Х.Г.П.О.

Моник

Сегодня был целый вихрь уроков о Востоке — политике и стратегии.

Каждую минуту мозг работал на пределе, приходилось учиться на ходу, приспосабливаться к чужим правилам, к чужому миру. Это было изматывающе, жестко, но с каждой новой встречей, с каждым разговором я начинала лучше понимать, насколько сложен этот Восток. И какие непростые у него люди.

Но теперь... пришло время разобраться с Ченом.

И, честно говоря, я сама не понимала, что со мной творится. Возможно, я была слишком голодна, чтобы держать себя в руках. А может, все дело в том, что сегодня утром я была чертовым заложником у Лео.

Как бы там ни было, Чен явно искал ссоры. И я никуда не собиралась отступать.

Я скрестила руки на груди и встала прямо перед Ченом, выдерживая его яростный взгляд без малейшего страха.

— Валяй, Чен. Говори, что хотел.

В его глазах вспыхнула злость, которую он едва сдерживал.

— Ты не понимаешь Восток так, как мы.

— Допустим.

— Ты приходишь сюда со своими идеями, с этим внезапным влиянием, и всерьез думаешь, что можешь все изменить за одну ночь, — он ткнул в меня пальцем. — А здесь веками правят традиции и законы, и они не поддаются переменам так просто.

— Ладно. Возможно, я действительно ни хрена не понимаю в Востоке. Но я понимаю достаточно.

Чен фыркнул и уже открыл рот, чтобы продолжить, но я перебила его:

— Из-за меня прошлой ночью погибли люди…

— Именно поэтому тебе стоит быть осторожней и заткнуться…

— Я не собираюсь молчать о мертвых детях! — рявкнула я.

— Будешь, если я тебе прикажу, — процедил Чен, насупившись. — Больше никогда не смей выступать перед прессой. Подруга «Четырех Тузов», знай свое место.

Последние слова повисли в воздухе, будто выстрел.

Он смотрел мне прямо в глаза, вызывая меня на открытую схватку, докажи, мол, что смеешь возразить.

Я приподняла брови.

— Знать свое место?

— Именно это я сказал…

— Сейчас ты огребешь, — холодно бросила я.

Чен моргнул:

— Что?

— Не смей так со мной разговаривать, нахрен.

— У меня выше ранг…

— Да плевать я хотела на твой ранг! — я уже почти вскакивала с места. — Мне не понравилось, как ты это сказал.

Чен снова моргнул, растерянный:

— Моник, во-первых, ты не можешь так разговаривать со мной как Подруга…

— Я — Хозяйка Горы… в процессе становления, — отчеканила я, глядя ему прямо в глаза.

Он открыл рот, чтобы ответить, но слов не нашел.

А Ху стоял рядом с приоткрытым ртом, будто не верил, что все это происходит на его глазах.

Дак хихикнул в стороне.

Ну что ж... я сказала это вслух. Я решила взяться за эту работу.

Слегка нервничая, я перевела взгляд на Лэя. Он смотрел на меня ровно, без всякой реакции. И мне до чертиков хотелось понять, о чем он сейчас думает.

Зато Чен... к моему удивлению, немного остыл.

— Ты кто, прости? — переспросил он, нахмурившись.

Я понизила голос:

— Я... Хозяйка Горы... в процессе обучения. Ну, типа... Х.Г.П.О… — ХГПО, — добавила я неуверенно.

Дак снова фыркнул.

Я метнула в него взгляд, он тут же затих и кашлянул в кулак.

Чен замотал головой:

— Не бывает никакой Хозяйки Горы в процессе обучения.

— Теперь бывает, — упрямо ответила я, чувствуя, как плечи наливаются напряжением. — Я решила, что останусь на Востоке. Я хочу стать Хозяйкой Горы... однажды. А значит, мне надо все понять, во всем разобраться. И у меня будет период обучения. И он начался прямо сегодня.

Лицо Чена стало каменным.

— Хозяйка Горы — это не шапка, которую надевают просто так. Типа: «О, какая милая. Надену-ка ее сегодня».

— Я прекрасно это понимаю, — отрезала я.

— Это тебе не игра.

— А я, по-твоему, шучу?

Он сузил глаза. Смотрел на меня, будто хотел прожечь насквозь, разглядеть, серьезна ли я на самом деле.

Дак вмешался:

— Моник, тут нужно голосование. Это не та должность, в которую просто вваливаешься по желанию….

— Меня уже назначил Хозяин Горы, — спокойно сказала я и повернулась к нему. — Можешь сам у него спросить.

— Я не собираюсь ничего спрашивать у дяди Лео, — Дак вскинул руки, сдаваясь. — Если ты так говоришь, я верю.

Я снова посмотрела на Чена:

— Назначение Хозяина Горы приравнивается к пяти голосам.

Чен нахмурился:

— Наверняка дядя Лео сообщил тебе об этом по пути к воротам.

— Так и было, — кивнула я.

— И что еще он тебе сказал? — прищурился Чен.

— Не твое дело.

— Он держал тебя в заложниках.

— Держал.

— А теперь вы, значит, лучшие друзья?

— После сегодняшнего… я его понимаю, — тихо сказала я.

В тот момент я почувствовала, как по коже пробежал холодок от взгляда Лэя, жесткого, почти ощутимого, как будто он не просто смотрел, а дотрагивался.

Я обернулась к нему.

Лицо оставалось непроницаемым. Никаких эмоций. Ни малейшего намека на то, что он чувствует.

Черт. Ну и что у тебя в голове? Ты злишься, потому что я теперь нормально общаюсь с твоим отцом? Или ты, наоборот, переживаешь? Что это вообще? А главное... что ты скажешь, когда узнаешь про чайную церемонию завтра?

Чен перехватил мое внимание:

— Без обид.

Я закатила глаза и повернулась к нему. Я уже знала, что сейчас он вывалит все самое обидное.

— Что на этот раз, Чен?

— Дядя Лео убил твоего отца, а тебе будто плевать. Что теперь важнее — власть, деньги и жить в этом дворце, чем преданность родному отцу?

Я вздрогнула:

— Пошел ты. Это вообще не так, и ты это знаешь…

— Неважно. Как только Восток узнает, что дядя Лео убил твоего отца, такие вопросы будут сыпаться на тебя постоянно…

— Но от тебя я ожидала большего, Чен! Ты был там, когда я стояла на крыше и хотела спрыгнуть после его смерти! — Я ткнула пальцем в воздух между нами. — Так что не смей мне втирать эту хрень…

— Я буду говорить, что захочу, Подруга Четырех…

— Я — ХГПО! — громко заявила я.

Дак тут же прикрыл ладонью рот, пытаясь сдержать смех, но делал это так отвратительно, что стало только хуже.

И тогда, наконец... заговорил Лэй:

— Что заставило тебя передумать со вчерашнего дня?

Я сглотнула:

— Это долгая история.

— У нас есть время, — спокойно ответил он, пристально вглядываясь в мое лицо. — Но независимо от решающего голоса моего отца, мы должны обсудить, почему ты вдруг так резко изменила курс. И, к сожалению, сделать это придется при моем главном совете. Потому что, в конце концов, я всегда могу наложить вето на голос отца.

Только попробуй.

Я едва не выпалила в ответ, что еще вчера он, черт возьми, лежал в постели и чуть не умолял меня стать его Хозяйкой Горы и жить с ним во дворце.

Но я знала — это ничего не изменит.

И все же… он явно хотел понять, что такого произошло между мной и его отцом, что я так резко изменила мнение.

Как им это объяснить? Это слишком… черт побери, слишком много всего.

Чен кивнул:

— Согласен с Лэем. Нам нужно объяснение.

— Ну что ж… начнем с одеколона моего отца, — выдохнула я. — Именно с этого все началось.

Лэй удивленно распахнул глаза:

— Одеколон твоего отца?

— Когда я была маленькой, у него было два флакона, которых мне никогда не позволяли касаться. Он держал их на верхней полке в шкафчике ванной, как сокровища. — Я опустила руки на колени. — Один, из прозрачного стекла, с теплой янтарной жидкостью внутри и изящной надписью на этикетке. А второй, темный, почти черный флакон, с острыми гранями… и его этикетка еле читалась при тусклом свете, будто это был какой-то секрет.

Чен скривился, не понимая:

— И какое отношение эти два флакона вообще имеют к…

— Тихо, пусть говорит, — твердо сказал Лэй, не сводя с меня глаз. — Продолжай, Мони.

— Я обожала первый одеколон отца. Он пах свежим цитрусом и сандалом, с легкими нотками лаванды. — В этот момент я почти почувствовала тот аромат. — Когда он обнимал меня перед работой, запах оставался на моей одежде, и…

Улыбка скользнула по моим губам, неожиданная и теплая:

— И… эм… в школе я иногда нюхала рубашку и начинала улыбаться. Будто это был невидимый плащ, защищающий меня от всего плохого в мире.

Я слегка кивнула, словно подтверждая самой себе:

— Он всегда пользовался ими, даже когда шел в церковь.

Лэй приподнял брови:

— А второй?

— Он обжигал нос. — От одного воспоминания я обхватила себя руками. — Там был… такой мускусный запах, с горечью. Будто взяли неспелый фрукт, забыли его на жаре, а потом добавили крепкие пряности.

Пока я говорила об этом тяжелом запахе, он будто начал оживать в воздухе — плотный, темный, словно туман, закручивающийся перед самым моим лицом.

Хватит. Не делай этого снова. Это не по-настоящему. Помни. Этого запаха здесь нет.

Но он все равно вползал в память, впивался в горло, скручивал желудок.

— Мой отец пользовался этим одеколоном, когда исчезал на часы. — Я покачала головой. — В детстве я вообще не понимала, что происходит. Мама волновалась… злилась… особенно в те ночи, когда он вообще не возвращался домой. Иногда по несколько дней.

Я сглотнула.

— Я тогда не знала, что все дело в бабах и азартных играх. У нас в семье никто не говорил об этом вслух. Мама молчала. Отец — тоже. И… это молчание передалось нам, дочкам. Мы не задавали вопросов. Просто сидели в этой тишине.

— Папа. Мама. Сестры. Я. Не выносимая тишина.

Этот чертов запах снова навис над головой, просочился в нос, давил, душил. Не давал дышать.

— Потом мама забеременела моей младшей сестренкой, Тин-Тин… и отец перестал пользоваться тем одеколоном. Снова была только работа и церковь. Тогда он снова стал носить тот, хороший запах. — Я бросила на Лэя грустную улыбку. — Я выросла, уехала учиться. Все шло нормально, пока… мама не заболела раком.

Глухая боль сжала грудь изнутри.

Блядь. Почему я вообще начала с этого? Зачем вообще заговорила об этом сраном одеколоне?

Я сидела в оцепенении, сама не понимая, куда веду этот разговор.

Лэй положил свою большую ладонь на мою.

— А потом?

— Джо позвонила и попросила вернуться домой. Сказала, что отец плохо справляется с уходом за мамой. — Я разжала объятие, в котором держала саму себя, и сжала руку Лэя крепче. — Я вернулась, думала, останусь на месяц-два… ну… возьму академический отпуск, но…

Дак, Ху и Чен смотрели на меня, как на телевизор.

— Что? — спросил Лэй.

— Папа снова начал пользоваться тем сраным одеколоном — тем, отвратительным. — Я отвернулась к окну и стала смотреть, как за стеклом мелькают улицы Востока. — Мы готовили ужин, смеялись, сидели всей семьей за столом, и все было… хорошо. А потом… папа шел в душ, надевал красивые вещи и выливал на себя этот вонючий одеколон, ломая к черту все. Он не давал нам быть счастливыми… быть красивыми.

В груди будто что-то сжалось, все то горе, которое я столько лет пыталась вытолкнуть из себя, вернулось одним ударом.

Блядь.

Мой взгляд скользил по богатым оттенкам синего, покрывавшим каждый угол. На ветру трепетали флаги и баннеры с символами и письменами. С дверей и балконов свисали фонари — яркие, цвета индиго.

Через приоткрытое окно в салон проникал тонкий запах благовоний… но даже он не мог перебить зловоние отцовского одеколона, которое все еще въедалось в меня.

— Потом это стало происходить каждую пятницу. — Голос был ровный, но внутри все горело. — Он обливался этим одеколоном и мчался в казино к своей новой бабе… а возвращался только в воскресенье вечером — усталый, пустой, без гроша.

Я крепче сжала руку Лэя.

— Я ничего не говорила маме. А что бы я сказала? Дочь — взрослой женщине. Жене. Она ведь все видела и знала. Но молчала. А я молчала вместе с ней.

Каждый раз, как он уходил… в квартире оставался этот мерзкий запах. И сколько бы я ни драила, сколько бы ни проветривала — он никуда не уходил.

Я продолжала смотреть в окно. Смотреть вперед. Потому что повернуться к ним… я просто не могла.

Куда ни глянь, повсюду оттенки синего. От насыщенного королевского до прозрачного, почти небесного. Вся улица дышала этим цветом.

— Так все и началось… — проговорила я. — У отца был свой ритуал. И у меня — свой. Он уходил по пятницам, пропитывая всю квартиру своей вонючей дрянью. А по субботам с утра я брала ведро, швабру, и целый день вычищала из дома его запах.

Я стиснула зубы.

— Окна настежь, сквозняки, тряпки, ничего не помогало.

Мы ехали по улицам Востока, мимо лавок, храмов, уличных алтарей, спрятанных в переулках и под вывесками.

— А потом он просто… не вернулся. — Я пожала плечами и посмотрела на Лэя. — Сказал себе «да пошло оно все», и все. Ни разговора с мамой, ни «прощай». Просто оставил на полке в ванной тот сраный одеколон. Как будто эта вонь должна была нас прокормить и согреть.

Все молчали. А я мысленно вернулась к тому дню, когда по-настоящему поняла: отец не вернется. Прошел уже месяц. Я все уже точно знала, Сноу сказал, что накануне он был в их казино-баре. Смеялся, пил, и вешался на какую-то бабу.

Остаток дня я провела на коленях, оттирая кухонный пол до блеска.

Мама, обессиленная от новых таблеток, смотрела на меня усталыми глазами:

— Запаха нет, детка. Это все у тебя в голове.

— Я остановлюсь, когда перестану его чувствовать.

— Мони… пожалуйста… — она закашлялась. — Иди отдохни. У тебя завтра работа—

— Мам, нам реально надо отвести Мони к какому-нибудь психотерапевту или типа того, — ввалилась Джо, закатив глаза и раздраженно цокнув языком. — Ты загоняешься, Мони. Я вообще ничего не чувствую.

— А я чувствую. — Голос сорвался, но я не отступала.

Я отогнала это воспоминание прочь.

— Без отца нам нужны были деньги. Вместо того чтобы возить маму в больницу, я пошла работать на куриную фабрику. А Джо раньше уходила из школы, чтобы отвезти ее на процедуры. Она с трудом окончила тот год.

Тварь. Ты хотя бы мог отвезти свою жену в больницу.

— Все это время я думала, что мама умерла, так и запомнив ту вонь от твоего сраного одеколона. — Глаза защипало. — Но сегодня я узнала, что…

Лэй подался вперед:

— Что ты узнала, Мони?

— Я узнала, что в последние месяцы она успела вдохнуть аромат сада твоей матери. Всех этих красивых, благоухающих цветов. Она была на Востоке… увидела «Цветок лотоса»… и улыбнулась.

Слезы потекли по щекам.

— Ради этого… я буду стоять за Восток до конца.

Лэй, нахмурившись, переваривал мои слова, потом пробормотал:

— Моя мама знала твою?

Я кивнула, вытирая слезы с лица:

— Лео показал мне целый фотоальбом с их фотографиями…

— Нет, — покачал головой Чен, в полном недоумении. — Это невозможно. Я лично составлял еженедельное расписание тети Цзин для службы безопасности. У нее почти не было встреч…

— А на фотографиях они вместе. Смеются, отдыхают. Даже ты, Лэй, есть на одной. — Я снова провела рукой по щеке, смахнув остатки слез. — Мать Лэя возила мою на ярмарку, на пляж, в сад возле «Цветка лотоса»…

— Подожди. — На лице Лэя отразился шок. — Ты говоришь о миссис КиКи? Это единственный человек, с кем моя мама проводила время в последние годы.

Дак закивал:

— Должно быть миссис КиКи. Теперь я даже вижу в тебе что-то общее с ней.

Слезы снова побежали по щекам.

— Мама рассказала вам ее прозвище? — я всхлипнула. — Бэнкс начал звать ее так, когда ему было три, он не мог выговорить Киана.

Чен провел рукой по лбу:

— Та самая больная женщина, которая стала лучшей подругой тети Цзин. Та, из-за которой… тетя потом впала в депрессию, когда…

Лэй договорил за него:

— Когда она умерла. Я помню тот месяц. Мама почти не выходила из сада. Сидела в одном и том же месте, глядя в одну точку. На цветы. И все.

В салоне наступила тишина. Только тихое гудение мотора да приглушенный шум улиц Востока за окном.

Господи.

Мы все сидели, погруженные в свои мысли, переваривая то, что только что узнали.

А потом Чен произнес:

— Ну… это действительно все меняет.

Ху кивнул:

— Теперь я понимаю, почему дядя Лео выбрал Моник. Или, по крайней мере, начинаю понимать.

Глаза Лэя налились влагой:

— Где сейчас альбом?

— В «Цветке лотоса». Я уронила его, когда Лео приставил мне к горлу лезвие. — И тут меня осенило. — Черт. Нам надо вернуться еще и за моими фрейлинами. Я оставила их там.

— Скажи водителю, пусть едет в «Цветок лотоса», — голос Лэя был хриплым. Он все еще сдерживал слезы.

Это из-за мысли о его матери?

Или мои слезы тронули его?

Тем временем Чен выпалил:

— Ты оставила кого?!

— Моих фрейлин.

— Какого хрена ты вообще успела обзавестись фрейлинами?

— Тетя Сьюзи и тетя Мин…

— Нет, — Чен замахал пальцем. — Только я могу назначать фрейлин.

Я пожала плечами:

— Ну, тогда тебе придется утвердить тех, что уже есть. Потому что мне нравятся только они. И точка.

Чен схватился за грудь:

— Вы меня, блядь, сведете с ума.

Я перевела взгляд на Лэя:

— А что с твоими тетями? Я видела, как их выводили из «Цветка лотоса».

— Они в подземелье дворца. Тридцать дней.

Я разинула рот:

— Что?! Нет. Ты должен их отпустить.

— С какой стати?

— Потому что они… мои наставницы. — Я снова пожала плечами. — А ХГПО, как ты понимаешь, без наставниц никуда.

Чен громко застонал и откинулся назад, будто я только что объявила ему войну.