нет.

Блядь.

Внедорожник уносил нас все дальше, скандирования постепенно затихали, но их смысл продолжал гудеть у меня в голове, как отголосок грядущей бури.

Теперь я наконец-то начал постигать, что значит быть настоящим лидером — это постоянный баланс на грани, между громкими заявлениями и изматывающей борьбой за их исполнение.

Но как бы ни сложилось дальше, я знал одно: я не могу быть, как мой отец. Я должен быть лучше.

Я посмотрел на Дака, чтобы увидеть, как он отреагировал на этих мразей в обезьяньих масках.

Он молчал. Рука лежала на рукояти меча. Всегда начеку. Всегда защитник. Готов сорваться с места, если понадобится. Он ничего не сказал, но его поза говорила громче слов. Он был готов встать за Моник. За меня. Встать и сражаться, если на то пойдет.

Люблю тебя, братец.

Моник бросила взгляд на красно-синие плакаты за окном и выдохнула медленно, тяжело.

— Не переживай. И с этим разберемся, — я обнял Моник, притянул ее ближе. — Чен, выясни, кто они такие, и подумай, что мы можем сделать дальше.

Ответа не последовало. Я повернулся к нему.

Чен сверлил Моник взглядом, будто она провела все утро, давая пощечины его матери — одну за другой.

Осторожнее, братец. Если сорвешься на нее, я тебе морду набью.

К счастью, Моник смотрела на него спокойно, без эмоций. В ее взгляде читалась готовность принять любой вызов, какой бы он ни устроил.

Дак прочистил горло:

— Брат... успокойся.

Но Чен не отвел взгляда. И я понял, не успокоится. Ни хрена он не успокоится.

Моник подняла брови:

— Просто скажи, что хочешь, Чен.

Глаза у него налились бешенством.

— Просто скажи?

— Да.

— О-о-о-о... — Он начал мотать головой, снова и снова. — Не думаю, что ты захочешь это услышать.

— Вперед, — сказала Моник.

Она выпрямилась, вышла из моих объятий и скрестила руки на груди.

— Говори, что хочешь. Но будь готов выслушать и то, что скажу я.